Манная каша

Утро в фарфоровой чашке

Раннее утро. Из приоткрытой форточки доносятся тихие голоса птиц и тянется сладкий, чуть горьковатый запах черёмухи с сиренью. Я лежу под велюровым пледом — мягким, как память о маминых объятиях. Собака с кошкой, словно жидкое мыло, бесшумно просачиваются ко мне под бок и замирают. Мы лежим молча.

Тихо-тихо, точно боимся спугнуть какое-то древнее таинство. Каждый думает о своём: о человечьем, о собачьем и о кошачьем. И в этой немоте вдруг понимаешь: жизнь иногда сворачивается в бархатный комок, и ты оказываешься в самой его сердцевине — защищённый от всего, кроме счастья. Вот она, аллегория утра: как паутинка на волоске от вечности. Один неверный вздох — и рассеется.

Минуты тихого счастья похожи на манную кашу со сливочным маслом и клубничным вареньем — ту самую, что варила мама, а я ел с таким удовольствием, что меня не надо было уговаривать лукавыми присказками: «за маму, за папу и за какую-то несуществующую бабушку…» Я всегда был послушным ребёнком, когда дело касалось еды. Я ел добросовестно и просил добавки.

Толстый и уютный малыш, мамина радость в вязаном чепчике — это я. И этот плед, и кошка с собакой, и черёмуха за окном — всё тот же сладкий утренний кисель, который не кончается, пока ты не пошевелишься. Но я не шевелюсь. Потому что знаю: чуть позже начнётся другая, шумная жизнь. А пока длится это эссе из ничего — из запаха, тепла и двух звериных вздохов, — можно оставаться там, где тебя не надо заставлять быть счастливым.