Тени безумия. Часть 9. Грань

— Мам, ты не будешь сердиться?

Нина не хотела — но порой это было так легко… Она задерживала дыхание, стоило злобе острыми зубами впиться ей в шею, в руки, в кожу головы. Она напоминала себе, что её мать, любившая порой в порыве гнева распускать руки, не воспитала из дочерей ни одного хорошего человека.

И как можно злиться на это дитя? Виновата ли она в том, что появилась на свет? В том, что Нина сама решила её оставить?

— Не буду, малыш, — «постараюсь», хотелось сказать, но Нина не сказала. Она не хотела показывать себя перед нею с худшей стороны.

— Я вчера не гуляла, — сказала девочка тонким, задушенным голоском. — Я к тёте в лабораторию ходила…

Нине хватило сил не упрекнуть, не замахнуться, не наорать — хотя как хотелось! Боги, что ей сделать, чтобы оградить свою дочь от этой… этой…

Вместо крика она только опустилась на колени перед девочкой, порывисто — и этим её испугала, — схватила за хрупкие плечи.

— Она делала с тобой что-нибудь? Ответь немедленно!

Делала ли?.. Ставила опыты? Прикасалась ли? Хоть что-то? Любой повод, по которому её можно будет убить, вышвырнуть из дома, прогнать…

— Нет, мам, что ты! Я просто смотрела, как она какие-то циферки на доске пишет. Что-то считала и объясняла, но я ничего не поняла, честно-честно!

Нина обняла её. Боги, как ей хотелось плакать… а ещё убивать. Разбивать костяшки о сестрины скулы, ощущать горячие капли крови на пальцах, смыкающихся на горле — о, вот была бы радость! Мечтала ли она об убийстве с подобным пылом? Никогда — но с некоторых пор всё изменилось.

— Мам, ты чего?

Слёзы беспрерывно текли из глаз — особенно из правого. Поток их был жгуч, неостановим. Из правого глаза…



Она не сразу поняла, что лежит на твёрдой земле. Может, даже на камне… Нечто невидимое придавило её, не было сил ни очнуться как следует, ни подняться, ни даже открыть глаза. Нина чувствовала воздух вокруг, меняющийся за секунды от прохладного к знойному; и вдруг что-то коснулось её.

Большое, холодное и мокрое. Язык? Оно ткнулось ей в грудь и обдало её шумным пыхтением и потоком горячего воздуха. Нос, поняла она. Нос странной громадной твари, что обнюхивал с тщанием и вниманием.

Она открыла глаза с трудом, не представляя, как обороняться — и предстала перед ней чёрная пустота, усеянная где-то в далёкой глубине слабо сияющими огоньками погибших звёзд.

— Данте, — прохрипела она и осознала — что-то не так. Угол обзора стал меньше, но она сразу увидела, сколь огромны слепые глаза, сколь близки они, так близки, словно путь из съеденных звёзд хочет увести её туда, в тайные далёкие глубины… Нина отползла назад и лишь сейчас спохватилась: ни рюкзака, ни Деламайна — и так странно, так непривычно всё вокруг.

Данте отступил. Он изменился, да что там — стал совсем на себя не похож. Ни следа не осталось от прежнего в чём-то миловидного облика — теперь перед Ниной стоял огромный зверь чёрной шерсти на длинных тощих ногах. Вытянутая пасть усеяна рядами острейших зубов, шесть ушей шевелятся, ловя малейшие звуки, раздающиеся в пустоши, отражённые от неровной каменистой бурой земли… Если бы не глаза, Нина бы его не узнала. Она смотрела на него в ошеломлении — не это ли его истинный облик? Уродливое тощее чудовище, подобие волка, скрещенного с котом — кости черепа виднеются под тонкой тёмной кожей и длинной шерстью, пасть раскрыта, нос шевелится, вбирая запахи, все запахи этого странного мира… Нина впервые поняла, как сильно боится его. Зверь, хищный, громадный, сильный, несмотря на худобу, и беспощадный, яростный от вечного голода. Сколько бы звёзд он ни поглотил — всё ему мало. Голод его неутолим. Она чувствовала, как он хочет есть, знала, что готов он наброситься в любой миг, вырвать жалкие остатки пищи, что у неё были, может быть, разорвать её саму, как помеху на пути к желанной трапезе. У неё хватило сил отползти ещё немного, пока поясница не наткнулась на камень и что-то помягче — рядом. Она ощупала это — её рюкзак.

— Данте, — повторила она, едва ли понимая, что говорит. Он шевельнул ухом и откликнулся — его голос стал низким, рокочущим, звучащим как столкновение плит в недрах земли:

— Я голоден, Нина. Переход был утомительным для нас всех.

Она сию же секунду полезла в рюкзак — всё, что угодно, лишь бы не спровоцировать его гнев. Шарики-звёзды нашлись сразу — из всего запаса остались лишь две. Один она прокатила по земле, и Данте наклонился над ним, останавливая касанием лапы, невесомым, как щекотка пера. Нина спрятала оставшуюся сферу, надеясь, что ему хватит; самообладание постепенно возвращалось к ней. Сердце не стучало так сильно и быстро, рот не ловил воздух так жадно.

Глаз… что-то с её глазом. Она чувствовала, как нечто, похожее на слёзы, течёт по правой щеке. Она видела только левым глазом — правый, зудя от раздражения, жутко слезился, но больше не болел. Нина прикоснулась к нижнему веку, осмотрела кончики пальцев. Чёрные слёзы. Будто можно было ожидать чего-то другого.

Пока Данте ел, ей удалось рассмотреть и место, в котором они оказались. Поблизости, за спиной зверя, возвышалась серая каменная арка с округлым верхом, с неоконченной дугой второй, вырастающей из неё, как один сиамский близнец вырастает из другого. Арка была чуть выше той, в которую они вошли в Городе. Постамент, на котором она стояла, древняя, разрушенная, и сам напоминал лишь груду камней, разваленных чьей-то исполинской рукой. Или лапой… Нина огляделась — вокруг по серой земле с глубокими ямами и камням стелился дымчатый туман — закрывал с собой небо и остальное пространство, не открывая всего, что происходило вдали.

Нина, осмотревшись, приметила некое сияние — далёкое, но отчётливое, стелящееся к земле, к едва намеченной линии горизонта. Солнце? Неужели?.. Нина не позволила восторгу и ужасу охватить её полностью и отвела взгляд от слабо тлеющего зарева. Может, они придут к нему позже.

— А где Деламайн?

Данте, облизываясь после трапезы, неспешно ответил:

— Недалеко. Бродит по туману, высматривая тропу.

Неподалёку послышались шаги, и из серого сумрака вышел Деламайн — выглядел он вполне бодро, но помято, и Нине сразу бросилась в глаза перебинтованная левая рука. Он держал её у бока, не было возможности рассмотреть, сколько пальцев на ней осталось. Неужели портал забрал немного больше?

У Нины не пропало ничего, кроме глаза. Настойчивый зуд сошёл на нет, лишь чёрные слезинки нет-нет да и скатывались вниз по щеке, наверняка оставляя след. Она, первые пару раз стерев мокрую дорожку, вскоре плюнула на это и перестала подносить руку к лицу.

Странно было смотреть на мир… так. Чего-то не хватало, слишком узкими стали рамки вокруг картины окружающего, слишком тесно стало в собственной голове. Поднимаясь навстречу Деламайну, она пошатнулась на дрожащих ногах — тело лишь сейчас вспомнило, что у него есть ноги.

Колдун, увидев её, расплылся в улыбке такой естественной, словно они стояли не в странной пустоши, а посреди оживлённой городской улицы.

— Я рад, что вы очнулись, Нина. Уж боялся, что вы погибнете, — его взгляд задержался на её лице, улыбка несколько померкла. — Да уж, выглядит довольно мрачно.

— Привыкнете. Думаю, всё не так страшно.

Он хмыкнул и устремил взгляд туда же, куда она глядела минуты назад — на бледно-оранжевое зарево, прорывающееся через густой туман. Нина вскинула голову — ни клочка неба, всё покрыто этими серыми облаками, и так низко они над головой, что можно разогнать их руками и узреть ещё сотни слоёв таких же облаков.

— Итак, в Грань проникли успешно. Полагаю, это наш портал в Город, — Деламайн кивнул на арку. Данте, стоящий перед ними, вставил короткое согласие, гулкое, громоподобное. Эхо его голоса вибрировало у Нины в груди, и она не могла избавиться от этого ощущения. — Но далеко ли Море-Небо?

— Далеко, но не настолько, чтобы вовек не дойти, — ответил Данте. Деламайн закатил глаза.

— Никто не высаживает нас прямо у нужного места. Самим приходится добираться. Как это надоело…

— И куда нам идти? — спросила Нина, подбирая рюкзак с земли. Вроде бы и двигаться она начала уверенней, чем прежде… Данте повернулся боком медленно, можно сказать — грациозно и плавно, если бы не устрашающий вид. Каким его видит Деламайн? Уж точно не таким, как прежде.

