Сусанна

Поезд Тбилиси — Москва уже отходил, когда Антон, споткнувшись о брошенный кем-то чемодан, вцепился в подножку последнего вагона. Перрон качнулся, асфальт поплыл ртутной рябью, проводница в проёме двери едва успела увернуться.

— Вот надо было перед твоим носом дверью хлопнуть, — недовольно буркнула она, но потом смягчилась. — У вас СВ, молодой человек... — бровь её взметнулась, словно крыло сороки. — Кучеряво живёшь!

— Командировочный, — неубедительно брякнул Антон.

Билет этот попал к нему по ошибке. Случайность ли — или игра с обратным отсчётом?

В купе армянка раскладывала на столике еду, будто расстилала восточный ковёр. Время её угадывалось в струящихся складках шёлка на бёдрах — не линейная хронология, а спираль, закрученная в забытый календарь.

«Эх...» — подумал Антон с глупостью, присущей молодости, не понимая ещё, что истинная мера лет подобна выдержанному в глиняном сосуде вину: чем дольше томится, тем глубже букет.

Сусанна. Имя потонуло в густом аромате пряных духов. Ркацители лилось в чайные стаканы, оставляя янтарные дорожки.

— Выпьем за то, что не случится, — загадочно произнесла она.

Они говорили ни о чём и обо всём сразу. При этом о себе она распространялась весьма скупо, лишь обрывочно про раннее детство, туманный двор, голос няни, зовущий сквозь сон. Зато вопросы её, осторожные и ненасытные, вились вокруг Антона, как дым: родители, братья, сёстры...

— А женщины? — спросила вдруг, будто примеряла роль сводницы в некой будущей пьесе.

— Брюнетки, — непроизвольно выпалил Антон, — с внушительным телом, словно высеченным из ночи.

Прикрыв лестью ту щемящую нежность, что манила его в хрупких, полупрозрачных. Впрочем, как говаривал сосед Антона по коммуналке Хаим Моисеевич, предпочтения — они как трамвайный билет: сегодня пробило на брюнетку, завтра — на блондинку, главное, чтобы контролёр не прицепился.

Потом разговор перекинулся на тбилисские дворики, где виноградные лозы, словно усталые пальцы старика, плели над головами зашифрованные послания ушедших поколений; вспоминали, как пахнет мокрая земля после первого майского ливня. Говорили тихо, обрывисто, будто боялись спугнуть мимолётные откровения, которые кружились меж ними. Напиток убывал, а её смех, напротив, прибавлял в объёме — будто перебирался к Антону на колени.

А за окном уже разливалась ночь — чернильная, бездонная, лижущая стекла вагонов мокрым языком тьмы. За перегородкой вдруг запели. Сперва сдавленно, словно стесняясь собственной тоски, потом всё громче, выворачивая душу наизнанку:

— Сулико...

Голоса срывались на фальцет, цеплялись за полутона, и в этой грусти было что-то от хриплых вскриков чаек.

Мосты пролетали под ними — стальные артерии, сшивающие берега незнакомых рек. Казалось, что где-то там, в тех краях, текла Кура, а собеседники словно плыли меж прошлым и будущим.

Антон замолк, и тишина стала тягучей, как мёд. Тогда его ладонь скользнула по бедру Сусанны. Пространство свернулось в тугой узел, купе превратилось в замкнутую вселенную с единственным законом — прикосновением. Шёлк платья зашелестел, словно осенняя листва. Тело её — география женщины на пике: бёдра, как холмы у подножия Арагаца; груди — тяжёлые, щедрые, будто инжир, лопнувший от сентябрьского солнца.

Они не целовались — утоляли жажду друг другом, словно из ритуальных чаш. Губы Сусанны, влажные от вина, отдавали горечью гранатовых корок и сладостью джавахетского изюма, припрятанного в погребе на зиму. Её живот вздымался с отчаянной нежностью женщины, знающей: осень уже вломилась в сад, но последние плоды — самые налитые.

Когда свет фонаря с разъезда ворвался в купе, Антон увидел её лицо, похожее на фреску в заброшенной церкви. Даже блеск золотых коронок не нарушал святости лика.

Утром проводница, чего только не повидавшая на своём веку, предлагая чай, хитро щурилась: да в курсе я ваших ночных тайн...

Они же полдня притворялись спящими, но уже знали: следующие сутки повторятся, как сон, который не хочется толковать.

На перроне Павелецкого толпились встречающие. Пассажиры тащили корзины с абрикосами, банки ткемали, чемоданы, набитые Мукузани и Саперави.

Сусанну ждал грузный обшарпанный мужчина.

— Купил! — первое, что он выдохнул ей. — Цвета слоновой кости. Мечта! С оленем на капоте. Через неделю повезёт нас домой!

— Четыре дня трястись по разбитым дорогам? Нет уж, Гагик, я лучше на поезде! И в Москве подольше задержусь.

— С кем ехала? — спросил он, и ревность зазвенела в его голосе, как бубенчик на шее быка.

— С женщиной из Таганрога, — солгала она с лёгкостью Шахерезады, рассказывающей тысяча вторую ночь.

Гагик уже разглядывал телефон с фото машины, и она, пользуясь моментом, обернулась к Антону всем телом, как танцовщица, замирающая в финале Узундары.

Потом она растворилась в утренней дымке, будто её и не было — только сизый дым паровоза, застывший в воздухе вопросительным знаком.