4 ч 13 гл Цимотоэ и Ленин с Линнеем

Часть четвёртая Глава Тринадцатая

Цимотоэ и Ленин с Линнеем — шмон на Соне — ебун-трава

Цимотоэ и Ленин с Линнеем

— Здесь начинается первый левый исток Демби, это дело надо отметить перекуром в пять минут, — объявил Василий Николаевич.
Мы остановились и огляделись, но никакого ручья не увидели.
— Слышите, под камнями стучится к нам речка, — сказал Василий Николаевич и, наклонившись, показал, где надо слушать.
Я присел и прислушался: и верно, внизу булькала вода.
— Здесь собирается водичка со всего северного склона, чтобы накормить свой водораздел. Вон там, чуть левее, собирается другой ручей для своего водораздела — Туманного. Ну и, как вы поняли, всякая гора — это подпитка рек через многочисленные ручьи. Сначала сочится из-под камня какая-то мелюзга, а чуть ниже уже весьма приличный поток набирает силу, а ещё ниже с ним уже не совладать: сшибёт с ног, да так, что потащит, разбивая о камни. Так и рождаются великие и малые реки.
Послушав проводника, мы двинулись дальше.
— А можно посмотреть на ручей Домашний? — спросил у проводника Майоров.
— Можно, только ничего ты там не увидишь: пересох он, да и не на что там смотреть — камни да трава; он глубоко внизу пробирается, где такого зноя нет. Да и некогда нам отвлекаться на эти ручьи…
Василий Николаевич, видя, что Анатолий не может справиться с Чёртиком, упрямым конём, передал ему своего Пегаса, а у него забрал этого упрямца.
— Ну и чего брыкаешься и не идёшь, как все люди? — спросил он у коня.
На что тот дёрнул головой, пытаясь вырвать из крепких рук проводника узду.
— Ты чего, хлеба с солью не хочешь? Так я его Пегасу отдам. Как, Пегас, насчёт хлебушка? — спросил проводник.
Пегас, услышав о еде, откликнулся добродушным ржанием.
Чёртик, тоже услышав про угощение, сразу присмирел и пошёл вперёд.
Вот так они и шли без всяких понуканий. Чёртик отрабатывал за будущее угощение, а Василий Николаевич, радуясь, что купил коня, оттого шёл за ним да приглядывал, чтобы тот не останавливался. Иногда проводник давал Чёртику кусок хлеба, размятый в мелкие крошки, чему тот был, несомненно, рад: как же, такая персональная забота.
Другие ребята на ходу попросили у меня хлеба, чтобы лошади не отвлекались на Чёртика, видя, что его подкармливают, а их — нет. И мне пришлось разламывать батон на куски и для них.
Паша попросил у меня соли, но она была спрятана где-то в баулах, а останавливаться мне не хотелось, когда оставалось пройти совсем ничего — где-то километра четыре. Скоро мы резко пошли вниз на ускорение. Майоров с завистью засматривался на пролетающих махаонов с умопомрачительной перламутровой расцветкой.
— Сачок бы мне, сачок! — гундел он.
Конечно, насекомые Дальнего Востока резко отличались от наших, уральских; таких бабочек я ещё нигде не встречал. На одну такую я даже засмотрелся и остановился: это был самый настоящий «аленький цветочек», порхающий своим огоньком среди оранжевых лилий, посыпанных коричневой манкой.
Меня окликнули, чтобы не стоял столбом и не задерживал движение.
— Подумаешь, цимотоэ! Вот синий махаон — это почти тропики! — сказал Майоров с видом офигенного знатока.
Вдруг он бросился в заросли лилий, сняв пилотку, и стал носиться там, махая руками.
— Вот ведь какой чумной! — воскликнул Василий Николаевич.
Умаявшись в ловле бабочки, но так и не поймав её, Майоров вернулся к каравану.
— Это невероятно: где Африка и где мы! Так далеко залететь!
— Она из золота, что ли, сделана? — засмеялся Анатолий.
— Дурак ты, это же редкость редкостная! Но откуда она здесь взялась? Здесь же ей не место! — удивился Майоров.
— А может, она не из Африки? Тут вон своих бабочек полно, — спросил Василий Николаевич.
