Ночной гастроном

Бывают ночи, когда сон не приходит не потому, что ты его не зовёшь, а потому, что он сам не хочет идти к тебе. Он стоит где-то за окном, за плотной шторой дождя, и смотрит на твоё освещённое окно, как смотрит случайный прохожий на чужую, незнакомую ему жизнь. А ты сидишь на кухне, при свете одной лампы, и понимаешь, что остался один на один с самим собой — и это не страх, а скорее тихое удивление перед тем, как много в тебе всего, о чём ты днём не успеваешь подумать.

Второй час ночи. За окном — город, притихший, притворившийся спящим. А на столе — чашка кофе, уже остывшего, но всё ещё пахнущего, и баночка йогурта, белая до невозможности, как первый снег на чёрной земле. Куриные бёдра в чимичурри лежат на блюде, разбросанные небрежно, словно их кто-то оставил в спешке, а может быть — нарочно, чтобы они выглядели как часть большой, незавершённой композиции. В их позе есть что-то человеческое: усталое, чуть печальное, но не лишённое достоинства. Хлеб рядом — золотистый, тёплый ещё, с хрустящей корочкой, которая помнит жар печи.

Я ем не потому, что голоден. Я ем потому, что нужно чем-то заполнить эту пустоту, которая образуется в человеке, когда он остаётся один в поздний час. Желудок тяжелеет, и это тяжесть не неприятная — она как якорь, который держит тебя на месте, не даёт унестись в те края, где мысли становятся слишком громкими. Икота подступает тихо, почти нежно, и я ловлю себя на мысли, что это единственная музыка, которая сейчас уместна. Не симфония, не джаз — простое, физиологичное, человеческое.

А потом, когда тарелка пустеет и кофе окончательно остывает, приходит она — мысль о той, которую любишь. Не о той, что рядом, а о той, что далеко, или о той, что была, или о той, что только могла бы быть. Она приходит без стука, садится напротив, и ты смотришь на неё, как смотришь на старую фотографию: знаешь каждую черту, но не можешь вспомнить, как звучал её голос. Одиночество гастронома — это не одиночество тела, это одиночество души, которое не залить ни соусом, ни вином, ни даже самой вкусной едой на свете. Сытость остаётся, а тепло — нет. Тепло уходит вместе с ночью, и ты знаешь, что завтра всё повторится снова.