Листва

Ветерок невидимой змеей шелестел кучу опавших листьев берез, скорбящих об уходящем лете. Виктор Яковлевич мог и не увидеть этой кучи, берез, подступавших к веранде со стороны зеленого профиля забора, ворот, калитки, палисадника с физалисом, выглядывающим из сорной травы, кустов сирени…, если бы много лет тому назад, гюрза, выползшая погреться на гранитную крошку дорожки, ответила командированному молодому специалисту ответным интересом, а не уползла в тень куста, уснула, оставив на дорожке часть хвоста, который любознательный юноша, бросая на хвост камешки, заставлял шевелиться, пока не вынудил мудрую змею уползти глубже в заросли, спрятать хвост. Лопотали на чужом для Виктора Яковлевича языке сотрудники производственно-технического отдела, слушая беспечный пересказ командированного из Москвы о встрече со змеей, бросая на него взгляды быстрые, чтобы не успел прочесть их мнение о себе, не доумном, и услыхал по-русски произнесенную фразу пожилого армянина:
—А ведь это была гюрза.
И только сейчас, почти пятьдесят лет спустя, на веранде дачного дома, усаженный заботливыми родственниками, «пусть дедушка подышит чистым воздухом», а на самом деле, не путается под ногами при подготовке к приходу гостей, почуял Виктор Яковлевич прикосновение, не замеченного тогда, а нынче, накатившего неожиданным воспоминанием, холода случайности и быстротечности жизни.
Кормушка для птиц, вырезанная Виктором Яковлевичем из пятилитровой пластиковой бутыли, пристроенная им на сосну, была полна крошками белого хлеба, но птицы не слетались к кормушке. Виктор Яковлевич тосковал желанием наблюдать суету и щебетание птиц, но не прислушивался к советам заменить кормушку на покупную, подаренную, чтобы «дед не рукодельничал острыми предметами».
Как в детстве через тонкую льдинку, выломанную из замерзшей к утру лужицы, мальчик видел окружающий мир, так через хлад памяти уползающей змеи, Виктор Яковлевич увидал, дарованную жизнь, промелькнувшую в развешиваемых Виктором Яковлевичем «кормушках», к которым подлетали соискатели ученых степеней, удовлетворяли чувство востребованности Виктора Яковлевича, склевывая крошки цитат, заискивающе щебетали и улетали капнув, шалунишки, белым пометом.
— Ты не простудишься? — отвлек Виктора Яковлевича от философских раздумий сын, незаметно для Виктора Яковлевича появившийся на веранде, не выказываемая Виктором Яковлевичем боль, мальчику скоро шестьдесят, не женат, не был женат, не гей, а просто оболтус, который и институт не окончил, и всю сознательную жизнь провел в гаражных джунглях, разбирая и собирая старые автомобили.
—Завтра заседание ученого совета института, первое после периода отпусков, мне надо быть, — сказал Виктор Яковлевич, —отвезешь? И принеси с моего стола синюю папку, полистаю. Умел, но не любил Виктор Яковлевич пользовать компьютер.
