Часть вторая
Глава первая
Весенние посадки и получение долгожданного письма
Дождался наконец Сергей Кораблёв своего освобождения. Он был в числе первой партии военнопленных из лагеря городка Каменец-Литовский, получивших долгожданную свободу. Этому, чтобы быть ему в числе первых освобождаемых, большую роль сыграло ходатайство пана Назаревича.
Большое желание было у казака, он просто горел этим, свидеться теперь со своими земляками. Ведь находился сейчас полк казаков уральских, как говорил ему Иосиф Казимирович, недалеко от их городка, по меркам Сергея, степного жителя. Но пан Назаревич отговорил его от этого. Убедил таки, что раз он имеет твёрдое намерение ехать домой, то его встреча со своими земляками может иметь при возвращении нежелательные для него последствия. Может усугубить и так, довольно сложное его положение. И если будут спрашивать его там, в России, советовал он, что-либо о казаках этого полка, то, мол он их видеть не видовал и о них ничего не слыхивал. Мол в плену пребывал, какие уж там встречи с кем-либо: так-то лучше будет для него.
Видя, что Сергей согласился с его доводами, Иосиф Казимирович спросил его, мол, когда он теперь намеревается ехать домой.
- Хочу письма вот дождаться из дома- ответил на это Сергей.- Но долго-то ждать не буду, кто его знат, как эта почта нынче работает. Письмо то, что я послал, дошло ли?..Подожду ещё малость, а там и в путь дальний тронусь, домой шибко тянет.
Иосиф Казимирович видел, как этот молодой парень скучает по дому. Особенно стало это сильно заметно в последнее время. Глядя на скучающего по дому парня, оторванного, в результате войны от своей Родины, у него возникали отцовские чувства к нему.
-Ты, казак, решай сам. А так знай, никто тебя у нас не гонит. Ну а как надумаешь домой ехать, провожу тебя…Да, вот что, завтра воскресный день, с утра займёмся дружно посадкой картошки. Пора уже.
На другой день, с раннего утра принялись за посадку. Мелкая семенная картошка, купленная Иосифом Казимировичем у знакомого торговца, разложенная на мешках в сарае, уже проросла хорошими, зелёными глазками. Они никогда не оставляли со своего урожая картошку на семена, покупая для посадки привезённую из других мест.
Как пояснил Сергею пан Назаревич, если оставлять из года в год на семена свою, то она со временем будет вырождаться, будет давать плохой урожай. Привезённая же из других мест, выросшая в другой почве, даст более хороший урожай. Так всегда поступал его отец.
Погода в этот день выдалась неплохая: дул слабый холодноватый ветерок. На небе не было видно темноватых туч, что говорило о том, что дождя не предвиделось. А это, ливани он, помешало бы их намеченной на этот день работе.
Они вчетвером стали переносить вёдрами из сарая семенную картошку на огород, где аккуратно, чтобы не повредить глазки, за этим следил Иосиф Казимирович, рассыпали картофелины небольшими кучками по одной стороне вскопанного участка земли. На этом, большом по размеру, участке огорода Иосиф Казимирович в этот год наметил посадить картошку. Затем они в вёдрах принесли их сарая хранимую в деревянном ящике древесную золу.
После этого Иосиф Казимирович, в начале вскопанного участка огорода, протянул по ширине тонкую верёвку и завязал, натянув её в воткнутые им по краям деревянные колышки. Сделав это, он аккуратно разложил по земле, рядом с протянутой верёвкой, через одинаковые, примерно на глаз, небольшие расстояния картофелины. Потом положил около воткнутых по краям колышек одинаковые по длине реечки.
-Вот по этим меркам,- он показал Сергею, который внимательно смотрел за его действиями, на деревянные реечки, -как первый ряд посадим, верёвку с тобой переставим с колышками для другого ряда. И так, ряд за рядом, до самого конца.
Пояснив это, он взял в руки лопату и подошёл к первой картофелине, лежавшей на земле в начале ряда рядом с натянутой верёвкой.
- Ну что, начнём. Ты, казак, посмотри, тут никакой сложности нет.
Сказав это, он слегка надавил ногой на штык лопаты, поставленной впритык к натянутой верёвке и, углубив его, приподнял с землёй. Лида после этого из ведра, которое она поднесла, засыпала в эту ямку две пригоршни золы и положила сверху неё картофелину, лежавшую рядом на земле. Иосиф Казимирович тут же засыпал эту ямку землёй, которую он держал на штыке лопаты.
- Вот так, казак. Мы с Лидой будем сажать с этой стороны, а ты с Тадеушем идите нам навстречу с того конца… Да, а у вас-то дома сажают ли картошку?
Он вспомнил, что Сергей рассказывал только о рыболовстве на их реке, также о том, как они охотятся на птиц и разных степных зверей. А о том, сажают ли у них на его родине что-либо, он ничего не рассказывал.
- У нас в посёлках нижних картошку не сажают. В посёлках, что выше по реке люди занимаются этим делом, и картошку, и капусту там сажают. В наших-то нижних посёлках сажают бахчи. В весну у нас Урал берега заливает шибко. А потом, когда вода схлынет, по бережку у нас сажают дыни, арбузы и тыквёшки. Этим у нас заправляют казачки. Они эти бахчи посаденые, водой с реки поливают, коромыслами в ведрах носют.
