Азбука жизни Глава 3 Часть 355 Куда отправила?

Глава 3.355. Куда отправила?

— Никуда, Павлик. Возвращаю! — бросила я, не отрываясь от экрана, чувствуя, как он подходит и заглядывает мне через плечо.

— А я заметил, как «Неоконченная» стоит на первых строчках, — сказал он, и в его голосе не было укора, только то самое, братское понимание, которое обезоруживает сильнее любой критики. — Значит, наша подружка готовится закрывать свою страницу. Они тебе и в жизни покоя не давали. А что ты хотела получить? Если в этом виртуальном…

— Давай-давай! — махнула я рукой, но уже смеясь. — И без тебя, дружок, всё это понимаю. Представляешь…

— Вполне, — перебил он мягко. — И мама сказала, что заклевали девочку. Уже и смеёшься. Но извини — такой текст в шестнадцать лет выдать! Поэтому и захлёбываются русофобы от ненависти. С твоей красотой и возможностями невыносимо рядом находиться, а ты позволила рядом «Альку» с «Неоконченной» поставить. Прекрати экспериментировать — и все отстанут.

Я замолчала, глядя на строки той самой, старой, наивной и такой бесконечно честной симфонии, которую когда-то писала чуть ли не в стол, в своей комнате, веря, что никто и никогда её не прочтёт.
— Ты это серьёзно, Павлик?
— И сама это понимаешь! — он хлопнул меня по плечу, и в этом жесте была вся наша общая история — детство, защита, та самая преданность, которая не требует объяснений.

— Спасибо, родной. Сейчас всё поправлю. «Неоконченную симфонию» отправлю куда Бог пошлёт, а остальные расставлю по своим местам.
— Не увлекайся! — бросил он уже на ходу, выходя из кабинета.

И осталась я одна. С экраном. С этой девочкой шестнадцати лет во мне, которая до сих пор, оказывается, жива и пишет. И с Павликом, который одним предложением поставил всё на свои места: «Чувства меры у нашей подружки иногда нет».

В этой его фразе — вся суть. Вечное колебание между желанием спрятать самое сокровенное и не менее жгучим желанием его выставить. Посмотреть, что будет. Эксперимент. Вечный эксперимент над собой, над читателями, над границами дозволенного и возможного.

«С твоей красотой и возможностями невыносимо рядом находиться». Вот оно. Они ненавидят меня не за что-то. За сам факт моего существования. За то, что я есть — цельная, неудобная, не вписывающаяся в их убогие схемы «купи-продай» душ и совестей. И когда я ставлю рядом лёгкую, почти воздушную «Альку» и эту тяжёлую, подростковую, выстраданную «Неоконченную симфонию» — я не просто сортирую тексты. Я соединяю несоединимое. Себя — сегодняшнюю и ту, шестнадцатилетнюю, которая до сих пор дышит во мне. И это сводит их с ума. Потому что они привыкли к простым ярлыкам, а здесь — сложность. Живая, дышащая, неукладывающаяся в прокрустово ложе их ненависти.

«Заклевали девочку». Но девочка — выжила. И даже смеётся. Потому что поняла главное: их ненависть — это не критика. Это рефлекс. Рефлекс больного организма, который сталкивается с чем-то слишком живым, слишком ярким, слишком настоящим. И пытается отторгнуть.

И да, чувства меры у меня иногда нет. Как его может быть, когда внутри бушует этот океан? Океан из обид той девочки, из взрослой, холодной мудрости, из боли и восторга, из желания спрятаться и жажды — быть наконец услышанной. Мера — для спокойных вод. А у меня внутри — вечный шторм. Прекрасный, разрушительный и созидательный одновременно.

Так что «Неоконченную симфонию» я, конечно, отправлю. Куда Бог пошлёт. Может, в самые дальние черновики. Может, ещё глубже — в ту самую девочку, чтобы она там, внутри, дописала её когда-нибудь сама. Но она никуда не денется. Потому что незаконченная симфония — это и есть моя жизнь. Она не может быть завершённой, пока я живу. Она всегда в процессе. В процессе поиска, ошибок, экспериментов и вот этих вот разговоров с Павликом, который, как никто, понимает: меня можно ругать, на меня можно злиться, но отговорить от этих экспериментов — невозможно.

Потому что это и есть я. Мой воздух. Мой способ существования в этом мире, который так часто пытается меня «заклевать».

И, может быть, в этом отсутствии меры — моя главная сила. Та самая, которая сводит с ума одних и заставляет других — как Павлика, как Диану, как Эдика — смотреть на меня с той самой смесью ужаса, восхищения и бесконечной преданности.

Сила быть собой. Шумной, неудобной, блистательной, ранимой, «неоконченной». И вечно ищущей свою истинную тональность в этом громком, часто фальшивом, хоре мира.

Я закрываю вкладку с текстом. Но не удаляю. Просто убираю с первой строки. Потому что Павлик прав — не надо дразнить гусей. Но и забывать свою шестнадцатилетнюю, пишущую на разлинованных тетрадных листах девочку — тоже нельзя.

Она — начало. И конца у этой симфонии, слава Богу, ещё нет.