Виктор Яковлевич лениво пролистыввал распечатанные для членов ученого совета тезисы выступлений на завтрашнем ученом совете, задержался взглядом на тезисах Владимира Семеновича, давнего своего друга. Он и прежде понимал из услышанного, а сейчас и вовсе понял из прочитанного желание Владимира Семеновича подтвердить решением ученого совета научную значимость идеи неработоспособной, положенной в основу докторской диссертации докторанта, консультантом по которой Владимир Семенович являлся. Не советуются с Виктором Яковлевичем, а зря. Давно, когда Виктор Яковлевич подступал к взятию вершины — «диссертация на соискание ученой степени доктора наук», это была действительно почти неприступная вершина, крепость, которую осаждали годами и брали не приступом, но хорошим поведением соискателя, умевшего кланяться и благодарить, благодарить и кланяться. Не на ученых и диссертационных советах решалось, быть тебе доктором наук, а небольшой равновесной группой авторитетных ученых, как правило, собиравшихся по легко надуманному поводу два раза в год: один раз в Москве у Скворцова Михаила Михайловича, а второй раз у Смоляницкого Игоря Николаевича в Новосибирске и обсуждали не научные достижения соискателя, а всего лишь, брать этого человека в круг докторов наук по специальности, по которой диссертационных советов в Советском Союзе раз два и обчелся. Круг состоял из орбит и каждому новому доктору негласно определяли его место на орбите. Вместе с Советским Союзом пропал круг, исчезли орбиты и сегодня, давний друг Виктора Яковлевича Владимир Семенович, которого, «христа ради» в свое время допустили в круг избранных на низший уровень, готовит к защите на соискание ученой степени доктора технических наук владельца бизнеса по поставкам сельхозпродукции министерству обороны, ранее купившего, уверен Виктор Яковлевич, взглянув в лицо бандита из девяностых, уверен, что купившего, ученую степень кандидата сельскохозяйственных наук. Виктор Яковлевич жалел неразумного сына лейтенанта Шмидта, своего старинного друга Володю, но удовлетворенно предвкушал, как результаты защиты, если она еще и состоится, станут уроком для поднимающих напичканные формулами головки без согласования с мудрыми людьми, которых Виктор Яковлевич сбивал в группу управления процессом «докторских защит». Виктор Яковлевич, читая тезисы завтрашнего доклада Владимира Семеновича, чувствовал дух долго хранившейся, не проветренной одежды, которую, потерявший научное чутье и, если откровенно, никогда не имевший чутья, Владимир Семенович пытался надеть на подержанный манекен чужой диссертации. С такой диссертацией можно попробовать соискать ученую степень доктора технических наук известному в отрасли министерскому начальничку, но уж никак не владельцу сомнительного бизнеса, да еще и кандидату сельскохозяйственных наук. Давний друг и давний соперник, прежде безоговорочно занимавший в отношениях с Виктором Яковлевичем не оспариваемое подчиненное положение, не подготовивший ни одного кандидата, тем более доктора наук, голосовавший на ученых и диссертационных советах, по кивку Виктора Яковлевича, готовит к защите докторской диссертации агронома, в вымученных фразах которого каждое второе слово «бля», а каждое третье «… твою мать».
«Мир рушится, – скорбел Виктор Яковлевич, – птицы не летят к кормушке, березы сбрасывают листья в первых числах сентября, выпускники вузов не носят горделиво, как в пору его молодости, ромбик приобщенности к великому племени инженеров, а докторами технических наук становятся продавцы тушенки.
Виктор Яковлевич за отсутствием стола около кресла бросил папку под ноги на пол, три листа выпали и спланировали в сторону, Виктор Яковлевич не потянулся попыткой поднять, запечалился, задремал.
Вечером приехала сестра Виктора Яковлевича со своими внуками, пришла соседка по даче, дивчина пятидесяти с небольшим лет, постоянно готовая обвалять Бориса в заботе, не реализованной на дочери и внуках, которых дочь не желает показывать родной бабушке, приговорив бабушку к одиночеству на даче. Дача по суду принадлежала бывшему мужу, с которым Маргарита развелась, но имущество, доставшееся ему по судебному решению, не передавала своему бывшему —  «ботанику», музейному работнику с зарплатой прожиточного минимума, не умеющему распоряжаться имуществом, тем более, что он все равно живет с любимой дочерью, избегающей общения с любимой мамой. Тропинка к сердцу Бориса, которую Маргарита протаптывала с помощью приготовляемых пирожков, давно превратилась в дорожку к сердцу Виктора Яковлевича, доедавшего пирожки, из-за маминого запрета Борису есть мучное, запрета, который Маргарита Николаевна отбивала одной фразой: «Так иж тэплэнкий».
Утром Борис отвез Виктора Яковлевича в институт и, пообещав по первому звонку заехать за папой, уехал поливать цветы в московской квартире, пустовавшей по причине жизни семьи на даче.
Виктор Яковлевич поднимался по истертым ступеням старинной мраморной лестницы на второй этаж, здороваясь со спускающимися навстречу людьми. Поднимаясь по ступенькам, он прилаживал на себя маску в меру неприступного профессора и стирал облик дачного, путающегося под ногами родственников слезливого о былом деда. И в зал ученого совета вошел ученый с мировым в своей отрасли именем, Виктор Яковлевич Поздеев, поздоровался с одними учеными кивком головы, с другими, коротким рукопожатием, с третьими, длинным прочувственным пожиманием руки, а с председателем попыткой обнять, прерванной обращением к председателю другого ученого, считающегося себя, не менее выдающимся, чем Виктор Яковлевич, — все как обычно, все привычно, и жизнь прожита не бессмысленно, как вчера виделось Виктору Яковлевичу, оставленному вниманием родных.
