Сын шпиона. Глава 60

Начало здесь http://proza.ru/2025/05/22/1000

Но опишем ещё вполне молодого и полного сил, тридцатилетнего Адольфа фон Штауффенберга подробнее, чтобы понять: что именно в то время представлял собой этот человек. Что касается внешности, он выглядел элегантно и выверенно, как и подобает дворянину его круга. Высокий, стройный, с прямой осанкой – дипломатическая выправка, приобретённая ещё в ранней молодости. Кожа его – чуть потемневшая от долгого пребывания под африканским солнцем. Лицо – сдержанное, с аристократическими чертами: выразительные скулы, холодные серо-стальные глаза, глубоко посаженные под густыми бровями. Усы тщательно ухожены. Виднелась уже небольшая бородка, что он начал отращивать – дань моде тех лет. Волосы – чуть вьющиеся, каштаново-русые, аккуратно зачёсаны назад. В одежде – утончённость. Появляясь в обществе, он носил тёмный фрак или сюртук, иногда с элементами экзотики – трость с резной рукоятью и перстень с камнем, привезённым из далёких стран.
Что же касается характера. Этот человек был смесью строгости и тени ностальгии. Он был образован, сдержан, с врождённым чувством долга и чести — всем тем, чему его учили в лучших домах и дипломатических академиях. Однако годы, проведённые вдали от родины, оставили в нём глубокий след. За это время он стал более терпимым к другим культурам, с философским взглядом на жизнь. Возможно, по возвращении его окружающие люди, общаясь с ним, чувствовали в нём лёгкую отстранённость – душой он ещё не совсем был с ними, хотя чисто физически уже и вернулся из своей далёкой Африки.

Впрочем, Адольф фон Штауффенберг не столько любил общение, сколько одиночество, прогулки по заброшенному парку при особняке, беседы под стеклянным потолком зимнего сада с матушкой. Иногда в нём наблюдались вспышки страсти или меланхолии, когда память возвращала его в раскалённые вечера Судана или саванны Того.
Прожитые в Африке годы не прошли для него бесследно – они не только закалили его характер, но и навсегда изменили восприятие мира. Во-первых, он утратил юношеский романтизм. Если раньше он представлял себе дипломатию как величественные приёмы и тонкие переговоры, то в действительности столкнулся с политикой, полной противоречий, культурных барьеров и моральных дилемм. Он научился не только говорить, но и слушать — по-настоящему, без спеси. Это сформировало в нём редкую способность проникать в суть человеческой мотивации, независимо от происхождения и статуса.
Во-вторых, он стал глубже ценить малые радости жизни. Там, где каждый день был борьбой — с климатом, болезнями, разрывом между культурами — он научился находить утешение в тени дерева, в ритуалах чая, в редких письмах из дома. Вернувшись, он уже не воспринимал комфорт как должное. Его жизнью теперь была не роскошь, а распорядок, пронизанный созерцанием и внутренней дисциплиной.
И, наконец, в нём появилось сложное ощущение двойственности. Он вернулся домой, но уже не чувствовал себя полностью частью этого мира. Его родовое поместье, в связи с этим, ему казалось не только прибежищем, но и местом, с которым нужно наладить новый, более зрелый диалог. Иногда он мечтал открыть школу или фонд, посвятить себя исследованиям культур, с которыми был связан. Он тоже, как Жуан Алвес, имел папку с дневниками и зарисовками, что хранил в своём кабинете, мечтал, но не решался опубликовать. Хотя и не мог, не умел, как Жуан, так романтично писать о любви и о природе.