— В сторону того зарева, очевидно. Грань хороша тем, что здесь есть свои маяки. Трудно заблудиться, даже если не знаешь, где ты и куда идёшь.

— Хоть что-то, — сказал Деламайн негромко. — Идти на свет всегда приятно. Но откуда он идёт? Разве в Грани есть светило?

— Есть, и не одно. Чёрная звезда, о которой вы слышали — одно из них.

— Что это вообще такое? — колдун недоумевал. Нина, впрочем, тоже — до встречи с мёртвыми магами ей не доводилось даже слышать о чём-то похожем.

— Увидите, когда мы подберёмся достаточно близко. Впрочем, имя её самое что ни на есть говорящее. Боюсь, вам придётся остаться без интриги.

— И хорошо, — сказала Нина. — Не люблю сюрпризы.

Деламайн затих, глядя туда, откуда лился неясный свет. Грань… не верилось, что они здесь. Вокруг — лишь пустошь, но кажется, что они не покидали Города, той странной, деформированной реальности. Дышали тем же воздухом, говорили теми же голосами, ходили по той же земле… Нина, поправив лямки рюкзака, было двинулась в путь — нечего медлить, нужно скорее идти, — но Данте преградил ей дорогу. Она отшатнулась — на миг ей показалось, будто он хочет наброситься.

Прочёл ли он это в её мыслях?.. Данте отступил, наклонил голову, словно извиняясь.

— Я предлагаю не стаптывать ноги. Земля здесь нестабильная. Садитесь мне на спину.

Покататься верхом на божестве? Нина и Деламайн переглянулись. По его глазам было видно — он едва сдерживает предвкушение и восторг. Видел ли он его ужасающим зверем, либо чем-то другим? Прочем, Деламайн, быть может, знал о богах даже больше, чем Нина, потому не пугался. Она пожала плечами, стараясь выглядеть непринуждённой.

— Как хочешь.

Данте припал к земле, распластался, точно отдыхающий пёс. Деламайн сделал ручкой: «Дамы вперёд». Она фыркнула и медленно, неуклюже забралась зверю на спину.

Твёрдая. Чувствуется каждый позвонок, малейшее углубление между ними; Нина не знала, за что схватиться, потому покрепче вцепилась в длинную шерсть. Пока Деламайн, матерясь, пытался вскарабкаться, она оценила вид — шесть ушей, холка, шея… Хорошо, что не видно глаз и кровожадной пасти, зубастой и смертоносной.

Деламайн уселся сзади — Нина почувствовала, как он вцепился в её рюкзак.

— Я надеюсь, вы не против?

— Цепляйтесь на здоровье, — ответила она безразлично. Он держался одной рукой — в целом, не мешал.

Данте поднялся, и от резкой встряски у Нины закружилась голова. Из глаза хлынуло несколько ручейков, и она невольно подняла руку, чтобы стереть чёрную жижу с лица. Чёрт возьми, что это вообще такое?

Видимость не стала лучше, но сияние вдалеке словно выросло ненамного — и она смотрела туда, гадая, о каких — о скольких — светилах говорил Данте, и особенно её интересовала Чёрная звезда. «Проклятие Чёрной звезды» — так, кажется, говорил Дигейр в последнем послании. Разве в Грани остались звёзды? Разве были они здесь когда-то? Разве выглядела Грань столь похожей на человеческий мир? Вопросы текли неиссякаемым потоком, но спрашивать Нина не стала. Деламайн тоже молчал. Оборачиваясь, она видела краем глаза, как он рассматривает всё вокруг с живым интересом, хотя от этой каменной, покрытой густым туманом пустоши у Нины холодело в желудке. Изредка из земли торчали тонкие, качающиеся на ветру наросты, похожие на растения, но ей не доводилось видеть таких прежде. Данте шёл довольно размеренным шагом, лопатки его поднимались и опускались одна за другой — она держала его за шерсть аккурат между ними и первые минуты ощущала себя не в своей тарелке. Напряжение тела и ума выматывали, но расслабиться не получалось. Некий голос в её голове, тайная и опасливая часть её существа так и кричала: что-то здесь не так. Нине трудно было сказать, что именно.

Туман не рассеивался, сияние не разрасталось на далёком горизонте, не приближалось. Мимо проплывал одинаковый пейзаж — камни, пески и ямы, щели в земле неизвестной глубины, странные растения, плавно двигающиеся всеми тонкими стебельками. Тишина, даже умиротворение. Странное предчувствие отступило ненадолго, и Нина вскоре перестала цепляться за шерсть Данте до побеления пальцев, да и Деламайн убрал руку с её рюкзака, держась уверенней. Угрозы свалиться вниз не представлялось, и она расслабилась, стараясь высмотреть в тумане хоть что-то, выбивающееся из однообразной картины.

Она видела, как Данте шевелит ушами, вслушиваясь в тишину. Даже шагов его не было слышно, и голоса не разносились по пустынной округе. Безмолвие. Спокойствие, мрачное и тоскливое, но тем не менее…

— Неужели здесь совсем никого нет? — спросила она негромко, боясь нарушать тишину. Данте повёл головой вправо, влево, потом ответил:

— Конечно, есть. Свои питомцы, свои постояльцы.

Он не сказал: «люди». Значит, человеческих существ здесь не водилось. Да и откуда бы им взяться?

— В самом деле, местечко жуткое, — вставил Деламайн, словно это и так не было очевидно. — Но я был бы рад услышать, что здесь просто никого нет.

— Здесь нет ничего страшнее Чёрной звезды, поверьте мне. Все опасности Грани меркнут в сравнении с ней.

— А в чём её опасность? — Деламайн оживился.

Данте помедлил с ответом. Нина даже насторожилась — когда он делал паузу перед ответом, стоило понимать, что медлит он неспроста. Он никогда не подбирает слов, всегда знает, что ответить — знает ответы почти на все вопросы, какие ни задай. С чего ему столь явно думать, что именно сказать?

— Нина, — вдруг Данте обратился к ней, — это название тебе ни о чём не напоминает?

Она так поразилась, что смогла лишь уставиться в его затылок с открытым в немом удивлении ртом. Деламайн позади замер, и она замерла, не зная, что сказать. В мозгу зароились мысли, попытки вытянуть что-то из бурой воды воспоминаний… и ничего. О Чёрной звезде она слышала впервые и ничего не знала.

— Нет, — протянула она осторожно. — А должно?

— Думаю, да, — уклончиво ответил Данте. — Но, может, я ошибаюсь. Грань — или звезда, — покажет всё сама.

— И что это, чёрт возьми, значит? — тихо возмутился Деламайн, но достаточно громко, чтобы его услышали. Данте замолчал и больше не подавал голоса, громогласного, как вой бури. Нина стёрла чёрную мокрую дорожку под глазом, усиленно размышляя. Да уж, Данте умел иногда загнать в тупик…

Одинаковый пейзаж не менялся, и вокруг плотной стеной стоял странный густой туман. Нина уже не смотрела по сторонам с былым интересом, но Деламайн — она видела боковым зрением, изредка поворачивая голову, — крутил головой, словно дитя в парке аттракционов. Потом достал толстую тетрадь из загадочного мешка и, усевшись поудобнее, что-то записывал. В полной тишине шуршание карандаша по бумаге разносилось на километры окрест. Шикнуть бы на него, но раз Данте не видел в этом привлечения опасности, значит, можно было шуметь. Нина молчала.

Чёрная звезда…

«Как она может быть связана со мной? — думала она, хмурясь, глядя на мир, странный, чуждый и на удивление светлый, единственным зрячим глазом. — Я не слышала ничего о ней даже от сестры. Если бы она знала что-то, я бы тоже была в курсе — она любила трепаться о своих открытиях и экспериментах… до определённого времени».

Может, и Чёрная звезда появилась благодаря ей? Когда между ней и Ниной стало совсем худо, когда она почти сбежала от неё вместе с ребёнком — должно быть, накануне самого Проклятия. Сестра приходила и пыталась помириться, извинялась, говорила, что скоро всё в их жизни изменится в лучшую сторону, и они вновь будут жить вместе, как семья, настоящая и нормальная, какой у них никогда не было… Конечно, это было ложью. Из её гнилого рта ничего не вылетало, кроме лжи. Нина не была дурой, чтобы верить ей после всех этих лет — потому в конце концов перестала отвечать на звонки и не открывала дверь. Не слушала поток речи о светлом будущем.

«Единственное светлое будущее — это то, в котором тебя нет», — сказала она накануне происшествия с дочерью и окном. Эта сука следила за ними, преследовала, вцепилась, как клещ. От слов Нины глаза её потемнели, лоб прорезали глубокие морщины. Что ей всё неймётся? Что она не оставит их в покое, не запрётся в своей лаборатории и не будет только и делать, что пытаться нарушить законы мироздания? Всё, чем она жила, не касалось семьи — что она к ним прицепилась?