Владимир Семенович скомкано доложил работу, «ничего важного, дежурное мероприятие». Не стал Виктор Яковлевич задавать вопросы, послушал выступления подготовленных Семеновичем оппонентов и попросил слова.
Виктор Яковлевич начал выступление с воспоминаний о Смоляницком Игоре Николаевиче, его принципиальности, о борьбе с псевдонаукой, призвал хранить заветы настоящих ученых, у которых многие из членов совета учились и которые не допускали халтуры, глубоко вникали в работу и т. п. Председатель затосковал, не удавалось скоренько зачитать и за голосовать единогласным одобрением решение совета, и затем в служебной комнате при зале ученого совета выпить рюмочку с избранными и обсудить в неформальной обстановке накопившиеся вопросы с предыдущего заседания. Виктор Яковлевич под умоляющий взгляд председателя: «заканчивай, …», наконец сказал то, ради чего начал выступление:
— Мы, с уважаемым Виктором Михайловичем, — кивнул в сторону председателя, — отлично помним выступление Владимира Семеновича на кафедре ныне покойного Григорьева Алексея Сергеевича с работой, которая один в один повторяет нынешний доклад. — Виктор Яковлевич, опережая встрепенувшегося Владимира Семеновича, продолжил, — и было это 23 года назад, как сейчас помню, 15 мая. Работа была опубликована, журнал давно закрылся, но она была опубликована, и у меня есть этот журнал, и он есть в «ленинке» и не уверен, что его нет в наших библиотеках.
Что-то невразумительное промямлил Владимир Семенович, но опередили оппоненты, повинно присягнувшие Виктору Яковлевичу заявлением, что не смогли так глубоко проработать тему, как Виктор Яковлевич, потому что в годы, о которых он упоминает, были молоды. На жалостливо вопросительный взгляд председателя совета «что же ты, негодяй этакий, делаешь, не переговорив перед заседанием, и что теперь делать?», безжалостный взгляд Виктора Яковлевича ответил: «откладывать решение».
Испортил Виктор Яковлевич традиционное после летних отпусков чаепитие членов совета, разбегавшихся после совета, старательно избегающих общения с поникшим, жалким, обиженным, несчастным — нет слов, чтобы пожалеть, Владимиром Семеновичем, покорно пошаркивающим в сторону кабинета директора института, он же председатель совета.  Председатель уединился в своем кабинете с Виктором Яковлевичем, куда торопливая секретарша пронесла из буфета любимые пирожки Виктора Яковлевича с капустой. Владимир Семенович сел на краешек стула в приемной, попросил секретаршу не докладывать о нем, Владимир Семенович подождет, пусть уважаемые профессора закончат совещание, он подождет, он так глубоко уважает Виктора Михайловича (сволочь последняя, так помогал ему, неблагодарному, докторскую защитить, совсем Витя дурак дураком был……) и друга своего Виктора Яковлевича (такая же неблагодарная скотина), просит не беспокоиться, он тихо посидит, потому что в коридоре неудобно, так неудобно, Владимир Семенович прослезился, вызвав у секретарши приступ заботы предложением чая. Но Владимир Семенович не решился пить чай в приемной самого Виктора Михайловича, которого он знает с молодости и всегда, всегда, просто всегда уважал и любил.
Не прошло и полчаса, дверь кабинета Виктора Михайловича отворилась, появился Виктор Яковлевич и провожающий его гостеприимный хозяин, глаза у обоих поблескивали коньяком, щеки и губы покраснели, будто они целовались, а в бороде Виктора Яковлевича застряли крошки пирожка. Оба сделали вид, что не заметили, вскочившего школьником Владимира Семеновича, похолодевшего от осознания стратегической ошибки своего ожидания в приемной, ибо сейчас в присутствии злопамятного Виктора Яковлевича, Владимир Семенович пренебрежет другом Витей и пойдет к председателю, или, пожалуй, хуже, пренебрежет председателем ученого совета, директором института и побежит за Виктором Яковлевичем. Владимир Семенович, как ему показалось, нашел единственный выход из им же самим, дураком, созданной ситуации. В момент окончания прощания двух тезок он, когда Виктор Михайлович, повернулся в сторону секретарши, а Виктор Яковлевич в сторону открытой в коридор двери приемной, коснулся предплечья Виктора Яковлевича и произнес: — Витя, подожди меня, — и обратился к Виктору Михайловичу просьбой принять на минутку. Виктор Михайлович жестом пригласил в кабинет, а Владимир Семенович услышал за спиной, «ну – ну» Виктора Яковлевича.