— Нет, эта бабочка особенная, — сказал Майоров, вглядываясь в заросли лилий: вдруг промелькнёт? — А может, я ошибаюсь. Но у меня дома в коллекции такая же бабочка — ну просто копия!
— А как она называется? — спросил Василий Николаевич.
— Красная бабочка цимотоэ по идее обитает в Кении, а тут откуда взялась? Хотя, может, прошлась по тёплым странам и расселилась, до нас вот добралась.
— А может, это не она, а только похожая? — спросил Коля.
— Ну да, я что, в бабочках совсем не разбираюсь? — ответил Майоров, вглядываясь в заросли лилий, хотя сам уже стал сомневаться, та ли это бабочка или её призрак.
Тропа под телефонными проводами тянулась среди оранжевых лилий с обеих сторон, и обе стороны сейчас были под наблюдением наших зорких глаз в надежде заметить красный летящий огонёк. Но всё было тщетно: больше красная бабочка не показывалась.
— Напугал насекомое, ирод, — и, конечно, оно улетело куда подальше, и нам не дал его рассмотреть. В следующий раз такое повторится — можешь рассчитывать на хороший пинок под самую маковку для ума, понял? — сказал ему проводник.
— Да понял я, понял, тоже мне, любители насекомых. Жаль, что у нас не встречается голубая бабочка морфо Менелай с размахом крыльев до 140 мм, описанная Карлом Линнеем, — вот где красота. Моща!
— Погоди, чего ты там про Ленина болтаешь, контра! — вдруг набросился на Майорова проводник.
— Да что вы, в самом деле, — поднял руки для защиты Майоров.
— Ты чего про Ленина говоришь всякие непотребности!
— Да какой Ленин, при чём тут Ленин? Вы уши промойте компотом!
— Василий Николаевич, это он про Карла Линнея сказал, а не про Ленина, — поспешил вмешаться Паша.
— А это кто такой? — спросил проводник.
— Сначала бы спросили, а то ещё задираетесь. Я вам кто, пацан, что ли! — стал возмущаться Майоров.
— А ты против меня и есть пацан, и ты этого Линнея нашего с Лениным не путай и мне тут не воображай, понимаешь? — сказал Василий Николаевич и, глядя на смеющиеся лица солдат, понял, что сморозил какую-то чушь. — А чего вы ржёте! Да ну вас!
Караван потянулся назад и, как при обратном толчке железнодорожных вагонов, тронулся вперёд.
Спустились мы к реке Туманной довольно-таки бодро, лошади сами заторопились к воде, едва почуяв свежесть, исходящую из речной долины.
Зайдя по щиколотки в реку, животные стали пить воду, а Василий Николаевич, словно предвидя скорое купание, приказал вывести их на берег.
— Вы глядите за этими негодниками, а то они могут и окунуться вместе с мешками, тогда нам майор яйца пообрывает как ненужный инструмент, — крикнул нам проводник.
Мы тотчас вывели брыкающихся лошадей на берег.
— Ну, ты мне не огрызайся, мигом получишь в грызло! — заорал Майоров на Чёртика, коня.
Конь посмотрел на него и стал разворачиваться к нему задом.
— Чёртик, ты куда задницей вертишь? Ну-ка, повернись! А ну, сдай назад! — крикнул коню Василий Николаевич.
Конь покосился на проводника и виновато опустил голову.
— А ты, Лёха, с лошадьми так не разговаривай, — сказал Василий Николаевич. — Видел, как Чёртик стал разворачиваться? Ещё немного — и голову бы снёс! Поласковей с ним надо, как с девочкой.
— А вы тогда чего ему кричали? — спросил Майоров.
— Он-то меня знает, а тебя нет. Я из него могу верёвки вить, а он тебе гроб сошьёт с одного удара, да так, что пойдёшь наматывать метры по кустам. Он раз в посёлке одному пьянице так врезал, что еле откачали — до сих пор ходит кривой.
— А что, тот тоже кричал на него? — спросил Коля.
— Да нет, грозился скормить волкам. Лошади всё понимают, только сказать не могут, как и любая другая животина. Чёртик, услышав про волков, развернулся, и «всё, ваши не пляшут» — отплясался танцор!
