Гномы. Война пепла. Глава 9. Железный гнев

Гномланд. Канцбург. 2310г

Гаррук стоял у высокого окна в своем кабинете во дворце Гаррукшлоссе. За массивными стеклами раскинулась столица – теперь уже его столица, его империя. Но даже сейчас, спустя годы после переворота, он видел не величие, а наследие слабости. "Мой жалкий брат… Фридрих правил как торговец, а не король. Раздавал ресурсы Гномланда за бесценок – феям, нибелунгам, всем, кто сладко улыбался и называл его «великодушным». А что получил взамен? Ничего. Ни одного научного прорыва. Ни одной новой технологии. Ни одной выигранной войны. Города не росли, а ветшали. Фабрики не строились – вместо них множились лавки перекупщиков, скупающих гномью сталь и уголь, чтобы перепродать втридорога. Даже армия была жалкой пародией на ту, что когда-то громила орды гремлинов при их прадеде. Мы превратились в дойную корову. В сырьевой придаток для тех, кто смеялся у нас за спиной.
Гаррук сжал кулаки. Он это исправил.
Переворот, казни, железные законы – всё это было не жестокостью, а необходимостью. Страна, которую он получил, была больна, и лишь огонь войны мог очистить её от гнили. То, что я сделал – это был единственный выход. Теперь Гномланд снова ковал сталь, а не просил милостыню. Теперь его бронепоезда и харвестеры заставляли соседей дрожать. Теперь никто не смел называть гномов жалкими торгашами.”
Он повернулся к портрету прадеда – короля-строителя, поднявшего страну из руин Великого Коллапса сто пятьдесят лет назад.

В те годы Гномланд представлял собой жалкое зрелище — десятки враждующих кланов, вооружённых ржавыми алебардами и самодельными арбалетами, вырезали друг друга за клочок плодородной земли или право собирать налог у переправы. Города-крепости, оставшиеся от эпохи архонтов, превратились в рассадники болезней и бандитских шаек. В долинах царил закон сильного: сегодня ты возглавляешь союз племён, завтра твой череп украшает частокол перед воротами бывших соратников.
Особенно кровопролитной была "Война трёх молотов" — три поколения цвергских кланов Великих Кряжей и Бездарных Утёсов выясняли, кому достанется контроль над высохшим руслом реки, где когда-то добывали золото. В ход шло всё: отравленные колодцы, подкупленные наёмники, ритуальные убийства шаманов. Когда в 2157 году отряд Леопольда вошёл в долину, они нашли лишь выжженные деревни да детей-сирот, жующих кожаные ремни у развалин кузницы.
Сам Леопольд тогда правил крошечным княжеством Громовой Утёс — клочком земли между двумя горными хребтами. Но в отличие от соседей, он тратил казну не на пиры и украшения, а на учёных и инженеров, изучавших архивы архонтов. Когда в руинах подземного хранилища нашли чертежи "огненных труб" — примитивных пушек доступных для изготовления в тех условиях — судьба раздробленных земель была решена.
За три года Леопольд объединил под своим знаменем сначала все племена гномов, затем — голодающих цвергов центральных долин. Его "Железный Легион", вооружённый первыми образцами огнестрельного оружия, прошёл по землям враждующих кланов как карающий механизм. Одни вожди сдавались после первого залпа по деревянным стенам их крепостей. Других пришлось принуждать силой.
К 2160 году под знаменем Громового Утёса стояли уже двадцать три бывших племени, объединённых в несколько княжеств по национальному признаку. Леопольд, коронованный в руинах древнего замка его предков Дарнкровшлоссе, приказал перековать трофейные мечи на лопаты, а доспехи — на плуги. Именно тогда родилась поговорка: "Леопольд взял землю огнём, но скрепил её хлебом". Хотя некоторые северные кланы ещё два десятилетия продолжали партизанскую войну в горах, эпоха "Царя горы" закончилась навсегда. Впереди был век стали, пороха и единого закона.


Самые ожесточённые сражения развернулись на землях Альвшира, Кобольденштадта и Двергенштадта. Альвы, веками мечтавшие воссоединиться со своими эльфийскими сородичами, в отчаянии слали гонцов за горные хребты. Но эльфы, утончённые и неспешные, лишь перебирали шёлковые свитки в своих высоких башнях, взвешивая: стоит ли ввязываться в конфликт из-за этих диких земель, где даже рудники давно истощены?
Пока эльфийские советники предавались бесконечным дебатам, Леопольд действовал. Его артиллерия уже крушила стены Альвшира, когда из-за гор наконец прибыл эльфийский посол - с выражением вежливого сожаления и корзиной целебных фруктов. "Мы глубоко озабочены, но, к сожалению..." - эти слова стали надгробной плитой альвийских надежд.