Будучи в Африке, он подошёл к взаимодействию с местными жителями не как завоеватель, а как наблюдатель, исследователь — вначале с осторожной отстранённостью, но со временем с возрастающим уважением и интересом. Его дипломатическая миссия требовала переговоров, но он часто выходил за рамки протокола — вёл долгие беседы с вождями, торговцами, учёными и мудрецами, чтобы понять логику местных обычаев, структуру власти, духовные практики. Это не всегда встречало одобрение его европейских коллег, но он не стремился к одобрению. Он стремился — к пониманию между ним и местным народом.
Поначалу он часто ошибался — предполагал, что цивилизация измеряется сходством с Европой. Но вскоре осознал, что перед ним — другие формы порядка и знаний. Он стал учеником мира, где ритм жизни диктуется не часами, а звуками деревьев, миграцией животных, сменой ветров. Он не был равным среди местных, но и не играл роль покровителя — скорее незваного гостя, который со временем стал желанным собеседником. Он научился слушать тишину между словами, расшифровывать язык жестов и взглядов. Иногда — записывал мифы и предания, переводил стихи, копировал узоры тканей, не для коллекционирования, а чтобы ничего не было потеряно.
Некоторые из местных прозвали его «тот, кто не задаёт лишних вопросов». А дети — «длинный человек, который носит с собой бумагу и дерево» (намёк на его блокнот и трость). Его дипломатия начиналась с эмпатии. Он провёл немало встреч с африканскими шаманами, немало уладил конфликтов на переговорах, а также на своём счету имел немало случаев, когда он спас кого-то, потому что понимал там, где трудно было понять.

Так что тридцатилетний Адольф фон Штауффенберг не был отнюдь жестоким самодуром, а человеком, который вообще-то умел договариваться, слушать и понимать, а также прибегать к разного рода дипломатическим хитростям. Да, таким он был, но только не с мнимым Жуаном Алвесом. Бывший миссионер-дипломат обладал прекрасной интуицией и совсем неплохо разбирался в людях – это был многолетний опыт, нажитый методом проб и ошибок. Но именно поэтому видел в тайном муже своей сестры того непримиримого врага, с которым он никогда не сможет договориться. Почему? Адольф пока ещё не знал, поскольку не ведал причины появления в их жизни Жуана. Однако он ощущал каждой клеточкой своего тела, что этот лицемер для них опасен и шутки с ним плохи.
Но как доказать это своей сестре и матери он не знал. И именно потому приходил в бешенство и терял контроль над собой, прибегая к жестокости вместо разумной дипломатии, иногда совершенно выходя из себя. В то время, как пленник его, несмотря на своё положение страдающей жертвы, был абсолютно спокоен и последователен в своих расчётливых действиях. Он знал на что давить и выбрал верный и беспроигрышный путь – женские слабости. И от этого он казался Адольфу ещё подлей.
Да, Жуан в своём незавидном положении был спокоен и твёрд, встречая своего тюремщика, изредка навещавшего его в подвале, дьявольской таинственной улыбкой, едва пробегающей по его губам. При этом узник чаще всего молчал, на вопросы почти не отвечал или говорил односложно. В такие минуты Адольфу казалось, что именно Жуан «держит его за горло», а вовсе не наоборот. И от этого ощущения ему становилось трудно дышать. Но внешне-то выглядело всё наоборот. И в том-то был весь фокус дьявольского лицемерия.

Да, наивным благородным дамам фон Штауффенберг, живущим всю жизнь под защитой стен фамильного особняка, черпающим мировоззрение из романов, не имеющим существенного жизненного опыта и совсем незнакомым с реалиями мира, Жуан, конечно же, казался жертвой. Он таковым и являлся – но жертвой, «питающейся» бесконечным к нему сочувствием домашних женщин как будто энергетический вампир. И потому от причинённых ему страданий не погибал, а напротив – становился всё сильнее и сильнее. И всё более возвышался в глазах известных дам, буквально блистая в их представлении от святости. Потому он и не говорил много – да и зачем? Не действовал – ведь время работало на него. Не оскорблял, не проклинал своих обидчиков – ведь от этого он становился в глазах сочувствующей тёщи и бесконечно любящей жены ещё благороднее. И не пытался бежать, потому что бежать ему никуда и не хотелось. Он стремился к своей цели и достигал её. А все сопутствующие обстоятельства, хоть и казавшиеся во многом тягостными, всё равно работали на него.
   
«Если так будет продолжаться, - размышлял про себя Адольф, - я обязательно проиграю – потеряю сестру и мать, а своему врагу дам восторжествовать над собой. Мне нужно взять себя в руки и не терять контроль над чувствами, хоть возмущение и негодование и клокочет в моей душе. Поскольку отсутствие спокойствия и трезвых мыслей в голове – верный способ к поражению».