Майоров с некоторой оторопью посмотрел на широкие копыта коня и прогнусавил, подлизываясь к нему:
— Хороший конь Чёртик, чертила…
На что Чёртик повернул в его сторону голову и угрожающе захрапел.
— А чего это он? Чего я такого сказал? — удивился Майоров.
— Сам ты «чертила»! — сказал ему проводник.
Майоров кивнул проводнику, мол, всё понятно, но к Чёртику подходить не стал.
Мы отвели лошадей к избе геодезистов, где и разгрузили. Напротив поляны, где находилась изба, шумел правый проток реки Туманной, куда и отправились лошади. Там они забрели в яму и улеглись на отдых.
Василий Николаевич дал им время понежиться, а потом поднял и увёл в бревенчатый сарай.
— Вода холодная, могут простудиться, — пояснил проводник и показал в сторону зарослей черёмухи. — Там есть яма с водой, там можно искупаться, водичка там всегда тёплая, говорят, снизу какие-то горячие ключи бьют. Ходить купаться лучше с собакой, чтобы амбу почуяла. Там раз охотника тигр прихватил, так тот в яму нырнул и отбрыкивался от него, пока на крики не прибежали охотники. Тигр, конечно, не дурак дожидаться пули — сбежал.
Рядом с избой стояла телега, но откуда она там взялась, было непонятно: дороги там не было видно, и местность — камень на камне. Ну не с неба же она туда свалилась.
Василий Николаевич пояснил, что дорога есть, но она правее, за телефонкой, там её тупик, а телегу сюда на руках носят, чтобы медведь не поломал.
— Так он и здесь её поломает, — сказал я.
— Здесь она в тряпках с берёзовым дегтярным духом, медведь его не переносит, да и не озорует здесь особо.
— Не озорует, а это что? — Коля показал на следы от когтей по стенам избы. — Вон как всё тут разукрасил.
— Это метки, означающие, что тут хозяин один и другим медведям тут делать нечего, — сказал Василий Николаевич.
Изба в лесу была похожа больше на какой-то терем с высокой крышей для лучшего схода снега, ведь его сбрасывать тут зимой было некому. Окна — как бойницы от проказника-медведя, большого любителя шарить лапами по всяким щелям. На зиму стёкла снимались, и только ветер гулял по хате до посещения охотников. А с большими рыхлыми снегами там делать вообще было нечего, пока не спрессуется крепкий наст.
— Ну что стоим? Пошли, посмотрим на фронт работ, надо к вечеру управиться, чтобы впотьмах тут не возиться, темнота в горах наступает быстро, — сказал Василий Николаевич.
Мы подошли к крыльцу с тремя ступенями и перилами справа. Слева находилась мощная дверь, поцарапанная медвежьими когтями, и смотрелась она уже как-то по-серьёзному.
— Смотрите, медведь хотел её вырвать, да не поддалась, — сказал Майоров, снимая запор с дверной щеколды.
— А он её бы и не вырвал, дверь-то устроена по-хитрому: она открывается внутрь, а этот мохнатый бес всё норовит рвать на себя. Внутри свой запор — перекладина на кованых крюках. Хрен сорвёшь, как ни налягай, — сказал проводник, показывая ту самую перекладину, стоявшую в углу.
Мы зашли в комнату первого этажа. Обстановка внутри была аскетичная и даже мрачная.
— Ещё Вия не хватает, — сказал Анатолий.
— Ага, — согласился с ним Майоров.
— Ко мне, упыри, ко мне, вурдалаки! — прыснул Коля.
— Поднимите мне веки, — утробным голосом сказал Майоров и завыл.
Первый этаж был устроен с нарами у дальней стены и кирпичной печью слева. Без всяких заумных изысков, чтобы не превращать избу в коммунальную квартиру. Весь инструмент и какие-то вещи хранились на чердаке и в кладовке на своих местах, без привычного бардака. На чердак вела лестница с перилами; там была расположена летняя мансарда с застеклёнными окнами и балконом. За один раз такая изба могла принять на ночлег, включая мансарду, до пятнадцати человек, но обычно здесь бывали небольшие бригады ремонтников, обслуживающих телефонную линию, или охотники из пяти-семи человек.
