Лесник Прохор и его тропы

***Этот рассказ о Прохоре Захаровиче — бывшем леснике, который всю жизнь провёл рядом с лесом и хорошо знал его. Теперь он уже в возрасте, но всё так же тянется туда, где тише, где чище, где легче дышится.***


Весна в горах всегда приходит особенно — не спеша, степенно, словно сама прислушивается к тишине после долгой зимы.

Прохор Захарович, лесник на пенсии, ждал этого времени всю зиму. Когда снег с гор уйдёт, когда тропы станут доступны, а лес снова оживёт.

Он шёл знакомой тропой, неспешно. Остановился возле старой берёзки  — ласково похлопал по белому стволу, словно по плечу друга.

— Ну что, перезимовала, голубушка? Перезимовала... Ничего, скоро тепло пойдёт. Ишь, вон как птахи разошлись — весело, задорно поют. Это они радуются вместе с нами теплу...

Поговорил Прохор с берёзкой, и пошёл дальше к скальнику.

Камни вырастали впереди стеной. Эти места он знал давно — тут каждый камень как знакомый силуэт. К скальнику вела тропа слева — там подъём положе.

Прохор Захарович на миг остановился, оглядел верхушки сосен, потрогал мох на камне ладонью.

— Ну вот вы и на месте, старички, — тихо сказал он.

Внизу, около камня, лежали обглоданные чешуйки от шишек. Белка тут недавно обедала. Где-то вверху коротко шуршало — может, и сама хозяйка приглядывает за ним, притаившись.

И тут сверху — шур-шур-шур... шур-шур...

Прохор Захарович поднял голову. По сосне юркнула белка. На ветке остановилась, грызёт что-то, хвост её пушистый чуть дрожит от движения.

Шёрстка уже местами рыжая, а кое-где ещё серая — зима не сразу отпускает.

— Гляди ты... приодеваешься к весне, шустрая. Работница ты у нас.

Белка цокнула, перебежала выше, спряталась в густых лапах сосны.

Тропа вела к скальнику. Наверху, на камнях, росли молодые деревца. Одну сосёнку он давно приметил — упрямо живёт на самом верху, извиваясь вдоль камней к солнцу. Нижние ветки оголились, верхние — зелёные, живые, уходят в небо. Камни вокруг красноватые, с пятнами лишайников.

Воздух здесь был особенный. Вдыхаешь — тёплый запах весны, хвои, камня... А ветерок с верха доносил прохладу, будто напоминал — ещё не лето.

Тут же, чуть в стороне, на самом выступе, почти над пустотой, росла берёзка — тонкая, упрямая, настойчивая. Стояла прямо на камне. Один его край опирался на другие глыбы, другой нависал в воздухе. Сверху камень был шершавый, серо-зелёный, снизу — светло-коричневый, с плавными срезами.

Берёзка держалась корнями за трещины и сколы, цеплялась за камень, выживала по-горному.

Ствол у неё вначале прямой, потом расходится рогаткой на два, а уже от них — тоненькие ветви тянутся в небо, в солнце, и в ветер.

Прохор Захарович встал у подножья, задрал голову, прищурился от света.

— Стоишь... — негромко сказал он, словно чтобы не спугнуть тишину. — Выстояла, голубушка моя... И ведь как тут держишься, на семи ветрах-то? Чудо да и только...

Постоял ещё немного, почесал затылок.

— Молодец ты... Держись.

Глянул вверх дед Прохор, улыбнулся.

— Держитесь, родные... Живите...

Повернул лесник и начал спускаться по тропе. Там, где вода с гор смывала лесную подстилку, земля оголилась — тёмная, влажная. На ней отчётливо отпечатался след косули — аккуратным сердечком.

Спустился Прохор Захарович вниз, в сторону лесного ручья у подножия гор. Идёт своей тропой, глаз у него цепкий — всё замечает: где зелёная травка пробивается сквозь землю, где паучок спешит по своим делам, где лишайники на камнях узоры расплели. Воздух чистый — дыши и не надышишься.

Вышел к ручью. А тот грохочет, полноводный от талых вод, шумит на всю округу, брызги сверкают на солнце. Ветра от воды прохладой обдают.

Шёл лесник Прохор вдоль ручья — пригляделся. Золотисто-жёлтые цветочки, первые в этом году! Ещё листья не распустились, а они уже радуют глаз. Стебли буровато-красные, чешуйками покрыты, волосками шерстистыми укутаны.

Присел он рядом, пальцами едва коснулся цветка:

— Эко, чудо чудное... Уже расцвели мои милые!

Посидел немного в тишине. Только ручей гремел да ветер шевелил ветки. Поднялся неторопливо, повёл взглядом по деревьям, по их ветвям.

Берёзки у ручья стоят редкие, кривоватые. Ветер да время своё взяли — одна берёза давно уже сломалась пополам. Верхушка её макушкой легла на землю, а корень и часть ствола так и остались торчать ввысь, будто буква Л среди деревьев.

Прохор остановился у этой берёзы. Дятел поработал на славу — выдолбил дупла и в стоящей части, и в той, что лежит. Одно дупло высоко сбоку — овальное, глубокое. Другое — прямо сверху на лежащем стволе. Щепки от работы дятла лежат у самого комля берёзы. Светлые ещё, не успели потемнеть или высохнуть — значит, недавно долбил. Видно, древесина хоть и начала трухлеть, но внутри ещё крепкая.

Провёл дед Прохор рукой по коре — сухая, шероховатая. А взгляд сам скользнул дальше — между ветками тянется тонкая паутинка. Не везде её и заметишь, но вот она блеснула в луче солнца. На ниточке застывшая мушка — одинокая, мелкая. И подумалось ему:

— Живёт лес... значит и я живу.