Вообще-то, вспомнил он, его мало интересовало, что там и как делали у них казачки на бахчах. Его с раннего детства влекло к рыбалке. Он готов был целые дни напролёт проводить на Урале с удочками: поплавочной и закидушкой. А когда повзрослел, стал помогать отцу рыбачить сетями, которые тот плёл сам. С детства он с интересом присматривался к тому, как его отец плёл рыболовные сети. А потом и сам, постигнув эту науку, неплохо орудовал игличкой, помогая ему.
- Ну что, Сергей, пойдём,- услышал он оклик Тадеуша, отвлекший его от воспоминаний. Он взял лопату, а тот ведро с золой и они пошли сажать с другого конца, идя навстречу Иосифу Казимировичу и Лиде.
Работая слаженно, не торопясь, они закончили сажать первый ряд. Затем, передвинули колышки, Сергей со своей стороны, а Иосиф Казимирович со своей, по длине мерных реек, натянув при этом верёвку. Разложив по земле на втором ряду картофелины, Иосиф Казимирович пояснил Сергею:
- Потом, как картошка подрастёт, проходя по этой узенькой, прямой дорожке между рядами, будем окучивать её тяпками.
Когда они затем стали сажать второй ряд, Сергей, приподняв лопатой ком земли и выжидая когда Тадеуш засыпет в ямку золу и положит картофелину, посмотрел на Лиду, которая в это время делала то же, что и её брат. Пригнувшись, она из ведра засыпала в ямку, сделанную её отцом, золу. Тёмное, рабочее платье её, одетое для работы на земле, слегка задралось и Сергей залюбовался её красивыми, стройными ножками. Но тут же, укорив себя, смутившись отвёл свой взгляд, взглянув на Иосифа Казимировича: не заметил ли он, куда я взираю? Больше, в течении всего времени, пока они работали, Сергей старался не глядеть на Лиду.
Сажая ряд за радом, переставляя верёвку и поднося из сарая вёдрами золу, они посадили почти половину участка, намеченного для посадки картофеля. В это время их позвала на обед пани Юзефа.
Поев с аппетитом наваристых щей, которые сварила она в этот день на обед, они продолжили работу и, к вечеру, закончили посадку.
Сергей воткнул лопату в землю и обтёр ладонью пот с лица, подставляя его прохладному вечернему ветерку. Окинул затем взглядом весь, большой по размеру участок огорода, на котором они посадили картошку.
– Неплохо махнули мы сегодня, а, Сергей? – видя его оценивающий взгляд, добродушно улыбнувшись, проговорил Иосиф Казимирович. – В этот год решил я намного больше картошки посадить. Часть урожая осенью продам…Да, казак, в сентябре картошку копать будем уже без тебя.
– В эту пору я уже дома пребывать буду.
Сказав это, Сергей краем глаз незаметно взглянул на Лиду. Она, заметил он, опечаленным, помрачневшим взглядом тоже мельком взглянула на него. Потом взяла в руки два пустых ведра и, опустив глаза, пошла относить их в сарай.
Через два дня небо с утра раннего угрюмо нахмурилось, и затем пролил сильный весенний дождь. Сергей теперь, после прошедшего дождя, с интересом, улуча время, стал смотреть на посаженный ими огород. Проходя по краю огорода, он всматривался: не появились ли всходы?
В субботу, ближе к вечеру, залив в бане водой доверху бак и занеся в предбанник дрова для печи, он прошёл на огород. Подойдя к участку, где была посажена картошка, и, пройдя его до конца, он увидел, что вся она дружно взошла. По всем рядам, они были около пятнадцати саженей в длину, ровненько красовались маленькие кустики. Ни на одном ряду он не увидел пустого места: вся проклюнулась, ни одной прогалины.
– Пошла, родёмая, смотри ты, как солдатики в строю ровнёхонько выстроились, – он улыбнулся самому понравившемуся сравнению, глядя на появившиеся зелёные всходы картошки. - Да, конечно же ровнёхонько, сажали-то мы по верёвке ровно натянутой. Дожди, которые здесь идут частенько, будут теперь хорошо поливать эту картошку. А осенью, когда копать будут, дай Бог хороший бы урожай был, картошка ядрёная уродилась, и меня добрым словом вспомнят: такую махину земли я вспахал.
На следующий день, в воскресное утро, стали сажать семенами капусту, морковь и лук. Иосиф Казимирович, Лида и Тадеуш, как и при посадке картофеля, используя ровно натянутую верёвку, пользуясь маленькими тяпочками, делали ровные неглубокие канавки в сажаемых рядах. В которые затем посыпали семена и, после этого, присыпали небольшим слоем земли. В этот день Сергей подносил из колодца вёдрами воду для полива лейкой посаженные семена.
–Только слегка надо полить эти семена, – сказал Иосиф Казимирович Сергею. Взяв лейку, он показал ему, как это надо делать, полив часть посаженного ряда.