Запалив костёр от мошки, мы принялись за приборку избы. Пыли, конечно, было там с палец толщиной. По всему видать, давно там никто не прибирался или каждый ждал, что этим займётся кто-то другой. Первым делом мы нарезали веники, но проводник сказал, что сейчас тут будет несусветная пылища, и посоветовал принести в вёдрах воду и разбрызгать еловыми лапами на пыль. А после, смочив тряпки, вымыть всё, куда дотянутся руки, начиная с мансарды с балконом и кончая первым этажом с крыльцом, то есть сверху вниз.
— А крышу не помыть? — съязвил Майоров.
— Надо бы, да ладно, можешь, однако, в дымоход башкой своей глупой залезть, сажу содрать! — пошутил Василий Николаевич.
Проводник покопался в чулане и вынес старые штаны, порвав их на две отдельные штанины.
— Вот вам тряпки на замывку полов, не разучились ещё, поди, или научить, едрёна корень? — спросил Василий Николаевич.
Потом принёс какую-то большую тряпку, порвав её на широкие лоскуты, чтобы смывать со стен осевшую пылищу. Словом, работа закипела, так что пар пошёл из ушей.
Майоров взялся за наведение порядка в мансарде, вытряхнув с балкона старую, свалявшуюся в труху траву с полатей.
— Эй, кто там, вы что, совсем очумели? Не видите, на кого бросаете! — заорал проходивший внизу Анатолий.
— А что такое? — свесившись с балкона, спросил Майоров, но, увидев того, окутанного растрёпанной травой, поспешно извинился в свойственной шутливой манере, мол, бычка я и не заметил.
— Я тебе покажу! — погрозил ему кулаком Анатолий.
— Толян, ну я правда не видел тебя: я как раз посмотрел — нет никого, а тут ты нарисовался.
— Идиот, сейчас придётся купаться, ведь всего извозил!
— Ну, если бы ты прошёл попозже или пораньше, а ты под самый сброс угодил, — извинялся Майоров.
— Да пошёл ты!
На самом деле Майоров даже и не смотрел, куда бросал траву. Просто от неё надо было избавиться, а тут Анатолий подвернулся некстати.
— Да такой бугай может и по шее надавать, — подумал Майоров, глядя на идущего к речке здоровяка Анатолия.
Он вымел остатки травы в кучку и на этот раз уже посмотрел вниз, нет ли там никого, да ещё крикнул, чтобы остерегались.
Анатолий обернулся на его крик, покачал головой.
— Вот орёт!
Паша, Коля и я занимались комнатой на первом этаже, а Василий Николаевич носил нам в вёдрах воду, чтобы мы не отвлекались. Шмон мы навели быстро, дело было знакомое, и поэтому никаких трудностей оно нам не создавало. Только вот Майоров что-то долго возился в мансарде. Заглянув туда, Василий Николаевич увидел спящего на скошенной серпом траве работника.
— Этот Лёха — тот ещё работник, оказывается! — сказал он нам.
Мы поднялись в мансарду и, увидев спящего Майорова, не сговариваясь, схватили его и потащили на балкон.
— Вы что, куда? Я не хочу, пустите меня, ой, мне плохо, стойте, погодите, — испуганно заголосил Майоров.
Свесив его с балкона, мы держали его за ноги, отчего перепуганный Майоров обмочился от страха, и мы, заметив это, подняли его обратно.
— Вы что, обалдели? А если бы я свалился? — спросил возмущённо Майоров.
— Да какая разница, ты и так, похоже, обделался, — сказал ему Паша.
Майоров потрогал штаны и поспешил на речку.
— Правильно, так его! — сказал, смеясь, Василий Николаевич.
Анатолий, придя с реки, спросил о Майорове: чего это он голый плещется в холодной воде, как ошалелый?
— Да муравья напугался! — залился хохотом Коля.
Василий Николаевич объяснил Анатолию, в чём дело, отчего и он засмеялся над Майоровым.
— Так ему и надо!
Поскольку обед нас давно миновал, я занялся ужином. Готовил по просьбе ребят рожки с сублимированным мясом, а к чаю предложил сгущённое молоко.
— На хлеб можно намазывать яблочное повидло.
