Выйти замуж за иностранца

  Хрен его знает почему, но тема «выйти замуж за иностранца» — вечная. Всегда найдётся кому почесать языком: одни мечтают, другие завидуют, третьи качают головой — мол, «ментальность не та»...

Вспомнилась моя Белка с её неконвенциональным мышлением. Ментальность у нее не меньше, как минетность, а иностранцы — иносранцы. Причем морда при этом настолько наивная и серьёзная, что можно подавиться со смеха... Постичь эту ментальность можно. Было бы желание. Да и не такая она уж священная корова — эта ментальность-минетность. Быт, любовь и юмор стирают границы пострашнее.

Однажды, сразу после моего развода не только с моим вечным студентом, но больше с черновицкой ведьмой, ой... пардон, свекрушкой, я почти не рванула во Францию с моим прицепом. И, возможно, сделала бы это... Но, сука, — попала в сюжет, который, если бы не скомкали, мог бы быть неплохим сценарием для точить лясы по крупному...

 Мы  в столице отмечали поступление девчонки  — с правильной биографией, золотой медалью и папаней, который умел договариваться  с кем угодно. Я её готовила по химии нелегально, на дому. О налогах в совковое время, слава господи, никто не знал и не шипел. Цель была чёткая — поступление во второй московский мед. Экзамен был один, а цена — как за две «Волги».

Папаша был из крутых. Не из тех, кто обещает, а из тех, кто делает — быстро, чётко и без разговоров. Оплатил всё: билеты в Москву, гостиницу, мою преподавательскую работу, ну и, конечно, сабантуй по случаю поступления. Не только ведь девочка победу одержала — вся вертикаль старалась.
Девчонку «поступили» и отмечать решили в ресторане «Пекин» при гостинице на Маяковке, где всё было схвачено.

Хрен его знает почему он был назван Пекином — китайцами там и не пахло, зато купеческим размахом, мрамором и советским имперским шиком несло от каждого угла. Меню гордо носило интернациональный характер, но главными хитами эпохи были вовсе не кисло-сладкие утки, а бессмертные цыплята табака, брызжущие чесночным маслом, и легендарный салат «Оливье» — тот самый, роскошный, щедро замешанный с настоящими крабами и курятиной.

Сидим мы за длинным столом в «Пекине» — той самой совковой роскоши с люстрами в пыльце социализма. На столе — всё от заливного до стерляди, от баклажанов по-ореховому до фирменного салата «Оливье». И, конечно, бутылки с гордым названием «Советское шампанское». Мой покойный отец, царство ему небесное, звал его просто и честно: «писехц ин де газ» (моча с газом).

Главной героиней сабантуя была не абитуриентка, а моя подруженция Маргаритка, благодаря которой весь этот балаган состоялся. О, это был персонаж! Женщина с хрустальным голосом, гроссмейстер по связям и золотому безразличию к чужим завистям. Она на всех и всё клала с прибором. Ритка дружила с Галочкой Брежневой и как шахматист ставила мат любым возражениям. Она открывала двери ректоров ногой. Не фигурально — буквально. Каблук — в щель, плечо — в пространство, голос — в деканат. Любой дефицит был для неё доступной реальностью. Через Ритусю можно было организовать от чёрной икры до места на приличном кладбище.

Компашка собралась разномастная: я, Маргаритка и ещё пара дам — не то родственницы поступившей, не то сослуживицы, не то просто из тех, кто умеет вовремя оказаться рядом с чем-то праздничным. В зале — шум, официанты порхают, как занятые шпионы, музыка играет какую-то неясную хрень.

И тут — официант с бутылкой «писехц ин де газ», с выражением заговорщика, наклоняется ко мне и, понизив голос, произносит с кавказской интригой:
— Это вам... от того господина.
И взглядом кивает вбок. Я — обалдела. Молодой, подтянутый мужик, совсем не совкового вида, кивнул в ответ с таким видом, будто говорил: «Да-да, это тебе. От меня».

Мы уже «разогрелись» ереванским коньяком и приняли подарок с радостью. Оркестр заиграл танго из репертуара Строка. Все, как по команде, повскакали с мест. Смотрю — «иносранец» подплыл к нам и чуть склонил голову — так, будто кланяться ему с детства преподавали лучшие французские аристократки — и пригласил на танго. Я не стала ломаться. Спасибо армянам за смелость. По ходу вытащила из памяти всё, что помнила из уроков нашей «француженки» Александры Ишхнели: от «бонжур» до «ж’не сэ па». Помогали жесты, интонации и, конечно, взгляд. Очаровала мужика наповал. Он делал вид, что понимает. Я старалась больше молчать, чем выдавать запасы по памяти...

И я вдруг почувствовала, что в этом шумном совковом зале случилось что-то странное — будто кто-то сделал щелчок внутри. Всё во мне сказало: да. Тихо, почти безмолвно, но отчётливо. Вроде любовь-морковь с первого взгляда. Бабочки вспорхнули...
Он появился в фойе назавтра с огромным букетом роз и маленькой загадочной коробочкой.

Через пару дней он не стал церемониться и тянуть резину. Предложение было сделано по всем правилам с коленным преклонением. Это при том, что я ему выдала всё про развод, про прицеп из двух моих детишек. Звал в Лион настойчиво.

Кто бы знал, что за нашими встречами и охами следили зелёные человечки в штатском! Они себя долго ждать не заставили. Беседу провели в моём номере быстро, сухо, без церемоний — на темы морали, нравственности, идеалов коммунизма и прочей советской экзотики. Они напомнили мне жёстко, что советская женщина — это не картина с выставки импрессионистов, а часть конструкции. Ну-ну...

Вот так-то... Был «иносранец» француз, но... не вышло.
А потом был Израиль. Страна обетованная. Не Лион, не Париж с Эйфелевой башней, не кофе с круассаном, не манжетные пуговицы с гравировкой. Угу...

«Иностранец» нашёлся уже в репатриации, или, как здесь принято говорить, в алие. Гастрономическое знакомство. Был — супермаркет, была — тележка. И был — Эйтан. Господи, как же мне было трудно запомнить его имя...
Помог донести сумки — и вот уже тридцать пять лет «носит». Вру... Последние годы нам продукты доставляют посыльные...

С самого начала я обозначила правила: в ресторанах за себя не плачу, полы не мою, носки по углам не собираю. Он принял. Не сразу, но глубоко. Пришлось согласиться  с моими правилами. Потому что я — не подлежу реформе.

Политику стараемся обходить стороной. Там всё давно запущено, сломано. У него — хроническая левизна. Это как сколиоз: можно жить, но осанка будет под углом. Тут мои силы иссякли что-то доказывать или объяснять... Мужик всю жизнь мечтает прокатиться с Троцким в одном вагоне... Блин... хорошо, что не заразно...
С едой договорились быстро. Борщ, хинкали, форшмак, мамина курица и бульба, жаренная как в Орше у тёти Симы, мои лучшие в мире котлеты.

— А как там… с этим? — как-то спросила меня однокурсница с «Адассы». — Секс, мол, такой же или «заграничный»?
Секс — это не про страну. Это как и ментальная минетность Белки...
Так что не «вышла» я за француза... Но однажды я осталась рядом с тем, кто тянул и тянет мою тяжёлую тележку. А с мечтами о вагоне с Троцким пусть живёт... мне по фиг... если он терпит мой лишний вес, мои болячки и меня... которую я сама считаю невыносимой.
Н. Л. ©