«Возвращайтесь, Нина, — тон сестры стал угрожающим — давненько она от неё подобного не слышала. Едва ли не с подросткового возраста… — Или будет хуже вам обеим».

«Пошла ты, — Нина оттолкнула протянутую к ней руку. — Не приближайся ни ко мне, ни к дочери. Забудь о нас, ясно?»

«Ясно», — прошипела она и ушла, развернувшись. Нина, кривя губы в омерзении., смотрела ей вслед. Даже семейный дом ей отдала — держи, забирай всё, что нам от родителей осталось, — но нет, всё ей было мало. Какая же она жалкая.

Жалкая.

Воспоминание, неожиданно нарисовавшееся, чёткими образами запечаталось в памяти. Нина устало закрыла лицо ладонями, чувствуя, как тяжесть трёх миров наваливается на плечи, как знание и память просыпаются, хотя закопать их глубже было бы единственным верным решением. Единственным желанным исходом. Нет, память издевалась над ней. После Тоннелей из разорванных лоскутков она сшилась в яркое покрывало, и к нему по кусочку пришивались остальные мелкие и не очень фрагменты той жизни. Забыть бы о ней… А Данте вынудил её вспоминать.

— Смотрите, — рука Деламайна над плечом Нины указала вперёд. — Кажется, там кто-то есть.

Нина ничего не заметила… сначала. Туман, клубящийся, словно дым, и больше ничего. Скалистые холмы, ямы и камни, камни, камни… Или нет? Данте двигался к далёкому сиянию на горизонте, и чем дальше двигался, тем дальше отступал туман. Вот из-за серой занавеси что-то показалось — Нина моргнула, думая, что ей привиделось, но уцелевший глаз не обманывал: впереди, справа от них, действительно что-то было.

Она наклонилась вперёд, всматриваясь. Именно «что-то» — «кем-то» назвать его не повернулся бы язык. Нина не могла понять, что это такое. Далеко, на расстоянии полусотни метров, на голой земле среди редкой травы и камней сидела сгорбленная тощая фигура с опущенной головой. Поджав под себя длинные ноги и обняв их, она смотрела вниз, и лица её нельзя было разглядеть — да и в целом облика тоже. Оно походило на человека, но конечности, слишком длинные и непропорциональные остальному телу, не давали обмануться. Кожа существа, землисто-серая, покрытая тёмными пятнами, сливалась цветом с туманом — если бы оно не покачивалось взад-вперёд, его можно было бы и не заметить. Нина, повернувшись боком, встретила взгляд Деламайна. Колдун был бледен и даже как будто испуган. Полоски шрамов на его щеке, и те побелели.

— Данте, — подала она голос, — ты чуешь эту тварь?

— Да. Это обитатель пустоши. Подобных ему здесь много. Пока он не видит вас и не слышит, но лучше не задерживаться.

Он не останавливался, а после своих слов и вовсе прибавил скорости. Нина и Деламайн пристально всматривались в тощую спину существа, силясь разглядеть его полноценный облик, но он так низко опустил голову и сгорбился, что кроме спины, рук и затылка они не видели ничего.

Туман сгущался. Поравнявшись с существом, Данте на мгновение замер — шевельнул ушами, принюхался, и вновь пошёл к сиянию впереди. Он остановился всего на секунду, но для Нины секунда эта растянулась на часы. Она смотрела на существо, видя в нём часть от питомцев Города, часть от людей. В нижнем мире были свои человекоподобные существа, но они не были настолько схожи с людьми. Покачивания, измождённый вид, деформации голого тела — то же самое можно было наблюдать у питомцев, но те боялись любого света, какой только мог попасть на их кожу, от неонового до отражённого от луны. Этот же, несмотря на рассеянный по пустоши свет далёкого светила, не желавшего скрываться под землёй на ночь, не обращал на него никакого внимания. Тварь, неуязвимая для света, худшее, что могло встретиться им на пути.

Застыв, Нина наблюдала за ним, пока не зачесался немигающий глаз. Всё же существо наконец осталось позади — расстояние между ними увеличивалось, силуэт терялся в густом тумане. Первый встреченный ими обитатель Грани не представил собой никакой опасности — да и им не хотелось привлекать его внимание и создавать себе проблемы. Всё прошло быстро, и он почти пропал, когда Нина наконец заставила себя приковать взгляд к оранжевому свету впереди. Данте не издавал звуков, даже малейших шорохов и шагов; она старалась дышать как можно тише. Деламайн изменил своей болтливости — к слову, оказавшись в Грани, он и впрямь стал меньше говорить, — и его совсем не было слышно. Нина почти вздохнула с облегчением, подумала о том, сколько ещё существ, подобных этому, они встретят на пути, когда он вдруг чуть откашлялся и мрачным тяжёлым голосом пробубнил:

— Нина, обернитесь. Кажется, оно смотрит на нас.

Она обернулась. Существо, едва видное, сидело как прежде, обняв колени. Она хотела уже сказать Деламайну, чтобы он не придумывал, но тут сама обнаружила — голова его поднята, неразличимое на расстоянии в тумане лицо обращено к ним, к путникам, уходящим вдаль. Некая волна окатила её тело с ног до головы, волна резкая и холодная, и вслед за ней дрожь охватила конечности. Нина видела, как теряется в тумане наблюдавшее за ними существо, как сгущается тёмная серость вокруг, как исчезает любой ориентир на местности, кроме далёкого спасительного светила.

— Данте, он увидел нас, — прошипела она, вцепившись до побеления пальцев в его шерсть.

— Знаю. Пока я везу вас, вам ничего не грозит.

— Надеюсь…

«Безопасность — всегда иллюзия». Его же слова. Неужели сам позабыл о них?

Успокоиться бы, начать соображать трезво… но воспалённое воображение и мечущийся разум кричали: «Засада! Ловушка!» Ни единого силуэта в тумане, окружившем их плотным кольцом. Вытянув руку, Нина могла коснуться его — и коснулась осторожно, чувствуя, как легко и невесомо он рассеивается под пальцами. Деламайн последовал её примеру и отдёрнул руку, будто опасаясь потерять её всю.

— Данте, что происходит?

Он не отвечал, и Нина под усиливающимся давлением страха едва не вырвала клок его шерсти.

— Создания тумана следят за нами. Лучше вам молчать и сидеть смирно. Скоро всё это закончится.

Нина обернулась, чтобы встретить взгляд Деламайна — уж не сошла ли она с ума? Не сбрендила ли? Колдун всем видом говорил: хочу убраться отсюда. Руку, касавшуюся тумана, он сунул под мышку и замер, почти не моргая, не глядя по сторонам. Нина отвернулась — его испуганное, бледное лицо не прибавляло восторга от сего «прекрасного» места.

«Данте помогает, — убеждала она себя, пытаясь осадить вздыбившегося шерстью и напуганного внутреннего зверя. — Успокойся и молчи».

Молчать было не трудно — труднее только не вглядываться в туман, силясь рассмотреть других наблюдателей. Создания тумана… вокруг посерело настолько, что даже Данте она различала с трудом. Лишь шерсть его, не отдающая теплом, да мерное покачивание означали, что он здесь, что путь продолжается. Взгляды, сотни, тысячи взглядов были обращены к ним; бесчисленные наблюдатели шли рядом, тянули длинные руки, стараясь ухватиться за ноги чужаков и утащить хоть кусочек чужеродной плоти. Хотя бы клочок одежды… но что-то останавливало их от касания, от наглого воровства. Может, зубастая пасть, ощерившаяся в оскале, может, невидимая сила несущего чужаков существа. Они принадлежат ему — а вступать с ним в конфликт себе дороже. Даже у самой тупой и неразумной твари есть инстинкт самосохранения.

Они не подойдут ближе. Будут следовать, наблюдать, тянуть руки, но не подойдут, не посмеют. Здесь могущество божества больше, чем в нижнем мире, здесь не требуется ему воздействовать на разумы, даже самые жалкие, чтобы уберечь и спасти; достаточно лишь показать себя. Его знают — знают, что он может, кем является. Знания достаточно, чтобы не лезть.

Нина повторяла эти мысли, как мантру или молитву, и туман постепенно рассеивался и отступал, и даже исчезнувшее на какое-то время сияние наконец вновь показалось вдали. Ни единого силуэта посторонней твари она не увидела, и вскоре перестала вглядываться слишком пристально. Молчание, однако, говорило: опасность ещё близко. Порой она видела боковым зрением вытянутые неестественные тени, но повернуться и посмотреть в упор ей недоставало смелости.

Как странно было открывать в себе страх. Прежде Нина думала, что ничего уже не боится, но Тоннели… и снова она о них думала. Всё, что там произошло, научило её бояться снова. Страх присущ живым существам, убеждала она себя. Я ещё жива.

Жива, жива…



***





Нина уснула — Деламайн растолкал её, и она открыла глаза; так странно теперь выглядел мир, ограниченный и неполный.

— Вы долго спите, Нина, — усмехнулся Деламайн. — Посмотрите вокруг.

