Девочка с зелёными волосами. Гл. 18

                Глава 18.

Вверх по течению от моста с медузами был перекинут через реку ещё один мост, пошире. Около него сгрудилась стая уток. Они с кряканьем, опережая друг друга, гонялись за кусками булки, которые кидал им с моста полный, румяный мальчик. Он с важным видом отщипывал куски от длинного батона, и широко, неумело, по-детски размахнувшись, бросал их в воду. Мальчик старался попасть в сторону от стаи и смеялся, наблюдая, как водоплавающие дружно бросались наперегонки к упавшему куску.

- Это кряквы. Цветастые – селезни, коричневые - уточки, - объяснила старшенькая.

У селезней были зелёные головки и переливающиеся таким же изумрудно-металлическим блеском шейки. Казалось, что на птиц были натянуты сверху облегающие, изумрудные капоры, из которых торчали только длинные, плоские, жёлтые клювы и сверкали чёрные бусинки глаз. Снизу капоры были оторочены белой каймой, отделяющей горлышки птиц от коричневых слюнявчиков и сереньких спинок. По всей длине шоколадно-чёрных, сложенных крыльев селезней, тянулись светлые полоски. А из-под крыльев выглядывали оборками синие перья, так называемых, птичьих зеркал. Дополняли карнавальное убранство самцов белые, коротенькие хвосты.

Уточки с такими же плоскими, но серенькими клювиками, в невзрачном, коричневом в крапинку оперении, выглядели рядом со своими кавалерами сущими скромницами. Они были мельче селезней и постоянно проигрывали в борьбе за брошенную с моста еду.

- Вот он - подлинный нарцисс, - глядя, как разукрашенный селезень выхватил булку прямо изо рта зазевавшейся уточки, да ещё и сердито крякнул на неё, молвила старшенькая. – Всё в жизни одинаково, что среди водоплавающих, что среди людей, - вздохнула она. -  Когда им надо, эти самцы в лепёшку разобьются – и перья распушат, и корм самочке притащат. А когда добьются своего, ничего от них уже не получишь. Хорошо, если не обдерут нас, бедных девочек, будто липку, не вырвут кусок изо рта, как этот селезень у уточки.

- А чего эти нарциссы добиваются от нас, бедных девочек? – спросила Русалочка.

- Вырастешь, узнаешь. Вообще-то со времён античного Нарцисса многое изменилось, - решила всё-таки пояснить свои слова старшенькая. -  По легенде Нарцисс, сын речного бога и нимфы - главный красавец античности. Люди осуждают его. А по мне, так безобиднейшее существо. Ну да - никого не любил, любовался собой и умер от этой своей любви, превратившись в цветок. Но кому он мешал? В упор не хотел видеть воздыханий обожавших его античных богинь. Тоже понятно - кому они нужны, эти дебелые красотки? Ну, не ответил взаимностью нимфе Эхо, воспылавшей к нему дикой страстью. И что? В чём его вина, что она так иссохла по нему, что с горя от неё остался один только голос? Античный Нарцисс безобиднейший эгоистик, цветок. Вот современные это да - монстры!

- Тоже умирают от любви к себе?

- Если бы! - засмеялась старшенькая. - Хотят, чтобы умирали другие. Так были бы ещё красавцы, как тот, легендарный Нарцисс. Куда там! Охмуряет такой дон жуанчик девчушку, у самого ни кожи, ни рожи - одно самомнение. Но выступает гоголем, танцы с саблями и с бубнами изображает. Перья распушит, в клювике торты, пирожные, мороженые всякие, духи, букетики таскает. Ни дать ни взять – селезень, когда он уточку свою обхаживает. Ну или клушу - индюк. А когда девочка привыкнет, привяжется к этому индюку, он сразу отползать от неё начинает - дело, он считает, сделано. Бывает даже обижать, оскорблять пытается.

- Так может бедным девочкам не надо привязываться к этим индюкам?

- А ты попробуй устоять. Если сто знаков внимания, цветы, рестораны, излияния на коленях, и руки поцелуями облизанные. И вот, когда ты ощутишь себя почти его половинкой, когда посчитаешь, что превратилась с ним чуть ли ни в одно целое, сразу охладевает, начинает чураться тебя, избегать - резать начинает по живому. Ты даже не представляешь, дружочек, как это больно, когда режут по живому! И делают они это медленно, с удовольствием, с чувством, с толком, с расстановкой. Наблюдая, как ты корчишься. Напитываются, насыщаются твоей болью. А потом и вообще добьют - улизнут к другой.

- А если попробовать самой улизнуть, раньше его?

- Куда ты денешься, глупенькая? Ведь ты уже его половинка. От себя не убежишь. Вот время – оно да, лечит. От полугода до трёх лет.

- Так долго?

- У некоторых даже дольше. И весь этот промежуток надо как-то жить с незаживающей раной. Они ведь ещё и возвращаться пробуют. И так искренне притворяются: мол, всё понял, осознал – ты единственная и неповторимая. Лицедеи! И если не устоишь - конец. Так и будут мотаться туда-сюда. Здесь многое зависит от того, сколько он ещё при ухаживаниях успел тебе напакостить. Если были звоночки, уже тогда обнаружил свою гнилую натуру, бывает проще. Начинаешь вспоминать, плакать…

- А им-то самим при расставании не больно?