Раздумывая обо всём об этом, сидя в библиотеке у камина и вглядываясь в огонь, хозяин замка вдруг подумал о том, что, если он не смог доказать нечистоплотность Жуана, его неприглядные намерения и выставить его лжецом при помощи документов и свидетелей, то, может быть, у него получится сделать это при личном разговоре, но в дружеской обстановке, глядя в глаза своему врагу, чтобы прочесть его тайные мысли. Может заклятым друзьям пора попробовать «выкурить трубку мира»? И ради перемирия врага даже можно выпустить из подвала, ведь бесконечно там его держать всё равно не получится. Да, пленника пора освободить. А далее же ориентироваться по обстоятельствам?

И чем он (Адольф) рискует? Без Клары, запертой теперь в своей комнате, Жуан вряд ли может чем-то быть опасен для его семейства. Что он может предпринять? Сбежит восвояси – нет, не этого совсем он добивается. Но если и сбежит – пусть катится. А если начнёт качать свои права мужа, пойдёт в судебные органы, в газету, заявит в полицию за незаконное своё похищение – да Бог бы с ним. Любой судья, всё местное сообщество скорее будут на стороне брата, который защищал честь сестры, чем станет сочувствовать приезжему проходимцу с сомнительной репутацией, который похитил благородную девицу из родительского дома, чтобы с ней тайно обвенчаться. Ведь если человек во всём чист, зачем скрывал свой брак, расстраивал несчастную мать и вводил в заблуждение родственников? Да, именно так Адольф и скажет, когда его вызовут в суд. Ещё такую речь для себя составит, что дамы на судебном заседании плакать будут, а всё мужское сообщество будет на его стороне.

Конечно, с другой стороны, муж может предъявить свои права на жену. Но ведь судебные разборки продлятся месяцы, а то и годы, прежде чем он докажет свои права и получит судебное постановление. Ведь кто он такой? Как значится в брачных метриках? Как Жуан Алвес? Так пусть сначала докажет, что тот, за кого себя выдаёт, удостоверит свою личность. Предъявит документы, свидетелей. Да и не пойдёт мерзавец никуда – только блефует. Это он лишь перед глупыми женщинами говорить горазд. А как дойдёт до дела – так будет, вероятней всего, тише воды. Ведь громкое разбирательство, получившее широкую огласку, вполне может раскрыть прошлые грешки, которые у него наверняка имеются – не так-то он свят, конечно же, каким кажется.

Без сомнения, и минусы в этом плане имеются – честь благородного семейства пострадает. Но ведь и так уже идут разговоры. Так пусть же раскроется правда, наконец, коль негодяй на это решится. Зато спадёт с него ореол мученика, страдающего за любовь и справедливость. А если не пойдёт качать права – так и выставит себя перед женой лжецом и трусом. А потеряв её доверие и матери – утратит свой главный козырь, своё змеиное жала. И пусть кусается тогда, если сможет!

И тогда Адольф решил действовать следующим образом – принять Жуана – не как зятя, конечно, но как «дорогого гостя». И ради хохмы устроить даже целый ритуал – примирительный приватный ужин на двоих с извинениями со всеми приличествующими для этого в обществе нормами и установками. А что, лицемерить, так лицемерить! Побить врага его же оружием!

Вообще-то в дипломатических хитростях Адольф имел уже немалый опыт. Впрочем, подобным приёмам он научился ещё с детства от своего отца, который предпочитал держать своих врагов, как можно ближе к себе, ибо, как у них в Мерундии принято было говорить: «Не отпускай от себя далеко друзей и любимых, но ближе всего сойдись со своим врагом, чтобы знать, что у него на уме. Тогда у недоброжелателей твоих меньше будет шансов нанести тебе удар в спину». Потому, следуя этому правилу, и необходимо было принять своего врага, как дорогого гостя – вот такая вот дипломатия!

- Прежде всего я должен просить у тебя прощения, - начал свою витиеватую, заранее заготовленную речь во время ужина Адольф, обращаясь к «дорогому» зятю. – Кстати, ты ведь не против, чтобы мы были на «ты»? Мы ведь, получается, родственники.