Она огляделась. Туман и каменная пустошь, ничего нового и интересного… кроме, пожалуй, разрушенных построек и скал, громадными колоннами вырастающих из земли.

Они вошли в старый разрушенный город, погребённый под завалами времени. Скелеты зданий были выстроены из жёлтого и коричневого камня, похожего на песчаник, и цветом он мало отличался от земли и покрытых пылью скал. Даже туман благодаря этой пыли становился бурым, оседал на волосах, одежде и коже, на шерсти Данте, на всём вокруг. Отростки-растения чаще вырастали из глубоких щелей в земле, гнездились меж камнями, но острые вершины утёсов оставались ими нетронуты. Нина рассматривала останки древней цивилизации, стараясь найти сходство этих построек с архитектурой её мира, но не находила. Современные здания Города и близко не походили на исполинские храмы и дворцы, некогда стоявшие здесь — даже Стеклянная Башня не смогла бы потягаться высотой с некоторыми, стоявшими здесь. Остовы крыш проплывали высоко над головами, столь широкие, что по ним можно было бы проехать на двух машинах. Нина задирала голову, едва не касаясь затылком спины. Чьих рук эти творения? Кому они принадлежали? Данте не говорил, жили ли здесь люди когда-то — возможно, это было пристанище Старших, первых божественных созданий Междумирья?

Она услышала шорох грифеля по бумаге — Деламайн снова что-то записывал и рисовал. Оглянувшись, Нина увидела на бумаге часть наброска одного из храмов — иначе назвать эти дворцы не поворачивался язык. Здесь не было статуй богов, но Нине казалось, что жить в таких дворцах, в столь громадных залах и комнатах, мало кто был бы способен.

Постаменты, кое-где сохранившиеся, вселили в неё уверенность в назначении этих построек.

Деламайн, заметив её наблюдение, улыбнулся. К нему вроде бы снова возвращалось беспечное веселье, но в сравнении с былым оно казалось бледной тенью.

— Кто-то должен начать исследовать Грань. Если уж не смогли самые великие умы прошлых лет…

— Вы хотите и на этом прославиться? Немалые у вас амбиции.

— Их больше, чем вы думаете, — он закончил набросок, написал пару строк и отложил тетрадь. Восторг и трепет он при всём желании не смог бы скрыть. Восторгался ли он тем, что видел, тем колоссальным и неизвестным прошлым, тайны которого не разгадать, или своим будущим величием по возвращении в Город? Тем, с какой завистью и ненавистью будут смотреть на него те, кто тоже стремился сюда, но не смог попасть? — Хотел спросить… Если мы вернёмся, вы не будете против, если я впишу вас в помощники и соавторы моего скромного проекта?

Нина приподняла брови в удивлении.

— С чего вдруг такая щедрость?

— Честность, вы хотели сказать? Я просто честен — негоже вписывать в историю лишь мои заслуги. Ваша роль в этом путешествии тоже существенна — вы, грубо говоря, сделали всю грязную работу.

Это, конечно, верно. Какой бы ещё дурак полез в самые опасные места Города, чтобы встретиться там не столько с созданиями Проклятия, сколько с самим собой лицом к лицу?

— Делайте, что хотите, — Нина пожала плечами. Ей было безразлично, будет её роль в этом путешествии оценена кем-то или нет; она преследовала иные цели. Да и в этом его «проекте» не видела никакого смысла — всё равно этому миру когда-то придёт конец.

— У меня будет просьба, — он вновь заставил её повернуться. — Я не исключаю, что назад вернётся только один из нас, либо мы оба останемся здесь. Или в Вечности. Но если вдруг случится, что вернётесь именно вы — возьмите мою тетрадь, эту сумку и отдайте человеку по имени Эон Старый.

— Вы знаете его? — встрепенулась Нина. Деламайн вздрогнул, видя её внезапное оживление.

— Ну да. Мы много сделок с ним заключили. Он хороший торговец, и чуть ли не единственный, кому нравится работать с колдунами. Вижу, вам он тоже знаком.

— Со мной его связывает сделка, — пробормотала Нина. — И скоро я буду выполнять свою часть.

— Тем лучше. Значит, найти его вам не составит труда. А что за сделка?

— Не уверена, что могу сказать. Я и сама до конца не знаю.

Деламайн кивнул, понимая. Он снова был настроен поговорить, потому тишина не затянулась надолго. Город с громадными постройками, выстроенный между многочисленных скал, медленно проплывал мимо, в тумане виднелись неразличимые тени, и далёкие светила сияли там, за горизонтом. Вечный закат, не спешащий дотлеть, оставив лишь угли. Может, и к лучшему. Нина устала от вечной ночи.

— Я удивлён, что Грань столь похожа на нижний мир, — поделился он, наклонившись к ней. Нина повернулась боком, свесила ноги — спина Данте было достаточно широка, чтобы не свалиться, потеряв равновесие. Он нёс их и молчал, идя по своим, неведомым им ориентирам. — Вы знали что-нибудь о ней?

— Мне известно даже меньше, чем вам.

— Как же в таком случае выглядит Вечность? Может, это очередная иллюзия — то, что мы видим?

— Отчасти, — вставил Данте рокочущим голосом. — Вечность вы увидите такой, какой она захочет перед вами предстать. Грань же — переходный мир. Здесь всё не совсем так, как было внизу.

Нина встретила взгляд Деламайна и пожала плечами. Он обдумывал слова Данте, касаясь пальцами подбородка. Живой интерес в его глазах, в вечных вопросах, в детском стремлении докопаться до истины не раздражал — и Нина этому удивлялась. Подобную черту в сестре она ненавидела — как и прочее, связанное с ней, — да и в других людях находила её раздражающей, но с этим колдуном всё было немного иначе.

Занятно…

— Если вы устали сидеть, можете немного пройтись, — сказал Данте, замедляясь. — Здесь нет опасности. Те создания остались позади, за мной они не пойдут.

— Я прогуляюсь, — Деламайн, не успел Данте остановиться, резво спрыгнул на землю. — Нина?

Она уставилась на его протянутую руку. В джентльмена поиграть захотел? Впрочем, её ноги порядочно затекли, да и зад тоже — пройтись не помешает. И она, ухватившись за его ладонь, тоже слезла.

— Уговорили, — и она позволила себе улыбнуться. Странно — она давно разучилась это делать. Деламайн от неловкой попытки был в полном восторге — он схватил свою тетрадь и отправился исследовать очередной храм поблизости, разрушенный менее прочих.

Нина оглянулась на Данте — глаза-плошки словно наблюдали за ней.

— Пойдёшь?

— Буду поблизости. Думаю, он будет рад, если с ним отправишься только ты.

Нина нахмурилась его словам — тону, с которым они были произнесены, смыслу, таящемуся в них, собственной внутренней реакции… Но лучше на время об этом забыть; она поправила рюкзак на плечах и пошла следом за колдуном.

Арка, некогда, должно быть, служившая главным входом, сохранила следы давней резьбы, но различить удавалось лишь ровные линии да некие силуэты, подобные человеческим. Ступени, ведущие к ней, столь высоки, что приходится взбираться с помощью рук. В этом храме не полностью обвалились стены, сохранилась даже часть потолка, вырезы круглых окон. Войдя внутрь, Нина увидела и знакомый уже постамент, и — это её удивило, — несколько статуй в полтора или два её роста. Деламайн, оглядываясь на неё и рассматривая запустелый зал, медленно двигался по каменным плитам, по пыли и камням.

Здесь гулял ветер, росли уже виденные ими странные ростки, казавшиеся хищными, живыми. Нина медленно ходила вдоль стен — одна из них всё же наполовину обвалилась, открывая вид на другие храмы, на узкие дорожки, петляющие между ними, и на скалу, нависшую над руинами. Величественный вид. Нина замерла возле остатков стены, позабыв даже о статуях, которые хотела рассмотреть сначала.

Деламайн подошёл к ней, прикоснулся пальцами здоровой руки к каменному блоку с отвалившимся углом. Бурая пыль осталась на его коже, и он медленно растёр её в ещё более мелкое крошево.

— Могли ли вы представить, что окажетесь здесь? — спросил он, не отрывая глаз от пыли на своих пальцах. — Что увидите здесь всё это?

— Я не думала об этом так часто. У меня другая миссия.

Он поднял глаза и понимающе кивнул.

— Священная месть.

— Личная. В ней мало священного.

— Ну, вы хотите убить человека, ставшего виной концу нашего мира. Кое-что священное в этом есть.

— Уж не хотите ли вы мне польстить? Это ни к чему.

— Не хочу. Я всё понимаю — у меня тоже есть люди, которым я хотел бы хорошенько наподдать. Не близкие родственники, конечно… — он отряхнул пальцы о свою мантию. Сеточка шрамов на его лице не мешала рассмотреть, как молод он был, как красив. — И всё же… как вы дошли до этого? За что собираетесь мстить?

Нина молчала, размышляя: стоит ли говорить? Они не закадычные друзья, даже не хорошие приятели. Лишь с Данте она могла это обсудить, ибо он знал её мысли, видел её изнутри — но Деламайн не имел к ней и её жизни никакого отношения.

