Михаил Чехов. Осень... мои любимые книги

Кстати, Михаил Чехов нашему Антону Павловичу, который родился в Таганроге и всю жизнь поддерживал связь с этим городом, -  племянник, - сын старшего брата - Александра. Михаил родился 1891 году. Он стал одним из величайших актеров Русского театра. В 1928  году Михаил покинул СССР. Однако за рубежом он не  сразу нашел свое место. Европа не оправдала его надежд, его маршрут пролег через несколько европейских столиц. Берлин, Вильнюс, Лондон, - вот не полный перечень городов, где искал признаки Свободы русский актер. Однако конечным пунктом этого путешествия стала Америка, Голливуд. В Голливуде Михаил Чехов был номинировали на  «Оскар» за роль в категории «Лучший актёр второго плана» (1946)в фильме Альфреда Хичкока Завороженный. В том же году Михаил стал стал членом Академии кинематографических искусств. Но главное, что сделал русский актер в Америке - он открыл Школу Актерского мастерства, создав свой, революционный метод обучения. Между прочим, эту школу прошли такие известные актеры, как Аль Пачино, Клинт Иствуд,  Мэрилин Монро, Марлон Брандо, Роберт де Ниро...
Здесь представлен только один рассказ Михаила Чехова.  (Сборник рассказов Свирель) М., «Московский рабочий», год издания - 1969
 Я люблю этот рассказ. На мойвзгляд, это хороший материал для короткометражного фильма, который вполне мог бы получиться у студентов ВГИКа. Итак, Михаил Чехов. «ОСЕНЬ».

   