– В местах здешних дожди бывают частенько, – подумал Сергей о поливе. – В иную пору даже два, а то и три дня кряду с неба сыплет. Так что неплохо землица тутошная поливается. У них-то дома дожди летом бывают очень редко. В иные месяцы, жарой нестерпимо палящие, ни капли не упадёт на землю. – Казачки, – вспомнил он, – коромыслами воду носят с Урала и поливают грядки на бахчах. Благо, река от бахчей рядышком. Поливают они всегда к вечеру, когда солнышко на закат идти начинает, и жара немного спадает. При этом отмахиваются они от комарья доедливого. А на Урале, когда с мостков воду вёдрами зачерпывают, слипень коварный кусачий их дюже донимает.
В этот день они посадку провели быстрее, так как этот участок огорода был меньше участка, где была посажена картошка. Сергей, идя следом за Иосифом Казимировичем, Лидой и Тадеушем, сажающими грядки, поливал их лейкой. К обеду посадили последний ряд, который заканчивался вплотную к яблоневому саду.
Полив последний ряд, Сергей посмотрел на начавшие цвести в эти дни яблоневые ветвистые деревья. На ветках этих яблонь в солнечных лучах ярко, до ряби в глазах, белели цветки. И весь этот небольшой сад как бы был покрыт выпавшим на него белыми хлопьями снегом.
Бывая в Гурьеве, он видел сады, которые росли по берегу Урала. Самый большой из них принадлежал казаку Сутягину, отчего и называли его горожане - Сутягинский сад;;. Находился он за пределами города и был, как и все другие сады, на берегу Урала;;. Росли в гурьевских садах различные фрукты, самое большое разнообразие их было в саду Сутягина: яблони,груши, айва, вишни, сливы, тутовник, а также виноград и смородина. Весной ему не приходилось бывать в Гурьеве, в это время он с отцом, братом Фёдором и казаками посёлка был на весеннем плавенном рыболовстве и не видел, как цветут эти гурьевские сады.
Засмотревшись на цветущий пышным белым цветом яблоневый сад, Сергей услышал затем, как его позвал на обед Тадеуш и, взяв лейку, пошёл относить её в сарай.
В один из дней Сергей, нарубив дров и уложив аккуратно поленья по стенке сарая, оставив только то, что нужно было занести в дом на кухню, присел на козлах. Вчера после занятий Тадеуш пришёл с двумя своими школьными товарищами, и они вчетвером напилили довольно-таки изрядную кучу колбашек. Так что в этот день с утра пришлось ему в ударном темпе помахать топором.
С того дня, как он получил освобождение, его сильно стала донимать тоска-тоскучая по дому. Тосковал по дому он конечно и раньше, но сейчас тоска стала одолевать как бы с удвоенной силой. Пропал напрочь у него аппетит, на что обратили внимание в семье Назаревичей. То, что приносили ему в комнату, он съедал меньше половины.
В задумчивости он сидел на козлах и увидел, как во двор зашёл вернувшийся с работы Иосиф Казимирович. Увидев его возле сарая, он, не заходя в дом, подошёл к нему.
– Ну, казак, письмо пришло тебе, – улыбнувшись, сказал он Сергею, посмотрев на его задумчивое лицо. Он вынул из рабочего портфеля конверт: Вот, возьми, утром, когда я в школу шёл, почтарь меня по дороге встретил и вручил.
Сергей с оживлённостью быстро встал и, взяв в руки конверт, посмотрел на аккуратно разборчиво написанный адрес отправителя. «Да и от кого ещё ждать ему письмо, – подумал он прочитав, – конечно же, оно послано из дома».
– Ну вот, дошло, по-всему, письмо моё до дома. А то уж я и веру вконец потерял дождаться вестей.
Он на днях уже собирался ехать домой, не дожидаясь ответного письма. Сунув полученное долгожданное письмо за пазуху и взяв большую приготовленную им кучу поленьев в охапку, он быстрыми шагами пошёл в дом.
Через полчаса Иосиф Казимирович зашёл к нему в комнату. Увидев Сергея, сидевшего за столом в глубокой задумчивости, на столе рядом с распечатанным конвертом лежал лист письма. Он молча подошёл и присел на стул. Видимо, вести для казака неважные, понял он, глядя на суровое, грустное лицо Сергея.
– Что пишут? – осторожно спросил он, немного помолчав.
Сергей, взяв в руки письмо и глядя на него, как бы вновь прочитывая, с заметной горечью в голосе ответил:
– Не велит мне папаня домой нынче ехать, – сказав это, он вложил письмо в конверт и положил его на стол. – Казаки у нас бучу подняли проть новой власти… Большая незадача вышла с того, погибли казаки многие, и в плен порядком угодило.
Он замолчал, думая о том, почему в письме отец ни слова не написал ему о брате Фёдоре. Может, нет у них никаких вестей о нём, как ушёл он со всеми в отступ? А, может, не дошёл Фёдор до форта, ведь много людей погибло, по слухам, доходившим к ним в посёлок, в этом походе и отец не хочет огорчать его этой скорбной вестью? Эта неизвестность о брате сильно угнетала его. Одно только радовало, о чём он думал всё время, – значит, остальные в их семье все живы. И сестра Мария с мужем в Гурьеве живы, а ведь там тиф страшенный сильно лютовал.
– Что теперь думаешь? – спросил Иосиф Казимирович Сергея, глядя на его грустное лицо. Подумал, ведь казак с большим нетерпением ждал того дня, когда наконец поедет на свою родину, и это предостережение отца, безусловно, сильно озадачило его.