— Разве более важной, чем месть за Проклятие, причины нет? — сказала она резче, чем хотела. — Мой интерес второстепенен.

Он смотрел ей в глаза так, словно мог прочитать всё по единому взгляду. Долго и пристально. Нина смотрела в ответ без единой мысли в голове. Кажется, он что-то неслышно спрашивал — повторял свой вопрос, должно быть, — но она не спешила ответить, не хотела. Это её дело. Его — добыть здесь славу, отыскать неизведанное.

— Загадочная вы персона, Нина, — сказал он наконец и отступил. — Вы бы идеально вписались в компанию магов. Только у них таинственность — часть образа, а у вас это выходит как-то… естественнее, что ли.

Она промолчала.

«Не ищи привязанностей, не находи друзей».

Если бы это было так просто.

Деламайн отошёл к статуям ровной походкой. Нина смотрела ему в спину, потом оглянулась на арочный проход — где-то там снаружи стоял Данте и ждал их. Что-то изменилось с тех пор, как Деламайн превратил их дуэт в трио. Она не могла понять, что.

Человеческие отношения всегда были ей чужды. Даже будучи матерью, она не смогла защитить ту, кого любила больше всех на свете. Имела ли она право быть связанной с кем-то? Одна связь, данная ей с детства, деформировалась, исказилась, стала чем-то ненормальным и неправильным. Разве все прочие отношения не окончатся тем же? Не будет ли это происходить всегда?

— Не уверен, — сказал Деламайн, когда Нина подошла вслед за ним ближе к статуям — вблизи они выглядели как сложные, запутанные механизмы, нежели как простые изображения. — Но, сдаётся мне, так местные изображали богов.

Точный облик уловить не получалось — казалось, это части материи срастались во что-то конкретное, чтобы затем перекинуться в нечто другое. Соединения между деталями намекали, что части можно было двигать, изменяя облик фигуры. Три статуи сохранились в относительной целости, четвёртая оставила лишь две палки, похожие на человеческие ноги.

В одной из статуй угадывалась человеческая фигура с чем-то за спиной, напоминающим многочисленные крылья. Другая изображала отростки разной длины с нанизанными на них глазами и пустыми отверстиями. Третья напоминала зверя о четырёх лапах с тремя головами, с шестью ушами, но ни на питомца, ни на простое животное оно не было похоже. Глаза у каждой головы отсутствовали.

Деламайн споро рисовал статуи одну за другой, Нине же оставалось лишь наблюдать и не мешать. Статуя зверя более всех привлекла её внимание, и она не могла отвести от неё глаз.

— Полагаю, больше тут смотреть не на что.

— Была бы возможность, я бы исследовал тут всё вдоль и поперёк, — поделился Деламайн с воодушевлением. — Жаль, что нужно спешить…

— У вас, может, ещё будет шанс сюда вернуться.

Он неопределённо пожал плечами, и они направились к выходу.



***





Руины остались позади, но Деламайн решил ещё немного поисследовать Грань, потому отказался кататься верхом. Нина наблюдала со спины Данте за тем, как ходит он поблизости в тумане, то отдаляясь, то приближаясь, как вглядывается в каждую пылинку, рисует каждый камешек, и как растёт и без того бесконечный энтузиазм, видный в каждом его движении. Столько энергии, столько рвения… Да мог ли вырасти в Городе подобный ему человек? До встречи с ним Нина бы не поверила в подобное ни за что.

Данте, необычайно молчаливый, размеренно шагал, не останавливаясь, и затормаживать лишь если Деламайн застревал чуть позади. Нина не говорила с колдуном, и чувствовала себя странно — в мозгу сверлили настойчивые мысли, пробуждали желание произнести хоть слово, завязать разговор.

Непривычное ощущение.

Непривычно и спокойствие, царившее вокруг. Кроме тех существ, наблюдавших за ними из тумана, больше они не встретили никого — и подобных храмам построек, даже разрушенных арок, тоже не увидели. Постоянный пейзаж не менялся; унылое однообразие и здесь. Кто знает, что интересного Деламайн умудрялся находить в одинаковых валунах, странных растениях и пыли. Нина всё же наблюдала за его прыгающей, едва не радостной походкой, с неиссякаемым любопытством.

Порой он брал камни и прятал их в свой мешок, иногда доставал нож и осторожно срезал стебли растений. «Для образцов», пояснил он на недоумевающие взгляд Нины, и она не стала ничего говорить. Странный всё же народ эти волшебники… Прочие посмотрели бы, раскрыв рот, да проехали мимо, а этот лазал по рытвинам, по скалистым возвышенностям, искал что-то и не уставал несколько часов кряду. Казалось, он уже не боялся тумана, как прежде, лишь осторожничал, держась всё время поблизости, лишь бы не потеряться. Данте тоже старался его не терять. Не замечая Деламайна в поле зрения, Нина нервно оглядывалась, и, находя его, невольно вздыхала с облегчением. Странно было ловить себя на этом, но она не задавала себе вопросов. Не стоило.

— Неужели устали, Деламайн? — спросила она с усмешкой, когда он, пошатываясь, прибрёл к Данте и ухватился за дымчатую шерсть. Он поднял голову и встретил её взгляд с ослепительной улыбкой. — Я думала, вы готовы ещё немного поскакать по этим живописным полям.

— Пока хватит. Потом, — Данте остановился, и Деламайн неуклюже забрался — не без помощи Нины, — и ужасно покраснел, пока залезал. — Много ли осталось до светил?

Данте повёл носом и не стал томить тишиной.

— Скоро покажется первое. До Чёрной звезды ещё далеко.

Что-то холодное шевельнулось в груди при упоминании звезды. Нина всё думала, как она может быть связана с нею, но ответов не находила. «Проклятие Чёрной звезды», говорил Дигейр. Ещё одно проклятие, словно самого глобального им не хватало…

— Там, в Стеклянной Башне, вы спросили, вижу ли я что-то на мониторах. Помните? — обратился к ней Деламайн.

Нина кивнула.

— Я подумала, что это касается только вас, колдунов.

— Только тем, что написано это было специальным невидимым заклятием. Но там говорилось о Чёрной звезде. Ничего интересного или нового я оттуда не узнал, — поспешил он пояснить. — Это было… Предупреждение.

Нина насторожилась.

— О чём же?

— Не смотреть на звезду слишком долго, — он выпрямил указательный палец на здоровой руке. — Не приближаться и не касаться звезды, — выпрямил средний. — И не говорить со звездой. Ни в коем случае, — и безымянный.

Нина смотрела на три оттопыренных пальца. Три правила, три предупреждения.

Говорить со звездой. Это что-то новенькое.

Нина, однако, не слишком удивилась:

— Вы ожидали чего-то иного?

Деламайн расстроился, опустил руку.

— Вы вообще умеете удивляться? Хотя бы немного? — пробубнил он обиженно. Актёрского таланта ему не занимать.

— Умею, просто хорошо это скрываю.

— Может, вы скромничаете, а сами обладаете знаниями обширнее моих?

— Вряд ли. Это вам бы стоило побольше знать — профессия обязывает.

— Ох, Нина, — вздохнул он, — моя профессия в том и состоит, что ничего не знать и вечно искать что-то удивительное и новое.

Путь продолжался, и в этот раз Нина решила немного пройтись пешком. Деламайн уткнулся в свою тетрадь, фиксируя факты и впечатления, она же шла вровень с Данте, держась близ вытянутой хищной морды. Новое обличье стало чем-то привычным, более подходящим ему, чем прежний миловидный облик. Он шёл, приоткрыв пасть, длинный язык его вывалился острым кончиком наружу, свисал красным червяком меж длинных крыков. Не самое чарующее зрелище.

— Не отходи далеко, — предупредил он, едва она ступила на землю. — Здесь может быть опасно.

— Я буду здесь.

И она была — исследовать ей нечего, это ведь работа Деламайна. Только размять ноги, привыкшие к бесконечной ходьбе, не представляющие больше сидячего путешествия. Да и спина немного побаливала — Нина сняла увесистый рюкзак и наслаждалась необычной лёгкостью и свободой. После всего, что они пережили в Городе, Грань казалась райским уголком.

— Не стоит обманываться, — Данте вновь подсмотрел её мысли. — Здесь для человека ещё опаснее, чем внизу. И чем ближе мы подбираемся к звезде, тем сильнее угроза.

— Ты ведь знаешь, что она такое, паршивец, — пробормотала она. — К чему эти тайны? Как вести себя с ней, мы уже знаем, а опасность её в чём? Откуда она вообще взялась?

— И в моих знаниях есть пробелы, — ответил он. — Я лишь знаю, что Чёрная звезда как-то связана с тобой. Я чувствую, что связана.

Меньше всего Нине хотелось иметь связь с очередным проклятием; с одним она повязана, пусть и косвенно, но достаточно, чтобы себя винить. К чему ещё и второе?

