Собака, воющая на Луну...

Собака, воющая на Луну, или Записки о женском одиночестве
В городе, где даже стены источают запах вареной капусты и чужого пота, где время, словно старая проститутка, торгует собой за гроши, я часто встречал эту породу людей. Их легко узнать по глазам. У них взгляд человека, который забыл, где припарковал свою жизнь, но отчаянно делает вид, что ищет ключи.

Она стояла у ларька с пирожками, одетая с иголочки, и смотрела на мир так, будто мир должен ей денег за моральный ущерб. Хрупкая, как фарфоровая чашка, которую однажды уже склеили, но трещины все равно видны, если знать, куда смотреть. Я слышал ее разговор, точнее, монолог, обращенный к самой себе, но громко, чтобы слышали все.

— Так ты лесбиянка или натуралка?
— Чего, чего?
— Ну, ты сексуальное большинство или сексуальное меньшинство?

Вопрос повис в воздухе, как запах немытого тела в общественной бане. Пауза. И тут я понял, что эта девушка, эта Девочка с большой буквы, которую природа, видимо, создавала в выходной день, когда все инструменты были уже разбросаны по столу, находится в состоянии гораздо более страшном, чем простое отсутствие мужика. Она находится в состоянии сексуального одиночества. Это когда даже для самого себя ты уже не партнер, а лишь зритель в последнем ряду, который видит только затылки актеров.

— А ты, Девочка, красивая! — сказал ей кто-то.
— Да я и сама от себя балдею… — парировала она, но голос ее дрожал, как студень на траурном столе.

Она лгала. Не мне, нет. Она лгала своему отражению в мутной луже на асфальте. Она начала обесцениваться в ту самую секунду, когда решила, что знает себе цену. Это закон старого Китая, который я вынес из голодного детства: тот, кто кричит о своей святости, уже продал душу черту за горсть риса. Женщина, которая говорит «я сама от себя балдею», на самом деле молит небо, чтобы хоть кто-то разделил с ней это бремя — бремя быть собой.

Я, грешный, люблю иногда поболтать с такими. Слушаю их щебет о высоком, о духовном, о том, что они ищут не просто мужчину, а Состояние. Сначала мне кажется, что в их словах есть зерно правды. Я даже начинаю уважать их за сложность мыслей, за извивы их речи, которые напоминают узоры на старом шелке. Но потом я вглядываюсь. Взгляд у них бегающий, как у крысы, которая попала в мышеловку, но еще не поняла этого. В нем — следы унизительной скудости ума. Бедность внутреннего мира, которую они так тщательно прячут за парфюмом и дорогими сумочками, вдруг вылезает наружу, как мокрица из-под камня.

Я вижу: все, что она передумала и сделала за свои двадцать с небольшим лет, не привело ее к той единственной победе. Помню, был один октябрьский день. Холодный, как лезвие ножа. Она стояла у окна, сжав губы в нитку, и клялась себе, что не проиграет. Но кому? Зачем? Так и осталось загадкой. С тех пор ясности не прибавилось. И вот сейчас, когда она рассказывает мне о своих чувствах, я вдруг теряю интерес к ее словам. Они пусты, как тыква, из которой выскребли всю мякоть.

Хочется сказать ей что-нибудь приятное, чтобы не обидеть, уйти поскорее и заняться своими делами. Но ноги не слушаются. Я останавливаюсь и начинаю бормотать скороговоркой, извиняясь за само существование:

— Время… Это Хронос, старый людоед. Он пожирает своих детей. И дурочек, на которых природа просто отдыхает, и идиоток, на которых она отдыхает гениально. Все мы — корм для его желудка.

Она смотрит на меня с ужасом, потому что узнала в моих словах свою собственную смерть. Одиночество женщины — это не отсутствие мужчины рядом. Это отсутствие в ней самой того стержня, за который можно зацепиться, когда ветер сносит крыши. Это когда она говорит о любви, но слышит в ответ только про секс. Это когда даже между собой, в женском кругу, обсуждая мужчин, они используют один и тот же скудный тезаурус, словно у них украли весь словарь, оставив лишь три глагола.

И под вечер, когда город окутывает туман, я слышу, как сквозь шум машин доносится:

— Юноша, вы не проводите меня домой?

Я отвечаю, глядя сквозь нее, туда, где за горизонтом догорает кровавое солнце:

— Только взглядом, мадам. Только взглядом.

И это честно. Потому что провожать взглядом — единственное, что мы, мужчины, умеем по-настоящему. Мы провожаем молодость, надежды и этих странных созданий в дорогих сапогах, которые ищут истину в постели, а находят лишь отражение собственной пустоты в чужих зрачках.

Не смотрите на меня так, будто я моралист. Я — просто писатель, который видел, как собака воет на луну, потому что та слишком далека, чтобы ее укусить. Женщина воет на мужчину по той же причине. И не надо искать в этом глубокий смысл. Чистая совесть — это просто плохая память. А самый короткий путь к вершине — дорога, по которой никто не ходит, потому что там слишком страшно и одиноко.

Но она, моя собеседница, не пойдет по этой дороге. Она останется у ларька, перебирая пирожки и свою жизнь. И в этом тоже есть своя трагедия. Скучная, вязкая, как грязь на осенней дороге. Истинное одиночество не кричит. Оно молча жует пирожок, глядя в одну точку, и называет это жизнью.