– Теперь… Батя в письме пишет, что казаки у нас могут снова бунт поднять. Жизнь в краях нашинских совсем нынче скверная стала. Виною тому война, что у нас была, апосля её и началось. Голод был большой, в письме пишет, помершие от него средь людей были. А до того у нас тиф сильно свирепствовал дюже, это ещё я видел, дома тогда пребывал. Много людей померло от болезни той. Ну и не велит отец пока домой ехать. С того, мол, погибнуть могу я при заварухе, что случиться у нас может. Пишет, что неспокойно нынче средь казаков, в озлобленности многие. Потом де, когда напрочь всё уляжется, когда можно мне будет без опаски уже ехать, тады и отпишет мне про то.
– Вот значит какая обстановка у вас?
Выслушав Сергея, Иосиф Казимирович понял опасения отца за сына. Сейчас в их краях после подавления восстания казаков, которое они подняли ввиду многих бедствий в их жизни, наступивших после прошедшей тяжёлой, кровопролитной войны, очень неспокойно. Также он пишет о том, что казаки у них сильно озлоблены после поражения их восстания. Также предполагает он, что это может затем привести к новому бунту. Конечно, отец опасается за сына. Опасается, что если он вздумает сейчас приехать домой, то может быть вовлечённым в эти события.
– Отец твой не велит ехать, – рассудительно обдумав сказанное Сергеем, стал говорить он. – Значит у него на то основание есть, ему-то там виднее, что и как. Так что ты, казак, подумай о словах отца. Да к тому же, я уже говорил тебе об этом, опасно по нынешнему времени домой тебе ехать. В России сейчас скверное время настало.
И, уже уходя, чтобы убедить Сергея принять всё-таки правильное для него решение – не ехать, повторил:
– Ты, казак, об этом подумай хорошенько, - сделав ударение на последнем слове.
Оставшись один, Сергей прилёг на койку и задумался. Вот как вдруг всё вышло: ждал, что домой поедет, а тут… И отец не велит, и пан Назаревич не советует. На какой срок, на какое время откладывается его возвращение домой? И сколько ещё времени пребывать он будет здесь, вдали от родного дома? Этого он сейчас не знал и даже предположить, конечно же, не мог.
Он подумал о Лиде. Решил он уже для себя, что вот уедет домой и постарается забыть о ней. Запала в душу его красавица-полька. Сильной мукой было для него жить в этой семье и стараться скрывать всё это время свои чувства к ней. После уединённого разговора с Лидой на речке, старался он, как мог, не видеть её и не разговаривать с ней. Но это нелегко было делать: ведь они жили в одном доме, так сказать бок о бок. Думал уедет, а тут…
Его раздумья прервал вошедший к нему в комнату Тадеуш, принесший ему завтрак. Он сел за стол и взял в руки ложку. Но не шла ему в горло пища, думы о том, как поступить не покидали его.
Примечания к 1-ой главе.
1) Хочу вкратце ознакомить читателя с жизнью человека, который посадил первый фруктовый сад в городе Гурьеве – Семёне Григорьевиче Сутягине. Его отец, уральский казак Абрамчев, где-то в начале XIX века попал в плен к киргизам. Когда это было, в каком году, за давностью лет никто не помнит. Также никто не помнит имени этого казака. У киргизов его определили в работники к богатому баю. Со временем, между казаком и дочерью этого бая возникла любовь. Узнав об этом, бай приказал избить работника и прогнал обоих, дочь к тому времени была беременна. Они пришли в Гурьев. Вскоре у них родился сын, назвали его Семёном. По прошествии времени, казак Абрамчев умер. На его здоровье повлияли побои, полученные при избиении нукерами бая. Жена ненадолго пережила мужа и когда умерла, их сын Семён остался сиротой.
Его усыновил богатый казак Григорий Сутягин. Записал мальчика на свою фамилию и дал ему своё отчество. Усыновил конечно с дальним прицелом. У Григория Сутягина были свои сыновья, но служить, когда подошло время, пошёл приёмный сын Семён. Видный и статный, высокий, двухметрового роста Семён Сутягин попал служить в Санкт-Петербург, в казачий гвардейский полк. Там, в России, он видел сады и загорелся желанием посадить фруктовый сад у себя на родине, в городе Гурьеве.
Отслужив положенный срок, он вернулся домой и попросил атамана гурьевской станицы разрешения на веделение ему земельного участка для посадки сада. Ему выделили землю на берегу Урала за пределами города. Саженцы он привозил из Астрахани и Средней Азии. В своём саду, наблюдая, старался решить проблему опреснения почвы. Занимался прививкой деревьев, выводил новые сорта, устойчивые к нашей солонцеватой почве и местному климату. Результатом кропотливых, многолетних трудов стал дивный сад. Труды его были замечены в столице и он был награждён Большой серебряной медалью Министерства земледелия.
Когда богатый казак, рыбопромышленник Федот Иванович Тудаков поднял вопрос о строительстве в Гурьеве новой церкви, гурьевские купцы его поддержали. Не отказался и Семён Сутягин, став его правой рукой и первым старостой Успенской церкви после окончания её строительства. Жизнь Семёна Сутягина оборвалась неожиданно и трагически. Во время установки на колокольню церкви очередного колокола, оборвались верёвки и его покалечило упавшей массой чугуна. Через неделю он умер.