— Её можно обойти? Она помешает нам на пути в Вечность?

— Не сомневайся. Я слышу её голос. Она знает, что ты здесь.

Нина прикрыла глаза. Сколько можно…

— А вдруг это сестра? — спросила она себя тихо, не до конца веря в догадку. Мысль возникла внезапно, на мгновение показалась такой ясной и логичной, что сердце застучало быстрее; но миг возбуждения угас, и наступили сомнения. Данте не спешил опровергать догадку.

— Не исключено. Колдуны могли лишь догадываться, что она добралась до Вечности. Но даже если так, её могли низвергнуть сюда в качестве наказания.

Нина кивнула, соглашаясь. Может, доля правды была в его словах. Жаль лишь, что Данте уже был в нижнем мире, когда сестра двигалась к Вечности — сколь было бы проще точно знать, что с ней случилось, как сильно сократился бы путь…

— Она и сейчас говорит?

— Иногда. Я чувствую поток её мыслей, если это можно так назвать. Это существо — не человек, но часть человека. Я бы сказал — божество, но в ней почти нет ничего божественного.

— Ты знал о ней раньше? Наверняка знал — почему ничего не говорил о ней?

— Ты не задавала вопросов, — ответил он как будто с улыбкой.

Нина скривила губы. Вот сволочь.

Она оглянулась — Деламайн делал вид, что ничего не слышал, но сосредоточенный взгляд и напряжённое выражение говорили, что он прислушивался и обдумывал. Раз даже самый сильный маг Города не слышал о Чёрной звезде, то, верно, не слышал никто. Данте не пожелал говорить по причинам, неизвестным никому — вернулся, верно, к своему прошлому обыкновению умалчивать самое важное. Нина даже не сердилась — не хватало сил.

Только молча скрипела зубами, ощущая колющее раздражение. «Почему? Почему всё так? Почему он такой?»

Почему, Данте?

Если и слышал он её мысленный вопрос, то отвечать не пожелал. Нина и не чаяла дождаться ответа. Отчасти она привыкла к этому: к его стороннему наблюдению, бесстрастному невмешательству, но ведь и он изменял устоявшимся привычкам. Спасал её, помогал ей, чтобы затем снова вернуться к началу — к вопросам без ответов, к загадкам столь путанным, что разгадки вовек не сыскать. К спорам, приводящим в никуда. Безумие ли влияло на него? Действовало приближение Вечности?

Нина не стала допытываться, даже сетовать и яриться, как было прежде. Она смертельно устала от словесных перепалок, от душащих разговоров о причинах всего. От его вечного присутствия в своей голове.

От бесконечной дороги, никуда не ведущей. Только мысли о близкой мести ещё держали её здесь, только цель придавала ей моральных сил. Нина устала, только и всего. Устала и до смерти завидовала тем, кто уснул вечным сном там, в Городе, тем, у кого хватило смелости не доживать свой век в этом тёмном и страшном месте, бросить всё и уйти в своё неведомое царство, царство вечных грёз… Быть может, если всё получится, если свершится долгожданная месть, она со спокойной душой уйдет туда же, куда они, все эти счастливчики, и больше никогда не проснётся. То был не ужас перед пустотой смерти, не страх перед существованием в разрушенном мире, не жизнь на пороге нерушимой и постоянной Вечности; нет, это было нечто среднее, и тем идеальное. Как знать, быть может, уснув здесь, она проснётся в лучшем месте? В другом неведомом мире, которого не коснулись щупальца Проклятия?

— Нина, — она вздрогнула — не заметила, как Деламайн спустился и подошёл к ней, осторожно касаясь плеча. — Есть предложение устроить привал, перекусить. Вы не против?

Она помотала головой. Данте свернул с дороги, проложенной лишь для его нюха, подобрался к одному из гигантских валунов, разбросанных тут и там в изобилии. Лёг на бок, положил голову на сложенные лапы.

— Я буду слушать, не приближается ли опасность, — сообщил он. Нина поймала взгляд Деламайна. Кое-что всё же не давало ей покоя.

— Каким вы его видите? — спросила она, вытаскивая из рюкзака немногочисленные запасы. Путь отобрал у неё чувство голода и жажды, заморозил тело и его нужды на сотни лет. Потребность в сне тоже появлялась лишь временами. Нина не помнила уже, когда была по-настоящему голодна.

Деламайн покосился на Данте, словно спрашивать подобное в его присутствии было верхом нетактичности.

— Огромным зверем. Костлявым и зубастым. А вы?

— Тоже, — ответила она. — Мне казалось, боги предстают в разных формах перед разными людьми.

— Так было внизу. Здесь вы оба видите часть моего истинного облика, — сказал Данте. Впервые на памяти Нины слепые глаза его были закрыты. — Любопытно даже, каким меня нарисует Вечность в ваших глазах.

— Боюсь вообразить, — Деламайн говорил с набитым ртом, щёки его забавно надулись. Вновь он стал походить на ребёнка, забавного и неловкого, не заботящегося о том, как правильно и нужно себя вести. — Меня больше беспокоит, какой нам откроется сама Вечность. Не сойдём ли мы с ума, как та девочка, едва увидев её?

— Девочка увидела Вечность такой, какая она есть. Прожила её, познала. Вы же будете защищены  рамками разума. Щадящее свойство вашего мозга — игнорировать всё, что могло бы свести с ума.

— Вы специально сделали нас такими? Или вам и в голову не приходило, что мы будем пробовать заглянуть в Вечность?

— Мы догадывались, что так случится, потому, создавая вас с подобием любви, наделили вас этим даром и незнанием. Вы были словно животные, равные им по разуму — могли ли вы стать кем-то большим, чем просто вид, борющийся за выживание? Не Старшие, что могли когда-то говорить и действовать наравне с нами, не питомцы, окончательно опустившиеся и неспособные эволюционировать. Что-то среднее. Кто-то из нас думал, что вы вымрете, едва наступят первые жестокие холода.

— А Вечность не подсказала вам не создавать себе проблем? Не делать нас такими?

— Вечность не подсказывает. Не говорит.

Тишина последовала за этими словами. Деламайн принял серьёзный вид — должно быть, со всем тщанием обдумывал, что это могло бы значить. Нина же думала о другом — о девочке, конечно же; девочке, познавшей Вечность такой, какова она есть. Девочке, что, проговорив в Стеклянной Башне страшное предсказание, вышла прочь и растворилась в темноте Города. Никто её больше не видел. Никогда.

Сердце тяжелело от каждой мысли… После всего, через что ей пришлось пройти, после той лавины безумия, что её охватила, смогла ли она умереть спокойно или хотя бы спокойно уснуть? Нина не видела её все эти годы, не слышала о ней всё это время — и почти позабыла о ней. Осталась лишь память о чувстве, о том, что она когда-то была. Дитя насилия и злости, она не навлекла на себя гнев Нины, всю её бесконечную боль — напротив, стала спасением от кошмаров, от темноты, которой Нина старалась избегать. И вот чем закончилась её маленькая случайная жизнь. Адом и разрушением мира, Проклятием, Вечностью.

«И я — всему виной».

Нина подняла глаза и встретила взор Деламайна. Мог ли он читать мысли, как Данте? Вряд ли. Но вид имел такой, будто мог.

Он было заговорил, но Нина опередила незаданный вопрос и поднялась с камня, на котором сидела.

— Я пройдусь.

— Вас проводить? — Деламайн было поднялся следом, но она остановила его жестом руки.

— Я буду недалеко. Хочу побыть одна.

Он, верно, понял, отчего вдруг ей понадобилось одиночество. Из-за девочки. Может быть, понял ещё в Стеклянной Башне, но Нине было плевать. Она отошла прочь, в туман, видя краем глаза, как шевелятся уши Данте, как открываются глаза. Деламайн не пошёл следом — как хорошо, когда рядом понимающие попутчики.

Нина зашла за один громадный валун, потом за другой. Оперлась плечом на холодный камень, прислонилась к нему головой. Мысли снедали, не давали покоя. Думала ли она когда-то столько же, сколько сейчас?

Как она была рада — если в нынешнем мире ещё можно было использовать это слово, — понимая, что, даже видя жизнь до Проклятия, даже встретив его зарождение на своём пути и приспосабливаясь к новому порушенному миру, она не тащила, подобно другим, груз прошлого на плечах. Груз прожитых лет был непривычно лёгок, ведь она, дыша лишь местью и думая лишь о ней, вытесняла из головы всё остальное. Сломанное время то замедлялось, то ускорялось. Нина неизменно искала сестру, и больше ей ничего не было нужно. Только месть. За что, почему — неважно. Важна лишь бескрайняя ненависть, а помнить причины необязательно.

Но память возвращалась. Благо одно — ненависть усиливалась, росла и кормилась ею. Но вместе с памятью возвращалась и боль. Унижение. Грязное ощущение на теле, от которого вовек не отмыться.

И — Данте, ублюдок, был полностью прав, — беспросветное одиночество.