На это предложение Жуан лишь только слегка кивнул. Придя на ужин к своему мучителю, он даже не старался выглядеть хоть сколько-нибудь прилично. Наоборот, ещё больше даже, чем при первой встрече, напоминал собой проходимца и оборванца. Его лицо выглядело суровым и усталым. Он даже не удосужился побриться, переодеться и расчесаться, так и пришёл с густой рыжей бородой и спутанными волосами, одетым в длинное коричневое пальто и старомодный жилет из прочной, но изрядно потёртой ткани, каким его выпустили из подала. Его взгляд был прямой и полный недоброжелательной настороженности. В нём чувствовалась внутренняя сила и упрёк своему мучителю.

- И так, - продолжал Адольф, сделав вид что как бы не замечает враждебного настроя гостя, - я очень виноват перед тобой. Не сразу во всём разобрался, не поверил сестре, не выслушал тебя, поддался своему гневу, действовал импульсивно и даже жестоко. Но ты тоже должен меня понять – то, что я мог почувствовать, увидев свою любимую сестру во власти какого-то проходимца. Ведь я тогда совсем не знал: кто ты такой, приняв тебя за брачного афериста или, быть может, даже маньяка, или просто эгоистичного сластолюбца, играющего с честью порядочной девушки. Вот я и перегнул немного палку.
Но, с другой стороны, ты тоже обязан признать, что поступил… В общем, я не могу тебя упрекнуть, что ты был как-то непорядочен с моей сестрой… Однако… всё-таки ты поступил крайне безответственно. Сам подумай, как можно тайно венчаться с девушкой из благородной семьи? Это же дурной тон. А ты ведь – дворянин. Я, конечно, понимаю, что у тебя особенный взгляд на жизнь. Какие-то вольнодумные идеи витают в твоей голове и всё такое прочее… Возможно, ты твёрдо верил в то, что поступаешь правильно. Но всему же есть приделы. Своими легкомысленными поступками ты заставил всех нас, родственников Клары, а в особенности мою уважаемую матушку изрядно поволноваться, а это очень вредно в её-то возрасте и при её-то впечатлительной натуре. Я уже даже не говорю о том, что ты дал повод местным сплетникам чесать языками, копаться в «грязном белье», ставить под сомнение нашу фамильную честь. Притом у тебя даже не было никакого повода ненавидеть нас лично, ведь ты даже не удосужился познакомиться с кем-то из нас. Но заранее, видно, в своей голове сделал нас для себя какими-то недостойными людьми или даже подлецами, почему? Ты просто всех богатых считаешь мерзавцами, тут дело в твоих вольнодумных взглядах? Ты нас презираешь?   

Адольф сощурился и испытывающее взглянул на Жуана. В ответ на поставленный вопрос тот молчал. Притом, вопреки ожиданиям, почти не притронулся к щедрому угощению – клюнул только слегка, как будто делал одолжение – вот железные нервы! А к вину и вовсе не притронулся.

«Да, выдержке его можно только позавидовать, - думал, глядя на это потомок фон Штауффенбергов. – Держать паузу он умеет, и желания свои держит в узде. Влюбил в себя наивную сестру и демонстрируешь свою власть надо мной? Вмазать бы тебе, как следует. Но нужно держать себя в руках – иначе проиграю».
   
- Хотя, быть может, я преувеличиваю, - вслух продолжал Адольф конечно же лицемеря. – И тут дело совсем не в презрении? Просто, возможно, ты заранее для себя решил, что члены семейства Клары не одобрят её выбор, потому никак не мог отважиться представиться нам? Но могу тебя заверить – это явное преувеличение. Да, я не в восторге совсем от выбора сестры. Если бы она посоветовалась со мной в вопросах замужества, то я подобрал бы ей совсем другую, более достойную с моей точки зрения, партию. И смею тебя заверить, что претендентов на её руку и сердце нашлось бы немало. Мало того что моя сестра молода, хороша собой и мила, она к тому же из весьма уважаемой семьи, с которой каждый счёл бы за честь породниться… Но Клара сделала другой выбор. И мы, как любящие её родственники, должны его уважать. Именно потому я пригласил тебя на ужин, чтобы познакомиться с тобой поближе. Так дай мне эту возможность – узнать тебя. И, быть может, после этого мы станем с тобой не просто чисто формальными родственниками, а добрыми друзьями?... Но почему ты молчишь, когда я с тобой разговариваю? В конце концов это даже невежливо?
 