   Марья Петровна возвратилась с телеграфа и, усталая, села за ужин. На дворе шел дождь, было холодно и неуютно, и осень уже так надоела, что казалось, ей не будет и конца. В эти дни Петербург представлялся ей унылым, построенным на безнадежном месте, она чувствовала себя в нем одинокой и затерянной и сильно скучала по провинции, где так много деревьев, столько простора, такой белый снег зимою... Когда она поднималась к себе, лестница была освещена и слышны были звуки рояля и танцев. Это у ее хозяев, у которых она снимала комнату, был журфикс. Марья Петровна любила эти журфиксы, потому что чувствовала себя в такие ночи не совсем одинокой, и ей было приятно, что не все еще в доме спали. Проходя через переднюю, сплошь увешанную пальто, она услышала, как кто-то в зале воскликнул:
   -- Господа, давайте играть в фанты!
   Танцы тотчас же прекратились, задвигали стульями, и слышно было потом, как то и дело, вероятно после каждого вынутого фанта, раздавался всеобщий громкий смех. Вошла горничная принять посуду и приготовить постель: за гостями не успела раньше.
   -- Что, Настя, весело? -- спросила ее Марья Петровна, кивнув головою в сторону доносившегося смеха.
   -- И-и, барышня, -- отвечала Настя. -- Куда уж нам веселиться! Наше с вами дело осеннее!
   Настя тоже была девицей лет под сорок, тоже, по-видимому, одинокой. Марье Петровне хотелось поболтать, не быть одной, и ей стало жаль, что горничная собиралась уже уходить.
   -- Настя, отчего вы не вышли замуж? -- спросила она ее.
   Настя посмотрела на нее и просто отвечала:
   -- Никто не взял, барышня, оттого и не вышла.
   -- Неужели у вас не было женихов?
   -- Мало ли женихов, да никто без приданого не брал! Кабы приданое было, то разве бы я так по чужим людям трепалась? За первого бы пошла!
   -- А любовь?
   -- Да что любовь! -- усмехнулась Настя. -- Это только в вашем сословии все про любовь да про любовь. А в нашем хороший человек, да не пьяница, да добрый -- вот тебе и любовь! А я на вас все не надивлюсь, барышня, отчего это вы-то засиделись в девках?
   За стеной снова заиграла музыка и снова затанцевали, и эта близость чужого счастья располагала к мечтам и к воспоминаниям о прошлом. Марье Петровне было весело с Настей и хотелось поговорить хоть с ней, отвести душу, чтобы потом, быть может, долго краснеть за свою откровенность. Она прошлась по комнате и, чувствуя, как почему-то запылали ее щеки, стала гладить по ним руками.
   -- Отчего я не вышла замуж? -- отвечала она. -- Не пришлось, Настя! Были и женихи, а не пришлось. Сватался один офицер, но тогда я была еще молода и отказала ему. А потом умерла моя мать, и отец увез меня жить в деревню. Ах, Настя, какая это была грустная, тяжелая жизнь! Хозяйство, вечные страхи за урожай, копеечные дрязги и запись мелких, ничтожных расходов! Иногда стояли чудные вечера, пели соловьи, но так, бывало, умотаешься по хозяйству за день, что и не знаешь, как доберешься до постели. Отец мой был больной, и у нас никто не бывал, кроме учителя да попа. Так моя молодость и проходила даром. И бывало, когда доносились к нам в усадьбу пение, игра на гармонике и веселый смех деревенской молодежи, -- ах, милая, как мне хотелось тогда сбросить с себя всю эту обузу дела, позабыть, что я барышня, пойти на деревню и тоже стать в хоровод -- и жить, жить хоть этой мужицкой, но человеческой жизнью! А когда я вырвалась из усадьбы, мне уже было немало лет...
   -- Chaine des dames! -- раздалась за стеною команда дирижера, и слышно было, как позвякивали офицерские шпоры. -- Arretez!
   -- Вместе с отцом мы переехали на юг, -- продолжала Марья Петровна, -- к морю. Его плеврит перешел в чахотку. Я ухаживала за ним, как сиделка, и целые дни проводила около него. Усадьбу продали, сверх банковского долга выручили только самые пустяки, и те годы моей молодости, Настя, которые я прожила в усадьбе, так и остались не нужные никому. Мы наняли жалкую меблированную комнату, воздух у нас был пропитан запахом лекарств... но и здесь, голубушка, сквозь эту хмурую обстановку больничной жизни к нам проник луч радостного света. С дальнего севера приехал один господин и... сделал мне предложение.
   -- Ну и что же? -- спросила ее Настя с интересом.
   -- Разве я могла бросить больного отца? -- отвечала Марья Петровна. -- Мы должны были жить на юге, а ему надо было уезжать на север.
   Настя сделала большие глаза, хотела было что-то ответить, но в это время из прихожей ее позвали:
   -- Настя, иди же накрывать на стол!
   Горничная спохватилась, выбежала из комнаты, и Марья Петровна осталась одна. Она села за стол, подперла руками виски и стала вспоминать.
   Бурное, серое море, тяжелые облака нависли над горами, и на вершинах лежит снег. Марья Петровна стоит на балконе и старается разглядеть в бинокль, когда будет отчаливать от пристани пароход. Он долго борется с волнами и, наконец победив их и выпустив массу черного дыма, выходит в открытое море. На нем -- ее последняя надежда... Она провожает его до тех пор, пока он не скрывается за лиловым мысом, и ей делается так грустно-грустно... Теперь ей уже никто больше не сделает предложения!
   Но вот и весна. На кладбищенской церкви, на горке, звонит колокол. Поют певчие. Ее отца выносят вперед ногами и под кипарисами закапывают в могилу. Она одна-одинешенька на свете!
   Она идет по набережной и вдруг неожиданно встречает свою гимназическую подругу. Боже мой, как они обе переменились! Около подруги -- две девочки, ее дочери. Когда Марья Петровна знакомится с ними, они делают реверанс. Если бы она вышла тогда замуж за того офицера, то, быть может, и у нее были бы теперь такие же славные дети и она не была бы так одинока, как сейчас.
   И ей страстно захотелось вдруг стать матерью, иметь семью, много детей, хлопотать для них, обшивать, учить с ними уроки...
   Она обнимает девочек, жадно их целует, прижимает их к сердцу, а они смотрят на нее большими глазами и не знают, как им отнестись к этой бурной, неожиданной ласке.
   -- Ах, Маруся! -- говорит Марье Петровне подруга. -- Поверь мне, главное в браке не муж, не роман, а дети! Я не знаю, что бы я делала без детей.
   ...За стеной перестали танцевать, и где-то вдали, должно быть в другой комнате, запели хором. Марья Петровна насторожилась, чтобы лучше расслышать, но слова едва до нее долетали. Что-то знакомое, отдаленное, что-то такое, что она слышала еще во дни молодости, когда тоже была счастлива, и что заставило и теперь радостно забиться ее сердце. Какая досада, что не слышно слов!
   Она вспомнила, что дверь из хозяйской гостиной выходила в коридор и что в коридоре теперь, вероятно, гораздо слышнее. Она встала, прошла на цыпочках через переднюю, в которой, теперь было темно, тихо отворила дверь в коридор и стала прислушиваться.
   Вдруг кто-то прошел в переднюю. Звенели шпоры, и слышно было, как шуршало шелковое платье. Поравнявшись в темноте с Марьей Петровной, офицер взял свою даму за руку и нежно-нежно, как можно говорить только один раз в жизни, стал уверять ее в своей любви.
   -- Будьте моей женой, -- сказал он и поцеловал ей руку. Она отдернула от него руку и резко и отрывисто проговорила:
   -- Нет!
   Марья Петровна почувствовала, как вдруг слезы подкатили ей к горлу, как застучало у нее в висках, ей мигом представилась вся ее жизнь и стало невыразимо жалко не его, этого отвергнутого, влюбленного офицера, а ее, эту незнакомую ей девушку, которая так нерасчетливо отнеслась к тому, что посылала ей судьба. Глупая! Любовь придет и пройдет, но вместо нее останутся дети, это дар божий, который наполняет женщине жизнь и делает ее счастливой!
   И, не в силах сдержаться, Марья Петровна высунулась из-за двери и громко закричала:
   -- Соглашайтесь! Соглашайтесь!
   А потом она вбежала к себе в комнату, заперла за собою дверь и, схватившись обеими руками за грудь, в волнении заходила по комнате.
   "Что я наделала! -- ужаснулась она. -- Что я наделала!"
   Ей было стыдно, и в то же время что-то подсказывало ей, что если у человека и у животных право первому говорить о своей любви принадлежит мужчине, то в этом есть своя правда, та самая правда, как и в том, что в детях для матери счастье больше, чем для отца. И теперь, когда для нее уже нет впереди никакой надежды, она отлично понимает, что, отталкивая от себя признание мужчины, девушка грешит против этой вечной правды и против всей своей жизни впереди.
   "А если девушка не любит?" -- вдруг встрепенулась Марья Петровна.
   Но теперь, с высоты ее тридцати четырех лет, в эту минуту ее полного одиночества на свете, этот вопрос показался ей мелким и незамысловатым, как в молодые годы кажется нам незамысловатой вся предстоящая нам жизнь впереди.
   А рядом по-прежнему пели хором, и никому не было дела до телеграфистки и до слез, катившихся у нее по щекам. Вместе с нею плакало и грязное петербургское небо, и слезы его текли по стеклам единственного окна в ее комнате, выходившего на двор.
   "И-и, барышня! -- звучала у нее в ушах фраза Насти. -- Наше с вами дело осеннее!"
   Марья Петровна упала головою на подушку и горько заплакала.
   -- Осень! Осень! -- всхлипывала она. -- А впереди -- одинокая, безнадежная зима!..