«Тебе всегда нужен был другой человек».

Лицо Деламайна, изрезанное тонкими полосками шрамов, на миг мелькнуло перед глазами — и сию секунду растворилось. Нина моргнула несколько раз, изгоняя его из мыслей. Что-то менялось. Было ли дело в Грани, в Чёрной звезде, в чём-то ином — но вместе с этим «чем-то» менялась и сама Нина. Худшее в этом — то, что она не могла понять причину и следствие изменений, не могла уловить точное течение.

Не к лучшему ли… Прежде было легко не забивать голову лишними мыслями, и дорога, бесконечная и беспросветная, имела больше значения. Дорога и цель. Как бы не умереть. Иногда поесть, немножко отдохнуть — и снова в путь. Под разговоры с Данте, под ругань или шипение тварей, но путь продолжался, и годами, веками, раскуроченными и сломанными, ничего не менялось.

А теперь — изменилось.

Нина всегда была противницей перемен.

Деламайн всё же нашёл её, не слишком прилагая усилия — она ушла совсем недалеко. Нина глянула на него исподлобья, сидя на земле спиной к камню, положив предплечья на согнутые колени.

— Вы плачете, — поражённо выдохнул он. Нина окинула его ещё одним взглядом.

— Это не ваше дело, — резко выговорила она.

Деламайн провёл рукой по шее. Он явно был в замешательстве. Как ей хотелось, чтобы он ушёл — и чтобы остался, тоже хотелось. Боги, она совсем перестала себя понимать. Понимала ли когда-то?

Деламайн сунул руки в карманы своей мантии. Он покачивался взад-вперёд, перенося вес с пяток на носки, и ничего, совершенно ничего не говорил. Нина сверлила его взглядом. «Уходи. Останься. Боги, да сделай уже что-нибудь».

Если сказать — проявится слабость. Будто этих чёртовых слёз не хватало.

— Я понимаю… — начал колдун, но Нина его прервала:

— Не понимаете.

— Может быть, — уступил он. — Но я могу понять, если вы скажете. Я понимаю многие вещи. Мои слуги потому и полюбили меня.

— Вы что же, хотите, чтобы я перед вами душу раскрыла?

— Вроде того. Но с вашим характером это невозможно, правда? — он улыбнулся — как-то особенно светло. Нина отвернулась. Ей не выдержать подобной улыбки. Так ей не улыбался никто.

— Наверное, — буркнула она, напоминая себе трудного подростка. Деламайн вздохнул.

— Если вам это когда-то понадобится — я выслушаю. И пойму, уж поверьте.

— Можете спросить у Данте. Он-то знает меня вдоль и поперёк. Много интересного может рассказать.

— Может, он знает ваши мысли, ваши воспоминания — но так ведь нечестно. Вы не давали ему разрешения врываться в ваш разум. А я без разрешения в головы не лезу.

И Деламайн ушёл. Нина смотрела туда, где он стоял, на пустое место, хранящее отпечаток его присутствия. Подняла руку, стёрла слёзы с щёк — чёрные и прозрачные, они смешались, и лицо и руки её перепачкались снова. Она достала платок из кармана, вытерлась.

И заметила какое-то движение на границе видимости.



***





— Ма-а?..

Нина застыла, глядя в туман. Голос был один, но раздавался отовсюду. Странный, надтреснутый и писклявый — слог звучал протяжно и неуверенно, словно говоривший выучил его совсем недавно или, услышав только что, решил повторить.

Нина поднялась, держа взгляд на неясном силуэте, колеблющемся в тумане. Медленно поднялась, проклиная себя за то, что не захватила с собой хотя бы пистолет…

Теперь было поздно. Нужно лишь понять, как скоро нужно будет делать ноги — или лучше позвать Деламайна, который не успел ещё отойти слишком далеко. Или сразу воззвать к Данте? Наверняка он уже шёл сюда, услышав или учуяв чужое присутствие. Или не стал ничего делать, зная о нём… в своём старом привычном духе.

Пока шестерёнки крутились в голове, сердце застучало быстрее. Глаз видел, как в тумане шевелится нечто низкорослое неопределённой формы, глаз боялся моргнуть и сместить взгляд в сторону. Стоит потерять это из виду — и оно нападёт.

Нина пялилась на него, вжимаясь спиной в гладкий камень, отполированный спокойными холодными ветрами, дующими здесь неизменно тысячи тысяч лет. Она пыталась двинуться влево, осторожно отступить, и не выпускала тварь из поля зрения. Та, странно качаясь, меняя и так неясные очертания, замерла на миг, а потом снова спросила:

— Ма-а-а?

«Прекрасно, — подумала Нина с мрачным сарказмом, — этого только не хватало».

Она сделала несколько несмелых шагов, когда заметила неподалёку ещё два низеньких силуэта. А затем — ещё и ещё. Они шли к ней вразвалку, постепенно выступали из густого тумана. Их были десятки. Стая. Несколько десятков голов.

Она смотрела, как их вожак — тот, кто первым воззвал к ней, — показался полностью, выступил из серой густой завесы. Ростом ей до колена, он был похож на сморщенный уродливый овощ, странный мясистый клубень, оживший и выбравшийся из земли. Складки кожи наслаивались друг на друга, крохотные ручки с мелкими пальцами бессмысленно хватали воздух, короткие ножки едва держали раздутое тело в равновесии, но безошибочно ступали по неровной каменистой почве, не проваливаясь в мелкие ямки. Он был похож на мутировавшего младенца — как и второй, выступивший следом из тумана, как третий, четвёртый за ними. Как все они. Они были похожи на изуродованных младенцев, невесть как научившихся ходить. И вместо извечного крика и плача они шли к Нине и, с трудом поднимая головы на коротких толстых шеях, вопрошали:

— Ма-а-а?

Их тела были покрыты полупрозрачной красной слизью. Нина едва могла дышать от отвращения. Ну конечно. Кошмары из Тоннелей преследовали её и здесь. Конечно, они не могли просто так оставить её. Они всегда будут идти вслед за ней.

— Ма-а?!

Главный, шедший впереди всех, подошёл слишком близко — Нина, не выдержав, взмахнула ногой и пнула его бугристую голову так сильно, как смогла. Сморщенное тельце улетело вдаль, и вся стая существ замерла, слушая, как он противно визжит, летя по дуге и размахивая недоразвитыми конечностями.

Нина тяжело дышала, провожая взглядом его короткий полёт. Слепые глазки младенцев приоткрылись, уставились на неё.

Срочно. Нужно. Валить. Отсюда.

Она развернулась, почти успела тронуться с места, но двое в первых рядах оторвались от земли с невиданной прытью и прыгнули выше её головы. Она успела заметить лишь как они летят на неё, и вдруг земля резко приблизилась, врезалась в её плечо, а сверху навалились младенцы и, противно хныкая и спрашивая: «Ма-а? Ма-а-а?», ползли по телу, облепляли его, рвали одежду, кусали, сосали…

— Отвали! — закричала Нина, и её голос разнёсся по округе, перекрывая хор хныкающих существ. — Отвали, тварь!

Она каталась по земле, давя и сбрасывая с себя тварей, но их было слишком много. Чей-то рот прилепился к её щеке и, подобно пиявке, пил чёрную жижу, вытекающую из её повреждённого глаза, затянутого пеленой. Другой тянул волосы, остальные вцепились кто куда — в ноги, живот, руки и грудь, с бёдра и пятки, и делили, делили её между собой, как обед… Нет, нет, ей нельзя умирать, нельзя становиться жертвой — не сейчас, когда цель так близко! Нина раздавила её нескольких, оторвала от щеки одного и швырнула в подступающую группу. Ей удалось сбросить с себя ещё нескольких, когда она поняла — они целятся в основном лишь в ноги и лицо. Чтобы она не могла убежать, чтобы можно было пить её слёзы и поедать незащищённую плоть… Нина быстро накинула капюшон на голову и спрятала лицо — ещё несколько тварей прижались к ткани, и она слышала хлюпанье, с каким они всасывали в свои рты одежду и всё, что только попадалось на их пути.

Она сжалась, нырнула в ворот головой, руками — в длинные мешковатые рукава. Она чувствовала, что ноги её облеплены чудищами, но от них она ещё успеет избавиться. Главное — выпутаться из кофты, встать, сбежать отсюда… Где же Данте, где Деламайн? Она кряхтела в отчаянии, выползая из ткани, казавшейся нескончаемым тряпичным лабиринтом. И наконец ощутила благодатный воздух кожей ладоней, свободной от укусов и противных засосов… Наконец-то! Нина выпуталась и резко поднялась, сбрасывая с ног тварей, как виноград с грозди. Остальные возились с её кофтой, уже разорванной в нескольких местах; с десяток других слепо бродили поблизости.

— Ма-а-а?

Она бросилась наутёк, спотыкаясь о камни — и тут её взгляду предстал Данте, а верхом на нём — Деламайн. Колдун подгонял зверя, как наездник — верного скакуна. Увидев Нину и тварей за её спиной, он побледнел так, что даже бумага в сравнении с его кожей показалась бы слишком тёмной.