- Этим-то? Самовлюблённым! – расхохоталась старшенькая. – Ты шутишь? Они уже рождаются дохлыми - без чувств. Даже когда изображают пылкость, внутри ледяные. Страшные существа. И впрямь – после них может остаться в душе только эхо. Их не разжалобить ни мольбами, ни рыданиями. Даже если у них на глазах попытаешься свести счёты с жизнью, будут наблюдать как за спектаклем. И даже будут кичиться потом, мол, из-за меня девочка вены себе вскрывала стеклом. Ну, или бритвой.
В это время раздалось громкое бульканье – недалеко от сестричек в воду плюхнулся камень.

- Лыбки, лыбки! Больсые лыбки! – послышался голос полного мальчика. – Мама, иди сюда! Больсые лыбки! Они похозы на зенсин! Только с хвостами! И волосы как водолосли зелёные!

- Где, где женщины с хвостами?

Мама вместе с любопытными подругами, болтавшими до этого в сторонке о чём-то важном, поспешила к ограде моста. И ажурное перильное ограждение, через которое просвечивало небо, быстро заслонилось цветастыми юбками и платьями. На фоне этих красочных подолов, чугунные звенья перил, соединённые стойками ликторских пучков, отделанные растительными узорами и круглыми, прозрачными античными щитами на скрещенных копьях, стали казаться ещё легче, изящнее и даже веселей.

Вслед дамами посмотреть на хвостатых женщин стали собираться и мужчины. Да и мальчик уже сжимал в кулачке следующий камень. Почему у этих румяных мальчиков всегда припасены камни? Им даже не приходится бегать, искать их, они обязательно находятся у них в карманах, под рукой.

Пришлось сестричкам срочно прятаться под зелёную, украшенную овальными венками и небольшими, позолоченными масками львов, арку моста.

- Они сейчас выплывут с другой стороны! – кричали, бегая поперёк моста и стараясь высмотреть сестричек в длинных, колеблющихся по течению водорослях, собравшиеся зеваки.

Под аркой было темно и тихо, но пути бегства для сестричек были отрезаны.
Неожиданно их выручила парочка серых ворон. До этого они завистливо наблюдали с перил за кормлением уток, взлетая с испуганным криком на каждый взмах кидающей булку ребячьей руки, и тут же возвращаясь на место. Серые хищницы соображали - как бы им ухватить лакомство? Внизу дрались за еду крупные алчные водоплавающие, вырвать пищу вверху из рук мальчика тоже было невозможно. И они решили, что надо исхитриться и попробовать поймать кусок на лету. Но только парочка пришла к такому умозаключению, как со всех сторон сбежались на зов мальчика ротозеи, вынудив ворон с гневным карканьем подняться с перил в воздух.

Но тут воронам повезло. Маленький толстячок, решил видимо всерьёз заняться выслеживанием и ловлей «лыбок». Он подбежал, пыхтя, к гранитной тумбе с краю моста, и приподнявшись на цыпочки, положил на неё отвлекающий его от новых забот батон.

На гранитных основаниях по четырём углам моста возвышались чугунные фонарные торшеры. Они состояли из связок пик, с позолоченными стяжками в виде цветочных венков, и щитов с масками львов на коротких мечах-гладиусах, также перехватывающих древки. Шестигранные стеклянные фонари висели на поддерживаемых волютами стрелах с позолоченными наконечниками и оперением. Торшеры увенчивались сверкающими золотом, с расправленными крыльями, двуглавыми орлами.

Однако воронам не до было дела до художественных изяществ и красот моста. Они опустились на дальний от батона край тумбы, и осторожно, бочком-бочком приблизились к нему. Поняв, что хозяину пищи сейчас не до них, они от радости забыв об осмотрительности, вскочили на батон, и начали яростно клевать лакомство. Батон был городской – длинный, чуть солоноватый, с корочкой сверху и пышный внутри – он очень понравился воронам. Однако их, как и всех воришек, сгубила жадность. В какой-то момент вороны, видимо подумав об одном и том же, переглянулись, и схватив батон за края, одновременно поднялись в воздух. Пернатые решили утащить его куда подальше. Но в полёте они потянули груз в разные стороны и уронили его в воду.

Пир у ворон закончился. Но он начался у крякв. Вся стая мгновенно сгрудилась сплошной, серо-коричневой, шевелящейся и радостно галдящей массой вокруг плывущей булки.

А на мосту раздался рёв. Мальчика потребовал от мамы и от всей собравшейся толпы бежать вслед за батоном вдоль реки и попытаться выловить его из воды. И сам первый, пыхтя, поспешил к набережной.

Сестрички всё это время сидели смирно, стараясь ничем не обнаружить себя.  Но поняв, что людям сейчас не до них, осторожно выплыли с другой стороны моста и направились под водой дальше.