8. Подвиг лейтенанта

     Это ещё один фрагмент большого рассказа “Чёрный квадрат Малевича”. Сам рассказ на "Прозе" не опубликован из-за риска жёсткой модерации со стороны администрации портала.

     Седьмой разговор с умной, но отвязной девицей по имени Дарданелла. В этом фрагменте немного выше обычного количество ненормативной лексики, но... как бы вам объяснить, чтобы приняли это должным образом... понимаете, на войне выражений не выбирают. Война это тяжкий солдатский труд на границе жизни и рядом со смертью, поэтому разукрашивать войну пёстрыми лепесточками красивых слов это знаете что... это маразм автора, далёкого от войны и неуважение к подвигу бойцов. Могу пообещать только максимально смягчать.

     Однако, есть ещё одно обстоятельство, о котором я должен сказать сейчас, перед тем, как вы начнёте чтение рассказа. У меня лично давно уже сформировались железобетонные принципы в области употребления перлов "неизящной словесности". Сам я никогда не позволю себе "распускать язык" в обществе женщин и детей. Так же жёстко я контролирую себя в семейном клане, в кругу родных и близких, даже мужчин. Впрочем, я не могу сказать, что являюсь образцом деликатности, поскольку живу в реальном мире и иногда меня просто принуждают некоторые особи из низкого мира, встречающиеся повсеместно и нагло вторгающиеся в моё личное пространство, доставать из словесного загашника всё, что там имеется из списка "доходчивых" слов. Поэтому прошу не приклеивать мне ярлык городского маргинала. В обычных условиях жизни я примерный семьянин и использую "красивые" слова преимущественно в творческой сфере для придания произведению сочности, но без заездов на грязную сторону этого вопроса. Лишь по делу и не скатываясь в похабщину. У меня порядка 160 произведений (на "Прозе" не все) и только в двух-трёх рассказах Дарданеллы я допускаю минимальный переход границы, поскольку исследовать этимологию русского мата и при этом витать в прекрасных облаках возвышенной словесности является  пуританской профанацией, фальшью и фиглярством.

     И ещё одно предварительное замечание: Известный русский писатель Виктор Астафьев, Герой социалистического труда и  лауреат пяти (!) Государственных премий в 1995 году получил очередную Государственную премию за роман "Прокляты и убиты". Это одно из лучших произведений о войне, мощное и трагическое повествование о Великой Отечественной. Роман насыщен ежедневной солдатской бытовухой, сопряжённой с лишениями, болезнями, депрессиями и жёсткой ломкой человеческой психики. Описывая эти ужасы, автор использовал всю "красоту" русского языка, ибо по-другому нельзя. По-другому это не рассказ о страшных днях войны, а приятная сказка на ночь.

     Джексон во всех рассказах от Дарданеллы  это я. Она сказала, что такое имя ей больше нравится. Я не спорил. Джексон так Джексон.

     ----------------------------

     Дарданелла со смаком допила шампанское, причмокнула и потянулась к сигаретам.

     - Ну, ладно, это был познавательный зигзаг в сторону. Вернёмся к нашим баранам, то бишь к нашим пунктам. На очереди следующий. Звучит так: мат – победа. Или залог победы. Или сопутствие победе. Одним словом: мат – необходимейшее условие для победы. Особенно в оползшем окопе и в грязи по колено, в сапогах, давно промокших насквозь и хлюпающих холодной водой, в окопе, залитом промозглым декабрьским дождём, превратившемся в ледяную корку на бруствере, на каске, на автомате, на бушлате и на лице.

     Вот ты, Джексон, в тридцать четыре года стал подполковником, много лет тянул офицерскую лямку и знаешь, что такое командирский язык. Многие отождествляют его с матерным. И не без оснований. Представь себе полевое совещание возле какого-нибудь чечен-аула, на котором комроты капитан Свиблый ставит задачу подчинённым перед боем. Обрати внимание – перед боем. Он говорит примерно так: “Лейтенант Пирожков, твоему взводу приказываю после доклада разведчиков выдвинуться туда-то, провести собственную рекогносцировку, занять позиции те-то, доложить обстановку, принять мои коррективы и в дальнейшем действовать по принятому боевому плану и по моим указаниям”. Всё, конечно, не совсем так, например не "лейтенант Пирожков", а просто "Пирожок". У младших офицеров в этом плане всё намного проще, чем в среде старших командиров. Но общий тон приказа примерно такой.

     Но в оглушительной рванине боя, когда полуконтуженные вчерашние пацаны с висячими соплями, ошалевшие от реальности происходящего уже мало чего понимают, когда вдруг почему-то отказала эта б**дская рация, когда вдруг невыявленный разведкой пулемёт с той стороны начал одного за одним валить бойцов, а обеспечивающая наступление миномётная батарея долбит не туда куда надо, когда всё пошло не так, комроты, размазав рукавом по лицу грязный пот, сипит надорванными связками: ”Слышь, Пирожок…, вишь из вон того дома с зелёной крышей пулемёт *уярит… Возьми своих, зайди вон от того сарая, там вроде нет никого и е*ани его… Час тебе… Понял?“. ”Понял, командир. Сделаем”. И будьте уверены, сделает он этого пулемётчика. Потому, что понял. Потому, что не понять невозможно. Понял и последними своими молекулами почувствовал этот салага-лейтенант, что сейчас, когда реальная, страшная, огромная и беспощадная смерть сверлит воздух над его окопом, над пацанами его взвода, и смотрит не мигая прямо в глаза, и замораживает ледяным страхом съёжившуюся волю, нет одного его, лейтенанта Вани Пирожкова, нет одного капитана Свиблого, нет отдельно его бойцов Петьки, Васьки, Кольки. А есть что-то одно, большое, целое, в котором они все. Одна большая душа на всех. Одно большое сердце. И надо не дать разорваться ему потому, что погибнет оно – погибнут все. И страх, животный страх, поселившийся в желудке и сосущий его своими холодными губами и породивший такое же животное, смертельное, одурманивающее желание спрятаться хоть куда-нибудь от посвистывающих совсем рядом кусочков железа, от разлетающихся кусков бетона, выжить самому, куда-то уходит, а в душе секунда за секундой, как из зёрнышка, вырастает что-то новое, неиспытанное, светлое и отчаянное, выходит за пределы своего, индивидуального, смотрит с вызовом в пустые глазницы смерти, соединяется с другими проросшими зёрнышками, зернышками всех командиров и пацанов, прижатых к мокрой земле чеченским пулемётом и начинает пульсировать в унисон…