— Руку! Быстрее! — крикнул он, когда Данте подбежал ближе. Его рука тянулась к ней, и Нина уже больше ни на что не могла смотреть — только на раскрытую ладонь, жаждущую за неё ухватиться, длань спасения, которую прежде никто не мог и не хотел протянуть. Нина вытянула руку навстречу, чувствуя, как что-то цепляется за ноги — и их с Деламайном ладони сцепились крепко, до хруста костей.

— Держу! — крикнул Деламайн и с невиданной силой потянул её наверх, в безопасность.

Нина вскарабкалась на спину Данте, перекинула ногу — Деламайн, вцепившись в её плечи, как клещ, пнул ногой парочку тварей, решивших повиснуть на её лодыжках. Пинаясь, он нечаянно задел и Нину, но, несмотря на боль, она даже не крикнула — её била крупная дрожь. Она вцепилась в свой рюкзак, обняла его и тряслась, пока Данте, живо перейдя на бег, уносил их из этого места как можно дальше.

— Преследуют! Я отвлеку! — кричал Деламайн — он сидел позади Нины, на своём уже привычном месте, и метал артефакты в младенцев, отпугивая их. Нина не глядела назад — ей не хотелось думать и знать о том, что там происходит. Она тёрла щёку, кожу в тех местах, где к ней прикасались противные рты тварей. Снова грязь. Снова жадная, ненормальная похоть. Всё, что преследовало её прежде, вернулось и продолжалось теперь. Она снова стала игрушкой, мясом для утоления жуткого голода. Она всегда была…

Нина застыла, ощущая тепло. Длинная ткань накрыла её плечи, закрыла от холода, ветра, тумана и остального мира — ткань мантии, которой накрыл её Деламайн. Руки, в кольце которых она оказалась, были тверды, полны спокойствия и глубокой скрытой силы. Они даже не прикоснулись к ней — только запахнули края мантии впереди и отстранились, исчезли.

Нина обернулась. Деламайн снял свой плащ и отдал ей. Уродливые младенцы терялись в тумане, их визгливые крики были слышны издалека. Нина смотрела на колдуна поражённо, не веря реальности, не веря теплу, которым окружила её часть его одежды. Сам он остался в рубашке и тунике, накинутой сверху. Знаки, вышитые на плечах его плаща, казалось, сияли в далёком свете вечного заката.

— Вы… — начала Нина, но осеклась, не зная, что сказать. Всё, что она могла — лишь смотреть на него. Деламайн нервно улыбнулся.

— Вам лучше его надеть. Здесь довольно прохладно.

Она с трудом просунула руки в широкие рукава. На ум, на язык не лезли слова — Нина вообще ничего не могла сказать. И Деламайн молчал, сидя позади и внимательно глядя на неё.

Данте нёс их по пустоши так стремительно, что лапы едва касались земли. Он летел — прочь от младенцев, прочь от заброшенных городов и величественных храмов, прочь от скал, таящих в себе угрозу. Прочь, прочь отсюда.



***





Нина смахнула чёрную слезу с щеки — тёмный развод на пальцах вытерла о штанину. Плащ Деламайна доставал подолом до колен, был великоват, но в целом удобен. Нина трогала тонкую на ощупь ткань, проводила пальцами по символам на рукавах и низком вороте. Здесь и вправду было холодно, тонкая водолазка, пусть с высоким горлом, вряд ли бы спасла её.

Сам колдун, казалось, вовсе не мёрз — быть может, туника его была оснащена тем же заклинанием, что и плащ, — но Нина о том не спрашивала. После жеста, сделанного им, она молчала, словно забыла о праве говорить. Да и что сказать? Обычная благодарность — слишком пошло, избито, да и не умела Нина благодарить.

«Потом, — решила она наконец после долгих невесёлых раздумий, создающих порой сумасбродные, невероятные выводы. — Верну ему плащ и скажу что-нибудь. Потом».

Если хватит внезапно ослабшего духу…

Пустошь не менялась прежде, не изменилась и теперь — но больше выглядывали из тумана странные существа, при одном взгляде на которых Нину бросало в дрожь. Они были безобидны, в своём большинстве, но после младенцев она не видела в них ничего безобидного. Не видела даже подобия животных, лишь неких инфернальных существ, не знающих на своей шкуре страдания и боли, но желающих увидеть эти чувства на лицах других. Тварям Города мучение казалось забавной игрой, утолением некоего морального голода, по силе неотличимого от голода физического. Жажда насилия, разного и красочного. В здешних тварях — кроме младенцев, — такого рвения не проглядывалось, но кое-что общее среди них было — они все, каждый, поголовно, наблюдали за чужаками.

Иногда шли следом на расстоянии, не решаясь подходить к божеству. Тихим рыком Данте отгонял нежелательных попутчиков, и они вскоре отставали, но Деламайн перестал бегать и прыгать по каменистой земле, уходя в туман и собирая образцы и описывая интересные камни и фактуру тумана. Нина, несмотря на тянущую боль в спине и затёкшем заду, терпела, не желая ни за что теперь идти пешком.

— Мы скоро придём к побережью, — огласил Данте спустя несколько часов угрюмой напряжённой тишины. Нина и Деламайн встрепенулись, но как-то вяло, словно забыли, куда изначально держали путь.

— К побережью? — тупо переспросила Нина, и через секунду до неё дошло.

— Море-Небо, — прошептал Деламайн благоговейно. Данте зевнул, голова его запрокинулась на мгновение, но глаза, полуприкрытые, Нина рассмотрела. Усыпанные светлыми крапинками, как всегда, слепые и неизменные. Постоянство Вечности, как оно есть.

— И светила, стало быть, там увидим? — спросила Нина, думая о Чёрной звезде.

— Да. И то, о чём ты думаешь, тоже. Она не даст вам пересечь Море-Небо. Держу пари, не даст даже добраться до него.

— Разве твоя сила не безгранична здесь? Это не нижний мир. Ты мог бы её уничтожить.

— Здесь моё могущество так же ограничено, как там. Лишь в Вечности я могу раскрыть свою силу полностью. Но мне уже миллионы лет некуда её тратить… в таких количествах, как прежде.

— Значит, снова придётся решать всё самим, — пробормотала Нина устало, не так недовольно, как хотела бы. Деламайн за её плечом хмыкнул.

— Для таких, как мы, это не внове. Да и после всего, через что мы прошли, есть ли для нас что-то невозможное?

— Поражаюсь вашему оптимизму, Деламайн, — Нина усмехнулась. — Это единственное, что ещё может меня удивить в этом мире.

— Иногда полезно быть оптимистом, — серьёзно сказал колдун. — Помогает найти силы бороться хоть за что-то.

— Любому оптимизму приходит конец — рано или поздно.

— Только если ты не самый сильный маг Города.

Нина попыталась скрыть улыбку. Это наполовину шутливое хвастовство, из других уст раздражавшее бы, сейчас отчего-то веселило от души.

— А что там, на побережье? Нормальный пляж? Отдыхающие туристы?

— Ни намёка на цивилизацию, если вы об этом, — отозвался Данте. — Светила — единственные обитатели тех мест.

— Должно быть, они близки к этой земле.

— Чёрная звезда нависает над побережьем, закрывая небеса. Тумана там нет. Увидите сами — для людей довольно захватывающее зрелище.

— «Для людей», — язвительно повторил Деламайн. — Как пренебрежительно прозвучало…

Нина всматривалась вперёд, растеряв остатки веселья. Чёрная звезда… сродни имени врага, сродни самому понятию мести. Синоним ненависти. Уже отсюда Нина чувствовала — звезда её ненавидит. О, как она её ненавидит — сильнее всех!

Даже острая ненависть сестры не была так очевидна. Что ж, сестра была человеком, но когда тебя презирает и отторгает светило неизвестного происхождения и, должно быть, ужасно огромных размеров — ощущаешь себя несколько иначе…

Туман отступал всё дальше, и голые камни и земля в рытвинах виделись заброшенными, печальными. Облака наверху столь же низко висели над головами, но не казались неподвижными сгустками — и плавали. Двигались медленно, как стрелки некогда работающих в Городе часов. Нина пронаблюдала за движением нескольких таких облаков — все они неуклонно стремились как можно дальше уплыть от побережья.

А потом показались арки, останки галерей, ступени и разрушенные фасады исполинских храмов. Кости некогда сильного и крепкого животного — цивилизации. Деламайн рисовал их и писал что-то в пометках с удвоенным рвением, но близость побережья, близость Вечности не давала надолго задержаться здесь. Данте шёл до раздражения неспешно, будто разглядывание достопримечательностей тоже входило в их планы. Нина смотрела вперёд. Вечный закат занял собой весь горизонт, языки его пламени тянулись всё выше… а вскоре показалось первое светило — первая настоящая и живая звезда, которую Нине доводилось видеть после наступления Проклятия.

Других она теперь и не помнила.