Счастливый

Иногда меня настигает это состояние — безотчётное, почти неприличное по своей лёгкости счастье. Вот и сейчас: кухня, шаткий табурет, проседающий на одну восьмую дюйма, гречка без масла, только соль из солонки с отбитым краем. И вдруг — ни с того, ни с сего — накрывает. Словно я поглотил целое ведро лобстеров, которых отродясь не пробовал, и залил этих морских чудовищ французским шампанским, которое тоже, разумеется, не пил, а может и пил.
Или будто парю на дельтаплане в вышине, в синем бездонном небе, а подо мной — Альпы, белые, как сахарные головы, и я скольжу по ветру, ощущая в теле сладкую дрожь, и пою на китайском голосом Элвиса Пресли, или Валерия Леонтьева. Ничего этого со мной не случалось.
 Кроме, пожалуй, одного. Той иной стихии, где тело говорит на языке древнем и безотказном, — её было с избытком, хоть отбавляй. Ну конечно же качественный секс,ну куда же без него.

И сейчас, когда эта беспричинная волна подхватила меня, я вдруг осознал: ощущение устроено в точности как те лучшие ночи, что не выветриваются из памяти, даже если молишь о забвении.
И не было в том пошлого бахвальства. Нет, это знание въедается в поры, как морская соль после долгого купания, когда уже не различишь, где кончается вода и начинается твоя собственная кожа. Вспоминается одна — имени не упомню, только изгиб спины, когда она поправляла волосы пред зеркалом, да запах её духов, смешавшийся с дыханием простынь, на которых мы пролежали до самого утра. Она была немногословна — и это оказывалось красноречивее любых разговоров.
Её тело говорило само за себя, на том первобытном наречии, что не терпит перевода, ибо понятно всем, но никто не способен пересказать его. В такие часы мир сжимается до размеров одной комнаты, одной кожи, одного сбивчивого дыхания. Исчезают все эти докучливые тревоги — о деньгах, о работе, о завтрашнем дне, о том, что мир катится в одну большую жопу, а ты вместе с ним. Остаётся один жар, одна сладкая дрожь, что поднимается из позвоночника и разливается по рукам, по ногам, по кончикам пальцев, заставляя их то сжиматься в кулаки, то расслабляться с такой беззащитностью, на какую при свете дня ты ни за что не решился бы.
Это подобно точному удару в бильярде — когда наперёд знаешь, куда ляжет шар, и он ложится именно туда, со звоном, от которого всё внутри переворачивается; а когда всё кончено, остаётся странное чувство опустошённости, вовсе не пустой. Она наполнена — чем-то тёплым и вязким, как мёд, что не вычерпать до дна.

Но вот что забавно. Женщины уходят. Имена стираются, лица блёкнут, даже те изгибы спины, что казались высеченными в мраморе, со временем превращаются в зайчики света на старой фотографии, которую ты когда-то держал в руках, а сегодня и не упомнишь, в какой коробке она схоронена. А само чувство — это изумрудное, почти болезненное блаженство — остаётся.
 Оно неприкаянно, как бездомный пёс: приходит, когда вздумается, и уходит, когда наскучит.
 И сегодня, сидя на этой несуразной кухне с гречкой, я понял: это оно и есть. То же самое. Та же дрожь. Та же потеря ориентации, когда уже не знаешь, где стены, а где небо. Только без тела рядом. Только наедине с собой, с этим нелепым, ничем не обусловленным счастьем, которому не нужно ни чужого тепла, ни шёпота, ни даже малейшего повода.

В подобные мгновения время утрачивает власть. Оно перестаёт быть прямой и становится походит на старый граммофонный диск, крутящийся с чуть излишней скоростью, отчего голоса делаются тоньше, а мир — чуточку смешнее, чуточку прозрачнее.
Я гляжу на свои руки — на эти неуклюжие конструкции из сухожилий и костей — и вижу в них не просто орудия для добычи пропитания, но нечто почти священное. Руки, державшие чужие ладони в темноте. Руки, раскрывавшие книги, чтобы прочесть первую и последнюю страницу, ибо вечно не хватает досуга на середину.
 Руки, однажды разбившие чашку, а затем собравшие осколки и склеившие так криво, что она стала прекраснее, нежели до падения на пол.
Мы слишком серьёзно относимся к счастью. Мы полагаем его наградой, что надобно заслужить кровью и потом. Мы выставляем условия: «Я буду счастлив, когда...» — и подставляем бесконечную лестницу, у которой нет последней ступени, потому что за каждой следующей тотчас возникает новая. Но настоящее счастье — оно плюёт на наши условия. Оно является, как пьяный сосед, без зова, сдирает обувь у порога и принимается рассказывать небылицы, в которых правды ровно столько, чтобы они звучали как истина. И ты не перебиваешь. Слушаешь и улыбаешься, ибо в каждой нелепой подробности узнаёшь самого себя.

И вот я сижу на кухне, в этой бетонной коробке, а внутри меня — целый океан, и в том океане плавают вымышленные лобстеры, а над ним летят дельтапланы, каких я в жизни не видывал, и где-то там, на самой высокой и несуразной ноте, китайские слова слетают с моего языка голосом, которому позавидовал бы сам Пресли, или Леонтьев, загляни он в мою голову.
Но я молчу. Я просто сижу и позволяю этому состоянию быть. В этом и есть главная хитрость: не норовить ухватить счастье за хвост, не раскладывать его по частям, не запоминать подробности, чтобы потом пересказывать за ужином.
 Просто быть тем сосудом, сквозь который оно струится. Как мутная вода сквозь пальцы — и оставляет на коже солёный, живой след. И не важно, было ли всё это наяву или я придумал его на ходу, ибо даже придуманное счастье остаётся счастьем. Особенно если оно вымышлено со всей душою, со всей щедростью, на какую только способен.

Значит, дело вовсе не в лобстерах. Не в Альпах, не в шампанском и даже не в тех женщинах, которых я помню и которых уже не помню. Дело в некоем тайном механизме, что вдруг щёлкает — и ты выпадаешь из собственного дня, из собственного рассудка, из собственного въедливого скептицизма. И начинаешь парить. Или плыть. Или просто сидеть на шатком табурете и чувствовать: по жилам бежит не кровь, а расплавленное золото. И, Боже мой, это прекрасно!
 Но об этом, понятно, не расскажешь за обеденным столом. Там говорят о ценах на мясо и о том, что у соседа опять протекает крыша.
А то, что крыша твоей собственной головы вдруг слетела и унеслась в поднебесье — об этом молчат.

Молчат и улыбаются. Потому что через двадцать семь минут это пройдёт. Стул снова начнёт качаться, гречка остынет окончательно, и нужно будет выйти в магазин за водкой.
Но сейчас — именно сейчас, в этом промежутке между «никогда» и «уже», между «было» и «не было», между всеми этими женщинами и этим одиночеством — я существую целиком. Без оглядки. Безответственно. Счастлив. И если счастье — всего лишь галлюцинация, пусть будет так. Я выпью его до донышка, как то самое выдуманное шампанское, и не поперхнусь.