Великий понедельник 2025 года

Каяться в грехах и стоять на коленях в храме, а потом с благостным настроением вернуться ко двору.
 Такова странная арифметика Страстной недели: вычесть тяжесть — прибавить легкость. Яркое небо над головой ещё не раскалилось, солнце только пробует силу, и телесная слабость почти не заботит — ведь ты снял с души те свинцовые гири, что давили ребра и не давали дышать.

У самого подъезда мне улыбнулась серая птица.
 Она сидела на ветке рябины — дерева, которое ещё не успело надеть свой зеленый сарафан с красным горошком.
 Птица что-то сказала на своем наречии, словно предостерегая. Я же принял это за приветствие и поднялся на лифте на свой пятый этаж.

В Ельце, на моей малой родине, старики называли Страстную неделю не только страстной, но и страшной.
И в этом есть своя правда: время, когда нечистая сила работает не покладая своих злых рук.
Грань между светлым и темным становится тонкой, как церковная свеча, и в этой полутьме легко спутать праведный гнев с животной яростью.

Дома меня ждал сюрприз.
 Габриэла — не ангел, как можно было бы подумать, а маленький домашний демон в шерсти — разорвала подушку на дорогом, любимом диване.
 Мелкий поролон рассыпался по полу, словно снег, вздумавший выпасть в мае по чьей-то злой шутке.

Я уже хотел выдохнуть, взять веник и спокойно убрать это белое безмолвие. Но тут заговорил шептун — тот, что живет в глубине и всегда знает, как сделать больнее. «Слабак, — сказал он уверенно, — возьми палку от ручного тренажера и покажи этой неблагодарной твари, кто в доме хозяин.
 Покажи, как ты рассержен.
Ну, бери же прорезиненное коромысло — и поддай сучке как следует!»

Я решительно схватил палку.
И мы бегали по всему дому минут пятнадцать — я, одержимый праведным гневом, и собака, которая не понимала, почему небо вдруг упало с потолка и стало больно. Раза три Габриэла получила горячих оплеух — по морде, по заду — и наконец закрылась от меня в ванной комнате.

Я перевел дух.
 Позавтракал не скоромной пищей.
Потом лег отдохнуть.

И не успел заснуть — а это чудище уже крадется ко мне под одеяло. Настойчиво. Без обиды.
Без памяти о том, что случилось час назад.
Отец немного оттаял, она чувствует — улавливает все мои вибрации, как сейсмограф приближение тепла.

Мы спали вдвоем.

Страстная неделя учит не только прощению, но и его невозможности без падения. Вот в чем горькая правда: нельзя снять с души свинец и тут же не схватить палку. Грех не исчезает.
 Он только перетекает из одного сосуда в другой.
Ты каешься в храме — и через час бьешь того, кто слабее.
 Ты поднимаешься на лифте с улыбкой от серой птицы — и опускаешься на уровень звериного рыка.

Но собака не помнит зла.
И в этом ее странное, нечеловеческое величие.
 Она крадется под одеяло не потому, что простила, а потому, что не умеет не любить.

Вот и вся Страстная.
 Или Страшная.
 Смотря как назвать ту тишину, когда ты лежишь рядом с существом, которого только что наказывать, и понимаешь: прощен не ты.
Простили тебя.

И это невыносимо.