- Прости, - ответил ему Жуан после нескольких секунд паузы. – Я просто очень устал, сидя в твоём подвале.

- Это от чего же ты так устал? - скептически вопросил, не сдержав себя и свой сарказм, хозяин замка.

- Просто эмоционально перегрузился немного, - снизошел до пояснений злополучный зять, - много думал, переживал за это время. И теперь даже толком не могу сосредоточиться. Просто слышу, что ты мне говоришь что-то важное, но мысли мои рассеяны, сейчас я не готов к серьёзному разговору. Так что не прими это за оскорбление или высокомерие – просто человеческие слабости.

Хотелось бы верить, но как-то не верилось. Просто нужно было в это время видеть глаза Жуана и едва уловимую при сказанном, зловеще-торжествующую усмешку. Просто он понимал, что его враг проигрывает и пошёл на попятную. Так стоит ли так скоро идти на мировую, держа за горло своего врага? Адольф это понял и буквально вспыхнул внутренне от гнева, но сдержал себя – ведь он был дипломат.

«Торжествуешь, гадёныш? – вопросил он мысленно, - Но нет, я ещё не проиграл. Вот ты нащупал мои болевые точки – и это мои сестра и мать, потому и чувствуешь себя вольготно. А я ещё покуда не обнаружил твоих слабых мест. Но это дело времени. А пока упивайся своей властью».

И думая так, Адольф решил сменить тему разговора, ведь он затеял всё это мероприятие затем, чтобы выведать тайные мысли своего врага. И если с первой попытки не получилось – получится со второй, с третьей, с десятой…

«Нет, я пока не проиграл! Главное сражение в этой войне ещё впереди», - мысленно подбадривал себя Адольф, набираясь терпения. 

- Ты ведь не мог не слышать о том, что в Бразилии недавно отменили рабство? Я думаю, тебя, как пламенного и убеждённого аболициониста, подобное просто не могло не порадовать.

Как и задумывал, Адольф сменил тему довольно натянутого в первоначальной своей части разговора, разумно рассудив, что, если о личных взаимоотношениях Жуан не хочет с ним разговаривать, возможно, от обиды за своё пленение, или, как он выразился, от его эмоциональной перегрузки и усталости, связанной с семейными и морально-этическими переживаниями. Но на политические темы, касающиеся своей родины, он просто обязан живо откликнутся и поговорить. Тем более, со слов Клары, некогда принял так близко к сердцу проблемы своего далёкого края, классовое неравенство и жестокое угнетение рабов. А иначе он – не Жуан Алвес – ей Богу, точно так!

- Конечно же я слышал о том, что в Бразилии отменили рабство, - собеседник барона просто не мог сказать по-другому.

И тут для Адольфа появилось целое поле для разоблачения и в пылу беседы он очень скоро подловил самозванца на некоторых мелочах.

- Но как?! – воскликнул Адольф, - Как ты мог не знать подобных потрясающих новостей в то время, как теперь все только об этом и говорят?

- Где говорят? – холодно переспросил Жуан, - В светских салонах и на приёмах высокопоставленных лиц? Так я не вхож в эти круги давно. Да и, признаться, не имею никакого желания вести подобный образ жизни – всё это для праздных бездельников. А значит – не по мне.

«Это я-то бездельник? – внутренне возмутился Адольф, - Что этот наглец себе позволяет! Да и разве мало достойных людей в светских салонах и на приёмах высокопоставленных лиц? И причём здесь вообще светские салоны? Он же, вроде, бывший журналист – по крайней мере создатель статей и оратор пламенных речей о всеобщем счастье человечества, как утверждает. Разве в его кругах не интересуются политикой? Разве об этом не говорят?» - подумал он, но вслух совсем не стал этого говорить – и так много сегодня болтает, давно пора и гостю высказаться, ведь всё и задумывалось, чтобы его послушать.   

- Но я-то жил в лесу, а потом сидел в подвале, смею тебе напомнить, - заметил тот в свете ранее сказанного. - Туда почтальоны газет и писем не носят.

- И что, тебе совсем не интересно? – задал вопрос фон Штауффенберг с некоторой долей сарказма.