И по сей день эльфы сохраняют своё отстранённое величие. Их экспедиции в пустоши Элохимов - предмет бесконечных пересудов в тавернах Гномланда. Что ищут эти высокомерные существа среди руин? Технологии древних? Или, быть может, пытаются отыскать следы своих предков, создавших ту самую империю, от которой теперь остались лишь легенды? На все вопросы эльфы лишь улыбаются своей загадочной улыбкой и поправляют серебряные наручи. Пока остальные народы воюют за ресурсы и территории, они ведут свою тихую войну - с самим временем.
Король Леопольд видел будущее Гномланда с пугающей ясностью. Когда последние мятежные герцоги склонили головы, он издал свой знаменитый "Указ о всеобщем труде". "Кто не работает - не ест" - эти слова, высеченные на гранитных стелах в каждом городе, стали новой истиной объединённого королевства. Сначала ропот стоял по всей стране. Бывшие воины, привыкшие жить грабежом, с презрением смотрели на кирки и лопаты. Но когда первые зерновые обозы пришли в голодающие провинции, а в восстановленных кузницах застучали молоты, даже самые упрямые признали: Леопольд знал, что делал.
За десятилетие страна преобразилась до неузнаваемости. На месте сожжённых крепостей выросли "города света" - с широкими проспектами, мощеными камнем, и величественными зданиями в стиле "леопольдинский ампир", где гномья простота сочеталась с могущественными рублеными формами колонн, доставшимися в наследство от архонтов. Особой гордостью короля стали шахты. Заброшенные после Великой войны штольни очистили от костей погибших и вновь наполнили звоном кирок. Новые месторождения открывались одно за другим - в Краснолюдии нашли нефтяные месторождения, в Двергенштадте - жилы драгоценных металлов. Доходы от продажи ресурсов Леопольд пускал на удивительные проекты: первые школы для простолюдинов, где детей учили не только грамоте, но и основам механики; больницы с первыми антисептиками и научным подходом; научные общества, изучавшие наследие архонтов.
Но время оказалось сильнее даже этого железного короля. Когда придворные медики в отчаянии разводили руками перед его постелью, Леопольд лишь хрипел: "Десять лет... Мне бы ещё десять лет..." Последним его взглядом был вид из окна на строящийся Университетский мост - символ нового Гномланда, который он так и не увидел завершённым.
Престол унаследовал сын Леопольда - Максимилиан, прозванный в народе "Железным принцем". В отличие от отца-реформатора, новый король видел мощь страны в стальных рельсах и оружейных стволах. Научные общества лишились королевских субсидий, зато в долинах задымили десятки новых оружейных заводов. Под звон молотов и свист паровозов Гномланд вступил в эпоху индустриализации. Древние архонтские магистрали, столетиями покоившиеся под слоем пыли, ожили под стальными колесами паровозов. Правда, секреты античных технологий так и остались неразгаданными - пришлось покупать паровые двигатели у фей, хоть и скрипя зубами от досады.
Армия преобразилась до неузнаваемости. Вместо разрозненных дружин - стройные колонны солдат в мундирах цвета "гномьей синевы". Вместо самодельных аркебуз - нибелунгские винтовки с магазинным питанием. Даже традиционные боевые топоры заменили на сабли из знаменитой нибелунгской стали. Чтобы обеспечить этот поток вооружений, Максимилиан пошел на роковой шаг - ввел для нибелунгов льготные цены на ресурсы. "Временная мера", - убеждал он советников. Но, как показала история, именно эта уступка стала первой трещиной в фундаменте гномьего могущества...
Армия действительно преобразилась в рекордные сроки – солдаты щеголяли в новых мундирах, а их оружие сверкало нибелунгской сталью. Но эта показная мощь имела скрытую цену. Нибелунги, почуяв слабину, начали методично увеличивать давление. "Специальные условия" превратились в откровенный грабёж – с каждым новым заказом скидки росли, а требования становились всё наглее. К хору алчных голосов присоединились феи. С лукавыми улыбками они предложили "выгодную сделку" – целый парк "модернизированных" паровозов. На деле же это были перекрашенные развалюхи, собранные из списанных товарных составов. Их двигатели дымили, котлы текли, но главное – феи уже вовсю использовали новые локомотивы на двигателях внутреннего сгорания, оставив гномам свои технологические отходы. Максимилиан, ослеплённый показным могуществом, не замечал, как страна попадает в кабалу. С каждым годом Гномланд получал всё больше устаревшего вооружения и технологий, расплачиваясь за это с каждым разом всё больше дешевеющими стратегическими ресурсами. Феи и нибелунги, будто сговорившись, методично затягивали удавку на шее королевства.