2) Глядя на удачный опыт Семёна Григорьевича Сутягина, затем и другие люди в городе Гурьеве завели сады. Эти сады принадлежали горожанам: Г.Ранневу, Т.Сладкову, С.Затворникову, Г.Верину и другим горожанам. Их сады располагались на берегу Урала на окраине города.
Глава вторая
Принятие решения об отсрочке с отъездом
Решил Сергей, после раздумий долгих, повременить с отъездом, как просил отец. Не стоило бы ему перечить наказу отцовскому, о чём ему также и Иосиф Казимирович говорил, это и верно: ведь отцу-то там виднее нежели мне, от дома родного в далях живущего. Он уже собирался было письма не дожидаясь, на днях в путь на всех парусах отправляться. Хотел рукой махнуть на опасения, о чём ему говорили, о случиться могущих сложностях при возвращении на Родину.
О Лиде думал он, о любви его к ней, которая нежданно- негаданно здесь, на чужбине далёкой его охватила всецело. Но не это побудило его принять решение: не возвращаться сейчас домой. Никаких иллюзий он не питал по поводу их взаимной любви, которая, полагал он, ни к чему не приведёт. Ведь он кто? Военнопленный из лагеря, хотя и получивший освобождение, живущий в работниках. А хоть и относится пан Назаревич к нему, работнику временному, в общем неплохо, но это расположение его хорошее конечно же ничего существенного не решает.
На следующий день, когда Иосиф Казимирович пришёл из школы, Сергей сказал ему о том, что решил повременить с отъездом, дожидаясь письма от отца с вестями хорошими.
Выслушал Иосиф Казимирович Сергея, глядя на озабоченно-взволнованное лицо его. Это и понятно: скучает молодой парень по дому и переживает по поводу отсрочки возвращения на родину, возможно и на длительный срок.
-Ну вот и правильно, казак, что так решил. А в уныние ты не впадай, что поделаешь, время сейчас скверное и с отъездом тебе не стоит торопиться.
Он теперь, после того как выпросил себе работника из числа военнопленных и по истечении месяцев многих, как прожил этот молодой казак в доме его, стал осознавать перед собой ответственность за его судьбу.
- Согласный я, что горячку мне пороть не след с отъездом… вот только сколь ждать-то?... Тут вот что, подумал я…- Сергей замолчал, смущённо посмотрев в лицо Иосифу Казимировичу.
- Что у тебя? Да ты говори смело, - добродушно проронил Иосиф Казимирович, глядя на смутившегося Сергея.
-Хочу сказать…решил я, вот коль буду жить до поры здесь, работу мне какую бы подыскать. Да потом и житьё где, и так уж порядком я у вас загостился.
Иосиф Казимирович с удивлением посмотрел на него. Просьба Сергея искать для себя жильё на стороне, была для него, мягко говря, неожиданной.
-Работу я постараюсь тебе подыскать, - подумав ответил он Сергею. – Правда трудновато сейчас в нынешнее время с этим. Но, глядишь и подвернётся что, для тебя. А вот жить где – это ты брось! – он как-то осуждающе-строго посмотрел на Сергея. – Письмо домой будешь писать и узнают, что живёшь в другом месте теперь, подумают, что выгнал я тебя. Эти мысли выбрось из головы, надумал по углам где скитаться.
Сергей услышал в голосе Иосифа Казимировича раздражение, гневные нотки. Решил не перечить ему. Да и должно жилец-работник в доме ему не лишний. Жить здесь конечно же можно, одно только тяготило: надо будет всё это время, пока он живёт в этой семье всячески стараться скрывать свои чувства к Лиде.
На другой день утром он принёс на кухню два ведра воды и вышел во двор. Подойдя к сараю, он присел на бревно. Сейчас в наступившее весеннее время, дров заготавливать надо было меньше, дом он уже не отапливал. Времени свободного у него стало побольше, потому решил работу какую-либо подыскать, на что согласие дал пан Назаревич. А дрова заготавливать можно будет и вечерами, день заметно стал прибавляться.
Он посмотрел на ряды сложенных по стене сарая поленьев. Заготовленных поленьев было много, но он, чтобы время скоротать, решил поработать. Выбрал бревно не толстое и в два приёма положил его на козлы. Взяв двуручную пилу и придерживая бревно левой рукой, стал его неторопливо пилить. Конечно одному делать это было не удобно и трудновато, но он не торопясь, стараясь аккуратно прикладывать усилие на пилу только на себя, отпилил несколько колбашек. Когда стал пилить дальше, в это время увидел идущую к нему Лиду.
Перестав пилить, он посмотрел на неё. В её голубых глазах он увидел ласковые искорки, лицо её покрылось ярким румянцем, что придавало ей выразительную красоту.
- Пораньше я пришла, работы сегодня мало было. Ты что, смотрю, один пилишь. Давай я помогу тебе.