- Ну, почему же, интересно. Значит, рабство отменили в Бразилии? Ну, это-то понятно. И как это произошло? Когда?

- Тринадцатого мая 1888 года. Случилось это с принятием так называемого Золотого закона. Данный закон был подписан не безызвестной тебе принцессой Изабеллой… Кстати, как ты к ней относишься?

- Ну, у меня к ней довольно двойственное отношение, - витиевато выразился гость.

- Понятно, - кивнул головой «гостеприимный» хозяин, поскольку примерно такого загадочного, нечёткого ответа он, скажем прямо, и ожидал. – И так, Золотой закон был принят принцессой Изабеллой, которая на тот момент исполняла обязанности главы государства, – продолжал он. - Впрочем, прогрессивные реформы, как поговаривают, не продвигаются на многострадальной земле должным образом. Многие честные люди считают, что для рабов формальной свободы было недостаточно — государство не обеспечило их ни землёй, ни средствами к существованию, и они продолжают и теперь сталкиваться с дискриминацией, изоляцией в обществе и эксплуатацией. Что ты об этом думаешь?

Здесь Жуан много чего сказал, но вот только искорки в глазах и искренней заинтересованности не было видно и в помине, из чего Адольф заключил, что о жизни в Бразилии, как и о многом другом по данной теме, его злополучный зять имеет в действительности лишь приблизительное представление.

- Однако хотят слухи, - продолжал хозяин, выдумав последний факт из головы ради хохмы, чтобы поиздеваться над несведущим в данном вопросе собеседником, - что принцесса Изабелла, которой хотели на её родине поставить памятник за отмену рабства, отказалась от него из скромности. Но разве это не пример того, что среди знатных персон, обличённых властью, тоже попадаются порядочные люди, которые радеют о благе несчастных и угнетённых, не требуя при этом награды лично для себя? А ты намекаешь на совершенно противоположное.

- Не на что я такое не намекал, - недоумённо пожал плечами Жуан. – Ты забываешь, что я и сам – сын богатого плантатора. Впрочем, если подходить к проблеме с реалистической и политической стороны, совсем не следует приписывать лавры в этом вопросе одной какой-то особе, хоть и весьма благородной не только по происхождению, но и сердцем. Всё дело уже шло к тому, чтобы отменить рабство. И причины подобного поступка принцессы, по-моему, очевидны, как внутренние, так и внешние.

- И какие же причины?

- Прежде всего – международное давление. Конечно, к концу нашего прогрессивного XIX века большинство стран уже отказались от рабства. И Бразилия, как последняя страна в Америке, испытывала давление со стороны Великобритании и других государств. Другой причиной стало – социальное движение. В Бразилии уже давно и очень активно действовали аболиционисты, включая журналистов, юристов и даже некоторых землевладельцев, выступающих за освобождение рабов. Ведь за последние годы значительная часть несчастных уже была отпущена по воле своих хозяев и без всяких законов. Рабы получали свободу по частным инициативам или в рамках предыдущих законов. Многие прогрессивные люди Бразилии давно пришли к пониманию, что индустриализация и переход к наёмному труду делают рабство теперь менее выгодным чем раньше. И главный корень – во всемирных экономических изменениях.

«Разговорился, наконец, - думал про себя Адольф, исподлобья вглядываясь в черты лица гостя. – Только больно сухо говорит – как шпарит по заученной книжке. В то время, как судя по его дневнику, этот романтический литератор-свободолюбец должен был бы целую поэму сейчас сходу сочинить, в стихах или в прозе, говорить что-то эмоционально восторженное, а также сверкать глазами при упоминании о деспотах-эксплуататорах. Но ничего такого и в помине не наблюдается… Ну, что, Жуан Алвес, или кто ты там у нас? Моей глупой сестрёнке, которая кроме любовных романов ничего не читала и не выезжала никогда за пределы нашего маленького, провинциального городка, морочить голову гораздо легче? Но вот со мной у тебя, почему-то, не сильно хорошо выходит. Думаю, у меня очень скоро получится тебя раскусить».

Адольф скрыто торжествовал. Похоже, что его новая тактика лояльной дипломатии начинала приносить свои плоды.

Продолжение здесь http://proza.ru/2025/06/29/1691