Старая лиса Виктор Михайлович ничего дельного не сказал Владимиру Семеновичу, набор пустого смысла фраз, в которых рефреном: «Помиритесь, вы с Яковлевичем, черти вы этакие». Владимир Семенович не догнал Виктора Яковлевича, сын увез на машине. Члены совета, задержавшихся на рабочих местах, и потому застигнутые Владимиром Семеновичем, зашедшим «поболтать», избегали разговора. Вечером Владимир Семенович не позвонил Виктору Яковлевичу, уверенно ожидавшему его телефонного звонка, и Виктор Яковлевич спал неспокойно, думалось, что Володя заболел и винил, и оправдывал себя.
Не позвонил Владимир Семенович ни завтра, ни послезавтра, и Виктор Яковлевич через общих знакомых выяснил, что Володя не заболел, бегает и балагурит по институту как прежде. Директор института Виктор Михайлович на четвертый день после заседания ученого совета официально вызвал Виктора Яковлевича и скупо, без эмоций, но Виктор Яковлевич сумел почувствовать раздражение, спросил, что Виктор Яковлевич думает о работе Владимира Семеновича и его докторанте и как в дальнейшем предполагает поступить. Виктор Яковлевич ответил, что работа не просто слабая, а откровенно слабая и с учетом биографии и послужного списка агронома-соискателя, опасна возможностью обоснованных жалоб в ВАК с угрозой отмены решения диссертационного совета о присуждении дебилу ученой степени доктора технических наук. Ученый совет нашего института, едва не одобривший работу, которую доложил Владимир Семенович, потеряет репутацию.
— Каким местом вы думали, подписывая решение кафедры, а меня вынуждаете принимать другое решение, — Виктор Михайлович недобро посмотрел на Виктора Яковлевича.
—Не ко мне, — ответил Виктор Яковлевич, —к заведующему кафедрой, — я на заседании кафедры не был, — слукавил Виктор Яковлевич, поскольку присутствовал на организованном соискателем и Владимиром Семеновичем предпраздничном первомайском кафедральном мероприятии, воспоминанием от которого у Виктора Яковлевича остались вкус домашней чесночной колбасы и многочисленные тосты за успешную защиту соискателем диссертации. Впоследствии мероприятие было оформленно выпиской решения кафедры, одобривший работу диссертанта, на которую ныне Владимир Семенович пытался получить одобрение ученого совета института.
«Схема порушена, — думал Виктор Яковлевич, пряча презрение во взгляде на бесхребетного тезку Витю, поминая внутреннюю силу вежливого в общении Скворцова, невысокого, внешне слабого, но взглядом заставляющим замолчать оппонентов и принимающим, никогда не оспариваемое оппонентами, решение. «Нет, не преемник Витя, — думал Виктор Яковлевич, поглядывая на Виктора Михайловича, — тех, великих: Скворцова, Смоляницкого, Бронштейна, Иванова, Данилова, да и он, Виктор Яковлевич, если быть честным перед собой, тоже не преемник.
Виктор Яковлевич чувствовал нетерпеливое желание Виктора Михайловича проводить посетителя, но не решавшего облечь нетерпение в провожающие слова. Поэтому Виктор Яковлевич в обиде на давнего друга, не пожелавшего отложить свои дела, чтобы продлить общение, (сколько им с Витей осталось?), не уходил, испытывал терпение тезки, но все же к заметному облегчению Виктора Михайловича, тяжело поднялся со стула и зашаркал к выходу из кабинета со словами, — «ну, я тогда пошел».
Виктор Яковлевич жил на даче почти постоянно, приезжал в Москву, либо по делам в университете, либо неохотно сопровождая жену, скучающую вне города. Поэтому обычно день приезда в город насыщал встречами с коллегами. Уязвленный отсутствием предложения Виктора Михайловича, попить с ним чаю и поболтать, Виктор Яковлевич зашел к заведующему кафедрой Илье Соломоновичу Речкину. Илья Соломонович фальшиво изобразил радушие, сделал движение в сторону Виктора Яковлевича готовностью обнять, попросил лаборантку приготовить чай.