Трон унаследовала дочь Максимилиана – королева Гертруда, прозванная впоследствии "Добросердечной". В отличие от воинственного отца, она видела силу нации не в оружейных заводах, а в образованных подданных и здоровых семьях. Первым указом новая королева сократила военные расходы вдвое, направив освободившиеся средства на создание школ и больниц. Но благие намерения разбились о суровую реальность. За годы правления Максимилиана местная знать сплела такую паутину коррупции, что даже королевские ревизоры тонули в ней без следа. Выделенное на больницы золото оседало в особняках градоначальников, учебники для школ перепродавались в соседние страны, а "строительные материалы" для новых университетов и вовсе существовали только в отчётных ведомостях. Гертруда пыталась бороться – устраивала показательные суды, отправляла в отставку целые управы. Но система оказалась сильнее доброй воли. После пяти лет бесплодной борьбы королева, некогда полная реформаторского пыла, превратилась в молчаливую тень на троне. Её последние указы касались лишь придворных церемоний и назначения фрейлин – о великих преобразованиях больше не вспоминали. В народе шептались, что королева проводит дни за чтением книг из отцовской библиотеки, а по ночам плачет у портрета Леопольда, чьи мечты о просвещённом королевстве так и остались мечтами.
Последующие монархи из династии Дарнкров довели страну до состояния застоя. Они правили, но не управляли, превратив трон в роскошное кресло для наблюдателя. Королевство существовало по инерции, словно механизм без мастера - шестерни крутятся, но смысла в их движении нет. Все силы государства бросили на добычу ресурсов. Учёные, когда-то мечтавшие о великих открытиях, теперь лишь совершенствовали способы выжимать последние соки из истощённых шахт. Инженеры разрабатывали всё более изощрённые насосы для осушения затопленных штолен, химики находили методы извлечения крупиц металла из беднейших руд. Эта "гонка за крохами" создавала иллюзию благополучия - пока добыча хоть как-то росла, можно было закрывать глаза на катастрофическое падение цен. Но как пьяница, продающий фамильное серебро за гроши, королевство незаметно для себя проедало будущее.
Каждая попытка пересмотреть цены на ресурсы заканчивалась унизительным провалом — феи и нибелунги держали гномью экономику в железной хватке. Гаррук, в отличие от придворных льстецов, видел эту горькую правду с пугающей ясностью. В душном кабачке "Три молота", где дым от трубок смешивался с запахом дешёвого эля, он убеждал своих соратников: "Ещё один слабый король — и наши дети будут рабами в собственных шахтах". Его кулак с грохотом обрушился на стол, опрокидывая кружки. "Только железная воля может вырвать страну из этой трясины!" Но истинное прозрение пришло позже — когда он стоял на коленях перед братом, с верёвками, впивающимися в запястья. В тот унизительный миг все кусочки мозаики сложились в чёткую картину. Он понял, что спасение Гномланда требует не реформ, а революции — кровавой, беспощадной, но необходимой. Мысль о грядущем перевороте оформилась в его сознании с кристальной ясностью: собрать армию изгоев, свергнуть прогнивший режим и взвалить на свои плечи бремя власти, каким бы тяжёлым оно ни было.
План уже созрел в его голове, отточенный и беспощадный. В глухую полночь, когда стража клевала носом у постов, он с сообщниками проник в королевское хранилище. Золота оказалось жалко мало - лишь горстка монет да несколько слитков, но даже это стало семенем будущей мести. Взяв ровно половину (он всегда верил в символизм жестов), Гаррук в тот же вечер стоял перед шеренгой гремлинов - тощих, вонючих, но жадных до крови и золота. Шесть долгих лет превратили эту жалкую горстку наемников в грозную силу. Караваны исчезали в горных ущельях, торговые поселения сгорали дотла, а в казну будущего короля текли реки награбленного. Слава о "Железном Гарруке" разнеслась по всем землям, привлекая под его знамена все новых бандитов и изгоев. Они приходили целыми шайками, принося клятвы на окровавленном топоре - так родилась "Империя Истины". Ирония названия не ускользала от Гаррука: бандиты, провозгласившие себя носителями истины, были куда честнее придворных лизоблюдов. А новое имя - короткое, жесткое, как удар топора - идеально легло на знамена восстания.
Переворот свершился стремительно и кроваво, как и планировалось. Когда Гаррук поднял окровавленную корону, на его лице застыла не радость победителя, а холодная, расчетливая ухмылка. Первый этап завершен, но настоящая работа только начиналась.