— А не слипнется? — спросил Василий Николаевич.
— Я только предлагаю, а вы как хотите, можно и с лимонником попить.
— Заваришь мою травку вместо лимонника, когда скажу, — попросил меня Василий Николаевич.
Я передал проводнику наказ майора, что нужно ещё протопить печь, скосить всю траву от змей и вырубить весь кустарник. И ещё напомнил про дымокуры.
— А Луну ему не причесать? — крякнул от привалившей работы проводник. — Эти полковые совсем нас замотали! Комфорт им подавай!
Ну, делать нечего, а траву скашивать всё равно надо — вон какая высокая поднялась. Проводник принёс из кладовки косы и молотки, чтобы отбивать лезвия на рельсе. Он передал одну косу мне, и мы стали их отбивать, звонко перестукиваясь не в такт.
Паша с Анатолием вооружились мачете из рессор и занялись вырубкой кустарника, а Коля стаскивал ветки в общую кучу — на будущую растопку для дворового костра.
Майоров собирал по кустам гнилушки на дымокуры, но жечь их не стал, чтобы майор Триполко сам ими распорядился.
Всю скошенную траву вокруг дома и дальше, по всем углам, парни потом подняли на чердак, в мансарду, где расстелили по полу.
— Вот как пропреет, тогда можно застилать нары, — сказал Василий Николаевич.
— А нельзя ли оставить, пусть сохнет на солнце? — спросил Коля.
— Нельзя, змеи любят поспать в тенёчке, и чтобы избежать их заползания в траву, надо убрать её отсюда на чердак. Так будет и для нас спокойнее, и для других, кто придёт позже.
Подбирая нескошенные участки, Паша обнаружил нору с земляными осами и доложил проводнику.
— О, от этого соседства надо срочно избавляться, — сказал проводник, предложив пока ос не трогать, а то всем достанется по первое число. — Их отсюда просто так не выгнать, а вот когда они соберутся на ночлег, вот тогда нужно строить дымовушку и уморить их дымом. Ведь не дай бог, кто забредёт сюда — считай, всё, туши свет! И как потом работать с распухшими мордами?
К сумеркам мы управились с наведением порядка, только Майоров всё время ныл: мол, пришли на один день, ну, может, на три дня, а шмон учинили, словно здесь зимовать остаёмся.
— А ты, паря, предпочитаешь с лошадьми навозом дышать? Так я тебя мигом туда определю на постой, — сказал ему Василий Николаевич.
С лошадьми Майоров делить их хоромы не захотел и заткнулся, бурча, однако, что-то себе под нос.
— Люблю я таких шалопаев, — сказал с улыбкой проводник о Майорове. — Без них в любом походе скучно, а чаёвничать — так вообще скукотища!
— Я буду спать на балконе, мою лавку там не занимать, — объявил Майоров.
Тут же народ забеспокоился и начал занимать спальные места, кроме Василия Николаевича. Он принёс из леса лапник пихты и устроил себе спальное место у противоположной от окошек стены, под голову положил два ряда поленьев и прикрыл их тем же лапником для мягкости. Посмотрев на все его манипуляции с постелью, парни тоже изъявили желание сделать так же, и скоро комната наполнилась ароматом пихтовой смолы.
— А ещё мне нравится спать на скошенной парной траве, — сказал Василий Николаевич. — Трава пропрела после трёх дней, и дух такой, что так бы и валялся с девкой всю неделю.
— Да ты старый уже, чтобы валяться с девками, — подколол его Майоров.
— А спорим на ящик коньяка, что я подниму своим сучком ведёрко с водой! — сказал ему с мальчишеским задором Василий Николаевич. — Ну, давай померимся, кто кого одолеет, давай, снимай портки!
Майоров посмотрел на проводника и, наверное, подумал: «Чёрт его знает этого дядьку, а может, он и в самом деле половой гигант», — и отказался, сказав, что он членовредительством не занимается.
— Вот то-то! Ты не смотри, что я худой и кашляю, — сказал ему проводник. — Если топать по тайге, могу дать такую фору, что обгоню и закашляю на вершине любой сопки. Это тебе не по асфальту вышагивать, тут у нас каждый день пешая закалка. А ну-ка, вот у меня есть кое-что к чаю…
Василий Николаевич вынул из рюкзака небольшой мешочек и вытряхнул на ладонь несколько маленьких коричневых комочков.