Сергей вспомнил такой же случай, когда Лида подошла к нему, чтобы помочь, но в этот раз отказывать ей не стал. Она, обойдя козлы, взяла деревянную ручку пилы и как-то задорно взглянула на него. Сергей хитровато улыбнулся, подумав: ну давай, помоги, если желание есть! – и, с небольшим усилием повёл плавно пилу на себя. Лида, видимо, пилу в руках держала впервые и Сергей, видя неумелые и неуклюжие попытки её помочь ему, объяснил, как надо правильно пилить вдвоём двуручной пилой.
- Ну хватит, Лида, - распилив с горем пополам несколько заготовок для рубки, сказал он ей, - не стоит тебе утруждаться сильно. Да и порядком уж я наколол дров, - он показал аккуратно сложенные по стене сарая поленья.
- Сергей, значит домой сейчас не поедешь? У нас пока будешь жить? – трогательно-взволнованно спросила Лида.
Он посмотрел в её глаза, вспомнил, как поцеловал её, когда они наедине были у реки. Глядя на неё, у него возникло сильное, непреодолимое желание нежно обнять её. Но сдержал свои нахлынувшие чувства. Посмотрел в сторону дома: не видит ли пани Юзефа их вдвоём наедине. Но, впрочем, подумал затем, в этом ничего такого предосудительного нет, если и увидит. Подошла Лида, выкрав свободную минутку, чтобы немного помочь ему.
- Да, Лида, домой я нынче не поеду. А сколь вот пробуду здесь, не знаю… Ну ты иди, да и вот занеси на кухню поленьев. А я рубить буду, то что напилили.
Он наложил в её согнутые руки небольшое количество поленьев. Когда Лида пошла в дом, взял в руки топор и занялся рубкой.
В воскресенье утром, когда Сергей проснувшись лежал в задумчивости в постели, к нему в комнату зашёл Иосиф Казимирович.
- Утро доброе, казак! Вставай, а то всё проспишь, - улыбнувшись шутливо сказал он присевшему на постели Сергею. – Сегодня после завтрака мы окучиванием картошки займёмся, пора уже.
Перекусив тем, что принёс ему в комнату Тадеуш, Сергей вышел из дома. На него пахнуло весенней утренней прохладой. Вдохнув полной грудью воздух, он присел на лавочку возле дома. Подумал о том, что не знает, как окучивать картошку, ведь он никогда раньше это не делал. Ничего, ему покажет Иосиф Казимирович, как это делается. Ведь картошку он тоже никогда не сажал. Показали – и все дела.
Вскоре вышел из дома Иосиф Казимирович с сыном и увидел Сергея, сидевшего на скамейке.
- Ну пойдёмте, хлопцы, инструмент рабочий возьмём.
Когда они подошли к сараю, он вынес три тяпки и заточной брусок. Уперев деревянный черенок в землю, он бруском заточил слегка округленную режущую часть металлического полотна тяпки, после чего, дал брусок Сергею.
- Вы тоже хорошо заточите свои тяпки и пойдёмте на огород, за работу примемся.
Когда они подошли к картофельному полю, он послал Тадеуша к другому краю.
-Ты иди начни с того конца, а я покажу Сергею, как нужно окучивать картошку.
Подойдя к первой грядке, равномерно ударяя тяпкой по земле рядом с подросшим картофельным кустом, он прорыхлил её. После этого, аккуратно подгрёб прорыхленную землю к основанию куста. Окучив таким образом на этой грядке несколько кустов, он сделал то же самое на этих кустах уже с другой стороны грядки.
- Ну вот, видел, как это делается? Я понимаю, что ты никогда этим не занимался. Ничего, в жизни-то всё пригодится, верно, казак? – с весёлой задоринкой посмотрев на Сергея проговорил Иосиф Казимирович.
Сергей посмотрел на результат проделанного: кусты, которые окучил Иосиф Казимирович, теперь были в центре невысокго ровненького земляного валика.
- Иосиф Казимирович, дома –то я навряд буду этим заниматься. Там-то другим инструментом буду работать. Ну а пока, коль здесь живу, буду эту науку познавать и вам помогать.
Иосиф Казимирович понял, что имел ввиду Сергей, говоря о других инструментах, которыми он будет работать дома. Конечно же он, как и все казаки, проживающие у них в посёлках, будет всецело поглощён рыболовством, на их, богатой рыбой, реке. А также охотой в их степной местности.
-Говоришь, работе на земле учиться будешь, это правильно. А может и у вас, в посёлках, когда будут картошку сажать. Ведь сажают же у вас, ты говорил, бахчи, - он положил свою тяпку на землю. – Я с этого места начну, а ты, пойдём покажу, где окучивать будешь.
Они прошли по краю огорода и Иосиф Казимирович, отсчитывая грядки, затем остановился и показал Сергею.
- Вот с этого места начнёшь. Положи с краю на землю свою тяпку.
Они прошли дальше по краю огорода, также отсчитав грядки, он воткнул в землю небольшой прутик.
-А закончишь вот здесь. Аккурат поровну на каждого.
Посмотрев затем, как Сергей, никогда не державший в руках тяпку, неумело начал окучку, он заметил ему:
-Ты тяпкой получше сорняки подрубай, да куст картошки ненароком не подрежь. Ну я пойду на свой участок, а ты особо-то не торопись.