—Или кофе? —спросил Виктора Яковлевича.
Виктор Яковлевич предпочел чай. Лаборантка выложила на стол вазочку, наполненную конфетами: карамельки, шоколадные «Ласточка», наломанные кусочки шоколадной плитки; поставила блюдце с сушками и положила пачку с надорванной упаковкой вафель с белой начинкой, лимонной, как после надкусывания, определил Виктор Яковлевич; принесла две чашки чаю — кипятку с утопленными пакетиками на нитке с приклеенной фабричной бумажкой, перекинутой через ободок кружки, получила указание, посетителями не беспокоить, а настойчивых не пускать в кабинет, уединила уважаемых ученых, благоговейно закрыв дверь, стерев уязвленность Виктора Яковлевича недостаточным вниманием к себе Виктора Михайловича. Пили чай, перебрасываясь ласковыми взглядами, озабочиваясь здоровьем друг друга, будто оттягивали, а то и вовсе хотели отложить разговор о протеже Владимира Семеновича агрономе и его диссертации. Виктор Яковлевич допил чашку чаю, а вторую он не мог, вследствие длительности дороги на дачу и слабости мочеполовой системы, попросил поделиться Соломоновича мнением о соискателе, лоббируемом Владимиром Семеновичем. Мнения у Ильи Соломоновича не было, — мое дело подготовить заключение кафедры по шаблону …».
— Но ты, понимаешь, —прервал Виктор Яковлевич, — агроном, кандидат сельскохозяйственных наук, бизнесмен по продаже сельхозпродуктов, защищает диссертацию на соискание ученой степени доктора технических наук, в куриные мозги которого Владимир вложил работу, не только потерявшую двадцать лет назад актуальность, но и результаты которой опровергнуты недавними исследованиями. Работа не проходит, ни по критерию «большое народно – хозяйственное значение» и ни, тем более, как «создание нового направления в науке», —сказал и споткнулся о тоскливый взгляд Ильи Соломоновича. Замолчал Виктор Яковлевич, погрустнел, задумался.
— Еще чаю? — спросил Соломонович.
—Нет.
Помолчали. Первым прервал молчание Илья Соломонович фразой, произнесенным усталым от проблем, которые хочет создать Виктор Яковлевич (да ничего не хочет Виктор Яковлевич, проблемы не он создал), голосом:
—И что ты хочешь от меня?
—Я ничего не хочу…
—Тогда, пойми, —словно непонятливому студенту начал объяснять Речкин, — по нормативным документам ВАК нет ограничений на защиту докторской диссертации по техническим наукам кандидату по наукам сельскохозяйственным, второе, квалификационным требованиям работа соответствует и, наконец, одобрена на кафедре.
—Ты помнишь, как Скворцов и Смоляницкий решали? —напомнил Виктор Яковлевич.
—Сейчас другое время, —ответил Речкин.
— Время, всегда другое.
—Ты предлагаешь собрать группу докторов и решать: пускать, не пускать? И как ты мыслишь, сделать это делать в нынешних реалиях? —спросил Илья Соломонович.
Виктор Яковлевич разволновался, начал говорить торопясь:
—Но и так же нельзя, мы себя дискредитируем. Ты видел этого соискателя?
— И видеть не хочу, — Илья Соломонович начал раздражаться пустым, по его мнению, разговором.
—Посмотри.
—Не хочу.
—А я не хочу, чтобы потом на нас показывали…
—Еще чаю хочешь?— перебил Илья Соломонович.
Виктор Яковлевич не ответил, продолжил:
—Прежде соискатель и его руководитель не помышляли подавать документы в диссертационный совет или вылезать с сырыми идеями на заседании ученого совета института, не посоветовавшись с авторитетными учеными. Все ходили, кланялись и благодарили, благодарили, и кланялись, пока не получали согласие. И мы с тобой Илюша это проходили.
Илья Соломонович повторил:
—Другое время сейчас, Витя.
—Да пойми ты, что, как бы мы не относились друг к другу, доктора наук входят в круг избранных по своей научной специальности. Они определяют научную новизну, значимость работы… —Виктор Яковлевич разволновался, покраснел лицом.