Впереди предстояла тотальная чистка аппарата власти. Под громкие лозунги о борьбе с коррупцией Гаррук методично устранял нелояльных чиновников, большинство из которых принадлежали к старой аристократии. Он прекрасно понимал: искоренить вековую систему взяточничества невозможно - можно лишь поставить ее под свой контроль. На ключевые посты взошли его боевые соратники и проверенные гремлины, чья преданность была куплена не золотом, а возможностью мстить тем, кто веками презирал их народ. Особое внимание новый король уделил созданию службы безопасности. Ее костяк составили самые жестокие и беспринципные гремлины, те, что доказали свою преданность в боях и пытках. Их клятвы, данные на окровавленном топоре, значили для Гаррука больше, чем все дворянские клятвы верности вместе взятые.
Гаррук предвидел сопротивление, но масштабы восстания превзошли все ожидания. Лишённые власти и привилегий, представители знати подняли мятеж по всему королевству. Тех, кого не успели сослать в Чёрную крепость или на рудники, охватила ярость обречённых. Герцогиня Ортрум стала редким исключением — её удалось сломить сочетанием угроз и обещаний. Но альвы и кобольды, веками копившие обиды, увидели в хаосе шанс на свободу. Одни мечтали о независимых герцогствах, другие — о присоединении к эльфийским землям. Объединяло их одно: яростное нежелание оставаться под гнётoм гномов.
Планы реформ пришлось отложить. Вместо экономических преобразований Гаррук вынужден был бросить все силы на подавление мятежей. Но когда за спинами повстанцев замаячили тени нибелунгских и фейских советников, а их арсеналы начали пополняться иностранным оружием, стало ясно — это уже не просто восстание, а прокси-война. Король оказался в ловушке: чем жестче он подавлял сопротивление, тем больше провинций переходило в стан врага. Континентальный конфликт из призрачной угрозы превращался в неизбежность.
Гаррук изначально задумал всё просто — вернуть ресурсы под контроль, как при Леопольде, вырвать науку из рук иноземцев и расколоть архонтовские тайны, чтобы поставить Гномланд вровень с любым врагом. Но северные земли уже горели, Двергия роптала, а Ортрум... Эта старая лисица плела сети, пока его внимание было приковано к фронтам. И теперь ещё этот последний росток Дарнкров — девочка, что должна была сгинуть в снегах, но вместо этого превратилась в лезвие у его горла.
Дождь бил в витражное окно кабинета, окрашивая карту на столе в кровавые оттенки. Король Гаррук медленно проводил пальцем по линии маршрута беглецов, оставляя влажный след на пергаменте.
— Бронвик... Лес... Горы... — его голос напоминал скрип несмазанных шестерён. — Как далеко, вы думаете, убежит щенок с моей печатью на пальце?
Перед ним дрожали три офицера. Самый старший, полковник с механическим протезом вместо нижней челюсти, выдавил:
— Ваше Величество, майор Вурзек докладывает, что группа вошла в нейтральную зону у Чёрных Водопадов. Там засели партизаны, к которым они могут примкнуть...
Молоток кузнеца (любимое «оружие» короля на совещаниях) вонзился в стол в сантиметре от пальцев полковника.
— Партизаны, — Гаррук наклонился так близко, что офицер почувствовал запах консервов и перегара, — я не понимаю, почему они вообще ещё существуют! Высылайте ударную группу. И не ту, что из трёх калек и Вурзека. Настоящую!
— Но горные тропы...
— На харвестерах. — Король повернулся к окну, где за стеной ливня угадывались контуры гигантских шагающих машин. — И передайте моей дочери — пусть возвращается. Она нужна мне здесь.
****
Тем временем в горах
Агата прижала ладонь к скале, чувствуя странную вибрацию. Перстень отца, всё это время не сходивший с её руки, теперь излучал тусклый постоянный свет.
— Это не просто горы, — прошептала няня, всматриваясь в странные символы на камнях. — Здесь были архонты. Их кровь до сих пор в этих камнях.
Громовой рёв двигателей разорвал тишину. Где-то внизу, в тумане, три харвестера на гусеничных лапах начали подъём.
Лира перезаряжала винтовку:
— Нам нужно в те пещеры. Сейчас.
— Но вход перегорожен каким-то мусором, — задумчиво ответил Гарт, разглядывая склон.
— Это не мусор, это наше спасение! — из последних сил прохрипела Марта. — Идём к ним. Скорее...
Бренн, несший на спине ослабевшую няню, только хрипло засмеялся:
— А я говорил, что ненавижу горы?