Занимаясь окучиванием, Сергей с интересом со своей стороны наблюдал за работающим Тадеушем. Видно было, что этот паренёк имел всё-таки какой-никакой опыт, занимался окучиванием по-всему не впервые. Неплохо работая тяпкой, он неторопливо, сажень за саженью проходил по грядке. «С детства приучает его отец к труду, неплохой помощник растёт у него», - подумал Сергей о Тадеуше. Сам же он окучивал медленно, стараясь приноровиться к этой, впрочем, несложной работе. При этом он боялся с непривычки повредить тяпкой картофельные кусты.
Остановившись в конце грядки, чтобы немного передохнуть, Тадеуш заметил, что Сергей тоже, закончив окучивать очередную грядку, смотрит на него.
-Ничего, казак, приноровишься. Ты, знаю, никогда на земле не работал,- громко, чтобы Сергей услышал его на расстоянии, с весёлой ноткой в голосе протрубил Тадеуш. – А вот был бы я у вас дома, ты научил бы меня рыбу ловить, так ведь?
-Об чём речь, ясное дело научил бы. Ежли вот пришлось бы тебе в нашинских краях бывать, - шутливо ответил на это Сергей.
Продолжая работать, они услышали, как их позвала на обед Лида. Сергей не торопясь закончил окучивать начатую им грядку. Закончив, положил тяпку на землю, посмотрел, сколько ещё ему нужно обработать земли.
-Пойдём, Сергей, пообедаем, - окликнул его Иосиф Казимирович. – А потом отдохнём немного и продолжим.
Пообедав и отдохнув, они со свежими силами продолжили работу и через два часа закончили. Сергей перекинул свою тяпку на плечо и стал проходить по краю огорода, смотря на весь, немалый по размеру, картофельный участок. Грядки, по верху которых, как бы выстроились строго в ряд по образованным земляным валикам картофельные кусты, были словно по линейке прочерчены на земле.
К нему подошёл Иосиф Казимирович, увидев, что он с интересом смотрит на результат проделанной ими работы.
-Ну вот, закончили мы сегодня окучивание. В следующее воскресенье ещё пройдём, сорняки, которые прорастут, прополем и земли на валики к кустам подгребём. И всё на этом, до сентября к картошке не притронемся. А там и урожай будем копать.
Сергей посмотрел на яблоневый сад. Яблони к этому времени уже не были в белоснежных ярких нарядах, белые цветы с веток опали.
-Отцвели яблони, Иосиф Казимирович.
-Да, отцвели, к августу плоды будут,- ответил он. Когда они неторопливо пошли по краю огорода в сторону дома, он стал говорить Сергею о своём саде.
-Когда я этот дом купил, то на этом месте тоже яблони росли. Яблони, сказать тебе, довольно старые были, сорт к тому же неважный был. Потом я с отцом все эти старые деревья выкорчевал и посадили мы на этом месте молодые саженцы. Отец из деревни саженцы эти привёз, с Волыни, я родом оттуда. Хорошо яблоньки принялись, подошло время, плоды давать стали. Хороший сорт, скажу тебе, неплохой урожай дают. Отец у меня в этих делах дока, толк знает. Думаю, теперь ещё груши, сливы и вишню посадить. Места у меня на дворе для этого хватает. Давно думал этим заняться. Да тут как начались с четырнадцатого года войны эти, отец ко мне не приезжал, чтобы саженцы хорошие привезти.
За разговором они подошли к сараю и занесли тяпки.
-Да, я хотел спросить, не нашли ли для меня какую-либо работу? – спросил Сергей у Иосифа Казимировича. Насчёт его просьбы, подыскать ему работу, Иосиф Казимирович пока ничего не говорил. Возможно не находилась сейчас для него подходящей работы?
А работал бы я, - была мысль у него, тогда копейку свою, заработанную вносил бы в семью Назаревичей. Теперь, когда он понял, что, по всей видимости, домой поедет не скоро, считал, что просто обязан помогать семье его приютившей.
Иосиф Казимирович понимал, что Сергей, живя у него в доме, нигде не бывает, ни с кем не общается и, конечно же не знает о том, какая обстановка сейчас у них в стране.
-Пока ничего нет. Да ты особо-то не спеши, и так без дела у нас не сидишь. У нас в Польше в некоторых местах люди голодают. А так в целом после войн только-только жизнь налаживаться стала. По слухам, в России сейчас разруха везде и люди голодают, как и у нас… А насчёт работы ты спрашиваешь, как что-нибудь подвернётся, я уже говорил об этом, то сразу тебе скажу.
После этого разговора с Иосифом Казимировичем, Сергей больше не говорил ему насчёт работы. Мол, сам скажет ему об этом, если найдётся. А напоминать об этом лишний раз не стоит.
В субботний день, придя с работы, Иосиф Казимирович увидел Сергея, проходившего по краю огорода, рассматривавшего картофельные грядки. Зайдя в дом, он увидел жену, которая хозяйничала на кухне. Отойдя от печи, она подошла к нему.
-Ты чего так сегодня припозднился, Сергей скоро уже баню будет затапливать.
-Припозднился я малость. Ты, когда закончишь здесь со своими делами, в нашу комнату зайди. Новость одну тебе рассказать хочу.
Дождавшись жену, он плотно прикрыл дверь.