— Это травки от ленивой хвори, что может приключиться с охотником, — секретные.
— А у этих травок названия есть? — заинтересовался Майоров, рассматривая три скукоженных комочка.
— Названий у этих травок много: и научных, и народных, а вообще их можно подвести под одно определение — «ебун-трава».
И этим только рассмешил всех.
— Во даёт! — хохотал Майоров.
— Названия у них секретные, чтобы вот такие, как ты, охламоны не повыдёргивали их. Травки эти краснокнижные, и сбор с одного места ведётся раз в десять лет.
Майоров, услышав это, снова засмеялся.
— Ну, понятно теперь, почему вы решили поспорить на коньяк: напились такой травы и пошли воду вёдрами таскать из речки, — сказал Паша.
— Ну вот, попьёшь сегодня такого отвара и увидишь, как оно работает, — сказал проводник.
— Так и я могу собрать такой травки, чтобы вёдра на сучке таскать, только успевай деньги на бочку выкладывать на спор! — засмеялся Майоров.
— А вот как раз для тебя, смешливого, и написали любопытную статейку про умышленное уничтожение, незаконный сбор и оборот особо ценных растений и грибов. Статейка известная, там много чего написано, и названия должны быть, — сказал Василий Николаевич.
— А что за статейка, из какого кодекса? — спросил Анатолий, надеясь, видимо, узнать названия тех секретных растений.
— Толя, это Уголовный кодекс — интересная такая книжка, скажу я тебе, отвечающая на все наболевшие вопросы, — сказал Паша, догадавшись, о чём идёт речь.
— Молодец, Паша, он самый, Уголовный кодекс: как почитаешь, так и жить легче становится, без всяких дурных мыслей, — похлопал Пашу по плечу проводник.
— Ну так знаем, проходили, — ответил Паша.
Поужинав, мы закрыли дверь на перекладину и разошлись по спальным местам.
И тут Паша вспомнил, что они не стали душить ос. Василий Николаевич поднялся и сам устроил осам дымовую баню. Вернувшись, он сказал, что к утру вся осиная банда даст дуба и можно смело загорать на травке.
— Василий Николаевич, а медведи до лошадей не доберутся? — спросил Майоров.
— Не доберутся, там такие ворота, что пушкой не прошибёшь — проверено. Да ещё дымокурня в бочке, запалённая, отпугнёт этих дьяволов в дублёнках. А чего ты здесь, а не на чердаке?
— Да там одному скучно.
— Алексей, а бабочка твоего Карла действительно красивая, ну, та, что голубая? — спросил Василий Николаевич у Майорова.
— Да ну вас, я вам только сказал фамилию натуралиста, описавшего её, так вы были готовы шкуру с меня спустить.
— А ты Ленина с каким-то там фон-ом путаешь!
— Карл Линней никакой вам не фон, он вообще был русский, — соврал Майоров, лишь бы успокоить пламенного ленинца.
— Русский, а почему он Карл?
— Папа с мамой так назвали, вон Беринг — говорят, тоже русский, да много их там таких.
— Это полный песец! — загоготал Анатолий.
— Магеллан тоже был русский, и Кук, — трясся от смеха Паша.
Василий Николаевич понял, что его разыграли, и погнал Майорова на чердак.
— Дуй отсюда, чтобы духу твоего тут не было!
— Да холодно мне там одному, — стал протестовать Майоров.
— Так надо было зайчиху изловить, всё тёплая баба, хоть и ушастая…
— Вот ещё! Кто я вам, зоофил, что ли?
Взрыв здорового хохота сотряс избу.
— Чего это они там смеются? — спросил медведь Борисыч своего приятеля Михалыча, сидя на бревне возле речки.
— Так, наверное, над тем чумным, что обоссался, смеются, когда его на балконе трясли.
— Странные они, зачем трясти, когда можно так наподдавать под зад лапой, чтобы знал наперёд, как озоровать.
Медведи затянулись косяками сушёной травки и пустили вверх серые клубящиеся колечки.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 16.10.2026 г.