     И вот граната… И вот двадцатилетний литёха Пирожок, зажав её в руке, месит грязь животом возле самого того дома… Вспышка, дым… И не сверкают больше очереди из окна. А над позициями роты, исторгнутое из раздувшихся на шеях бойцов жил, взвилось в сумрачное небо и придавило всё в округе своей тяжелой угрозой одно огромное, пылающее радостью и ненавистью: ”Бля-а-а…, Ванька…, Пирожок…, е*анул, сука…“.  И выстреливают пружины в позвоночниках, и ноги сами несут, не разбирая воронок и буераков, и рот, разорванный матом, хрипит, выдавливая последние молекулы воздуха из лёгких. Добежали. Подняли на руки Пирожка с продырявленной грудью. А он разлепил запузырившиеся розовой пеной губы и выдохнул: ”Робя…, Я его…“. И всё. Только слезинка выкатилась из уголка стекленеющего глаза, оставила дорожку на грязной щеке и растворилась в тёмной, пропитанной скудным дождём, чужой земле.

     Ещё более страшное, избавившееся от радости и убивающее одной своей ненавистью ”Бля-а-а…, су-уки, робя, за Ваньку…“ пробило кроны тощих кавказских дубов и уже ничего не остановит пацанов с автоматами потому, что одна душа, одно сердце.

     А ”Бля“ с перепуганным ветром уже достигло Космоса, проникло в поры всего живого и живёт самостоятельно, неосознанно, подчиняясь лишь смертельному потрясению боя.

     - Бля-х-х, Бля-х-х, - выплёвываются мины с левого фланга.

     - Бляк, Бляк, - шлёпают пули по солдатским грудям.

     - Б..., что такое… Б..., да что же это такое…, - даже не чирикает забившийся  между брёвнами, насмерть перепуганный воробей.

     - Б..., вот те на…, - шепчет немеющим языком скатывающаяся по брустверу окопа голова бойца, срезанная осколком.

     - Ой, мама, как больно.. б..., да как больно…, - кусает бескровные губы на побелевшем от боли лице умирающий сержант Серёга Белозёров, грязными руками пытающийся запихнуть обратно, в распоротый осколком живот перемазанные кровью, извалявшиеся в земле и вытекающие чем-то жёлтым, кишки.

     - Ё-о-о…, Господи…, Господи…, Пацаны…, Пацаны…, Не вижу…, - шарит по лицу пулемётчик Колян Низовой, пытаясь окровавленными пальцами вставить на место выбитые из орбит взрывной волной и висящие лишь на нервных волокнах глазные яблоки.

    - Ну, б..., вот это непруха…, - грустно вздыхают уносящиеся к ангелам души, отделившиеся от мёртвых, обезображенных солдатских тел.

     И даже Господь Бог, взирающий сверху на человеческую резню…

     Дарданелла не успела договорить. Что-то мгновенно сработало во мне. Мышцы спружинили, меня подбросило и мой кулак сам по себе въехал в её челюсть. Кресло перевернулось, белые ляжки сверкнули в воздухе. Дарданелла грохнулась на пятую точку и тупо уставилась на меня. Затем до неё дошло. Она, как бы сдаваясь, подняла руки ладонями вперёд и замотала головой, - Всё, Яранский…, Молчу…, Я поняла…

     Я наклонился помочь ей подняться. Она расценила моё движение желанием придушить её и завопила ещё громче, - Ну, всё, всё…, Сказала же, всё…, Я поняла…, Я больше не буду…

     Она поднялась, отряхнула задницу и отодвинула кресло подальше от меня.

     - Извини. Понесло меня. Эмоции, понимаешь ли, - отвернулась и замолчала.

     Я, сам удивлённый своей реакцией, пожал плечами и поднял вверх указательный палец.

     - Говори, да не заговаривайся. Это табу. Нельзя так про Него. Балабольству своему меру знать надо. Ты отбрякала своё и на дно упала, а мне потом из-за тебя ответ держать перед ангелами.

     - Да всё я понимаю, говорю же – эмоции…

     Дарданелла опять замолчала. Поднесла сигарету к губам и отбросила её, давно потухшую. Затем взглянула на меня и нахмурилась - Наверное, я вообще тебе это зря рассказывала. Ты и без меня всё это видел и всё знаешь.

    Я утвердительно кивнул головой, мы помолчали, затем коротко поужинали и разошлись по своим спальным местам. Больше в этот вечер ни о чём не говорили.