—Да, не волнуйся ты, Витя, —успокоил Соломонович.
Виктор Яковлевич выдохнул и взглядом, не словами передал, «ну, как тебе объяснить». Он увидал бесстрастное выражение лица коллеги, продолжил, —сможет ли по человеческим качествам этот, так называемый соискатель, влиться в сообщество избранных, с каким багажом придет, нужен ли этот багаж для будущих поколений…Илья Соломонович тоскливо смотрел в сторону в ожидании окончания разговора.  Виктор Яковлевич взглянул на него и подумал, едва не сказав вслух, — никто не хочет меня понять, ни Михайлович, ни Соломонович, —но вслух сказал, —не хочу чаю, спасибо. 
Пригорюнившийся падением нравов, побрел Виктор Яковлевич по коридорам института, располагавшимся в отдельном от других институтов здании Университета к выходу.
Навстречу подпрыгивая животиком, выдавленым из застегнутого на одну пуговицу пиджака, школьником, получившим пятерку, катился нарушитель конвенции, и Виктор Яковлевич остановил взгляд чуть выше уровня его взъерошенных, пего-седых волосенок, изменил не царственный шаркающий шаг на поступь римского сенатора, и не замечал бунтовщика. Бунтовщик увидал Виктора Яковлевича, пискнул мышкой, дарованной котом жизнью, прижался к стене коридора, пропуская надвигающуюся на него армаду и почтительно засеменил чуть позади неприступного Виктора Яковлевича, заглядывая в профессорскую крашенную, между прочим, в черный цвет, бороду, пытаясь как бы случайно интимно коснуться плеча, предплечья и, пятьдесят лет дружбы не перечеркнешь, руки Виктора.
«Сволочь, – думал Виктор Яковлевич о своем друге, – не хочет понимать, что рушит все, нажитое годами их предшественников, его, Виктора Яковлевича жизнью, которая становится бессмысленной, потому что ничего, ни он, ни Богданов, ни Речкин не совершили выдающегося в науке. Они готовили кадры, они, как ни прискорбно, навоз, на котором вырастают шампиньоны, навоза много, а шампиньонов не очень. Он, если безжалостно смотреть на прошедшею жизнь, не решил серьезных, на века памятных, научных задач, но все же гордится тем, что подготовил восемь кандидатов наук и двух докторов наук. Не утешение, что не совершил «открытия», а гордость педагога, ученики которого нынешние доценты и профессора учат студентов. Для отца Виктора Яковлевича, окончившего по нынешним меркам всего лишь, а в те годы это было не малым достижением, техникум, профессорство сына было осознанием смысла своей жизни. На поле, удобренном поколениями ученых, вырастает могучее дерево, с вершины которого любознательные, вбирающимися муравьями на вершину, намечают новые пути, по которым бегут, умирают, удобряют собою почву новые поколения ученых. На новом месте вырастают новые деревья и вырастает лес, и, даже, если и обидно Виктору Яковлевичу, а если честно, то действительно горько и обидно, что не хватило ему ума и сил не остаться листвой под деревьями великих, а стать деревом, остается гордость за взращенную им полянку, на которой вырастает дерево. Когда Виктор Яковлевич умрет, вспомнят, непременно вспомнят о полянке Виктора Яковлевича и не его одного, а всех их, перегноем опавшей листвы, взрастивших дерево.
Они— листья с деревьев великих, и подкармливая собой дерево, гордятся своим деревом и участием в его взращивании.
Потерялся Владимир Семенович, не удостоенный ни взглядом, ни разговором, задумавшегося Виктора Яковлевича, остановился, смотрел вслед Виктору Яковлевичу, сменившему тяжелую поступь на усталый, слегка приволакивая ноги, шаг. А Виктор Яковлевич впал в тоску и дорогу до дачи спал- не спал, думал - не думал, но проехал весь путь, почти не ощутив времени.
Рано поужинав поздним обедом, вышел на веранду, сел в привычное кресло, увидал не съеденные в кормушке хлебные крошки, отсутствие птиц, скомканное покрывало опавшей листвы, ветром занесенное под крону сосны и на площадку перед крыльцом…
—Тебе не холодно, папа? – на веранду из дома вышел Борис с пледом и, не дожидаясь ответа, укрыл отца.
— Почему в этом году березы так рано желтеют? – спросил Виктор Яковлевич.
— Не знаю, – ответил Борис, стоял, не присаживался на ближайший к креслу отца стул, но и не уходил.
—Посиди со мной, — попросил Виктор Яковлевич.
Борис поставил стул ближе к креслу отца и присел. Молчали, смотрели на «мертвую» кормушку и ерошимые ветром листья на площадке.
— Убей муравьев, — попросил Виктор Яковлевич.
—Где?
— Возле твоего стула. Смотри какие рыжие, ползают.
— Где? — Борис поднялся, оглядел давно не крашенный, потерявший первый цвет, пол веранды, поднял стул, переспросил, —где?
— Да, как же ты не видишь? — разволновался отец. — Вот же, вот же…
— Где?
—Да вот же! У Виктора Яковлевича, взволнованного нежеланием сына увидеть очевидное, заболела голова, он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза: вспыхнуло и погасло в глазах солнце, более получаса тому назад ушедшее за деревья, обступившие снаружи участок, огороженный от леса глухим забором. Участок Виктора Яковлевича был крайний, к нему примыкал старый лес, нынче, увы не ухоженный, с поваленными деревьями, а прежде, когда получали дачный участок, почти дремучий. Виктор Яковлевич открыл глаза на кормушку, перевел взгляд на пол под стул Бориса, не увидал муравьев; отсутствием муравьев не удивился и не испугался, уползли и уползли, посмотрел во встревоженно изучающие Виктора Яковлевича глаза сына, сказал:
—Убери кормушку.
—Пусть висит, – ответил Борис.
— Убери. Повесь покупную.
—Понимаешь папа, — сказал Борис, — ты сделал в бутыли оконце, влететь птички могут, а вылететь не получается, мне кажется, они не находят выхода. Надо расширить и сделать ниже.
— Замени. — Виктор Яковлевич, устал, ему показалось беспричинно и захотелось остаться одному.
Борис ушел. Виктор Яковлевич, будто на минуту закрыл глаза и сразу открыл, но нет, вздремнул Виктор Яковлевич, потому что во дворе потемнело, и на месте старой, висела другая, покупная кормушка, в которой купалась в хлебных крошках синица или воробей, в сумерках не мог различить Виктор Яковлевич, а у крыльца стояли Борис и Маргарита с узелком, очевидно с пирожками. «А может быть и неплохо, если она женит на себе Бориса? — подумал Виктор Яковлевич, — мы с Викой не вечны, а один он пропадет. Баба она ушлая…» И вновь впал в сон, не додумав, но почти сразу проснулся, и услыхал слова из разговора Бориса с Маргаритой:
—Не нравится мне сегодня отец, в машине спал, сейчас никакой, муравьев каких-то видел…
— Что ты хочешь? Яковлевичу восемьдесят.
— Восемьдесят один.
—И работает. Вы сегодня целый день мотались где-то.
—В университете.
—И работа у него только кажется, что легкая, нервная, вижу, какой он приезжает.
«Действительно, нервная, — подумал Виктор Яковлевич, — да пусть хоть все продавщицы магазина «Перекресток» станут докторами наук, ему то в восемьдесят один, которых он не ощущал, но они есть, думать о будущем».
—Надо бы деда в дом забрать, —услыхал негромкую речь Бориса Виктор Яковлевич, — темнеет, да и холодает.
— Ничего, пусть посидит, не холодно, что ему в доме делать, все таки свежий воздух, и птички наконец прилетели, — услыхал Виктор Яковлевич женский голос, неузнаваемо знакомый, разволновался что не может вспомнить, чей это голос, и не надолго забылся и очнулся страхом, выползающим из потемневшей в сумерках кучи опавшей листвы, кишки серого цвета, в котором Виктор Яковлевич узнавал хвост змеи, пятящейся в сторону Виктора Яковлевича, хвост свернулся в кольцо, над ним капюшоном кобры выросла голова Владимира Семеновича с одним зубом в чернеющем рту, развернулась к Виктору Яковлевичу и ударила в грудь, обвила и ползла, сдавливая болью и, лаская истомой грудь, подбиралась дрожащим язычком змеиной пасти к глазам Виктора Яковлевича, которые он закрывал что было сил, а они не закрывались и наполнялись ужасом, только сейчас дошедшим из времени давней встречи с гюрзой.