-Ты садись, -он показал ей на кресло и когда она села, сел рядом, пододвинув стул.
-О чём хочу тебе рассказать, -не громко стал говорить он ей, -не надо бы Сергею говорить. Да и детям, как бы они ему об этом не рассказали.
Пани Юзефа с удивлением посмотрела на мужа. Мол, что за новость такая, особая, о которой он узнал, не следует говорить живущему у них в доме казаку.
-Полк казаков уральских, в котором Сергей служил, после войны в селе Беловежа расквартировали, - неторопливо стал говорить он затем, видя вопросительный, устремлённый на него взгляд жены.- Казак один из этого полка женился там на одной польке. Начальство полка не стало ему препятствовать в этом. Весь день он службе был: занятия там в полку, за лошадьми уход и всё прочее. А вечером, как после работы, к ней, польке этой, домой шёл… И вот как-то раз вызвало начальство полковое в штаб и сообщило ему о том, что мать его на родине умерла. Кто-то из казаков полка письмо получил из дома, из письма этого и известно стало, что матери его в живых нет. Казак этот, который письмо получил, думаю, из одного посёлка с ним. Из письма этого также узнали о том, что отчим этого казака двух его сестрёнок в детскую коммуну определил. Там в России сейчас всюду обстановка тяжёлая, после войн. Детей беспризорных много повсюду. Людей за эти годы на войнах погибло много и умерло от болезней, слышал я, тиф свирепствовал у них. Во многих городах для этих сирот беспризорных учреждения сделали – детские коммуны. Видно жизнь для отчима, казака этого, тяжёлая стала, как один он остался в доме без хозяйки с детьми. Кроме этих двух приёмных девочек у него ещё дети были от первой жены. И вот казак этот, как узнал, что сестрёнки теперь после смерти матери, в коммуне сейчас живут, решил домой поехать, чтобы забрать их оттуда и к себе привезти.
-В Россию решил ехать? Это ведь очень опасно для него, - осуждающе проговорила пани Юзефа. Она от него знала о том, что полк уральских казаков воевал на польской стороне против русских. И эта его поездка на родину может грозить ему гибелью.
-Да, конечно же опасно, спору нет, риск очень большой, - Иосиф Казимирович на минуту замолчал, посмотрев на прикрытую дверь. Теперь ей надо сказать о главном, почему он считает, что Сергею не надо говорить об этом. – Начальство полка стало отговаривать казака от этой затеи. Но он ни в какую: поеду, привезу сестрёнок своих, авось де повезёт мне. Жене польке сказал об этом, что поедет домой и сестрёнок своих оттуда привезёт. Полячка эта не поверила ему, что вернётся он к ней. Мол, уедет и всё, бросит её, а про сестрёнок говорит, для отговорки, что привезти хочет. Злоба на неё нашла и отравила казака этого.
-Матка Бозка! – вырвалось из уст пани Юзефы, услышав об этом. –Что натворила, это же надо такое сделать, такой грех совершить.
Теперь она поняла, почему муж не советует говорить Сергею обо всём этом. Конечно это правильно, ведь он безусловно знал этого казака, служили- то они в одном полку. Не следует его огорчать этой вестью. Итак он теперь, как письмо из дома получил, она заметила, ходит задумчивый и грустный.
-В боях не погиб казак и такой нелепый случай случился после войны с ним. Как ты думаешь, теперь для этой женщины какое наказание будет? – спросила затем пани Юзефа у мужа.
-Как накажут её? А что с того, человека-то уже не вернёшь, - с каким-то безразличием по поводу судьбы этой женщины ответил он на её вопрос. – Не вернёшь человека, курва конечно эта молодка, - гневно добавил он затем к сказанному.
Глава третья
В лихую годину
По степной дороге, ехал на телеге, слегка подстегивая коня из Уральска в посёлок Калмыковский один мужчина. Панкрат Селивёрстов, так звали этого мужчину, был работником по хозяйственной части, в созданной недавно в поселке Калмыковском детской коммуны. В Уральске получил он, выданную для питомцев коммуны одежду. Под вечер решил он заехать в Антоновский посёлок, чтобы у своих знакомых переночевать, не стал спешить на ночь глядя. Утром, ни свет, ни заря поблагодарил хозяев за ночлег, покормив сеном и напоив коня, выехал из поселка.
Утро было тихое, светлое, располагающее к раздумью. На небе ни облачка, яркое солнышко по-весеннему начинало припекать. Держа вожжи в руках, Панкрат вглядывался в ровную, как стол, уходившую далеко за горизонт степь. Проехав от поселка приличное расстояние, ему показалось, что в саженях ста впереди, невдалеке от дороги, вроде кто-то сидит.
Подъехав поближе, он увидел девочку, которая сидела на небольшом бугорке, опустив голову и положив на колени скрещённые руки. Панкрат, остановив коня, подошел к ней и, когда девочка подняла на него глаза, увидел заплаканное, опечаленное её лицо.
-Одна одинёшенька сидит в степи с столь ранний час. Не заблудилась же, чай не в лесу. Видимо, что-то случилось у этой девочки раз опечалена,- предположил Панкрат и решил расспросить её.
-Дочка, пошто одна-то сидишь здесь? Чай у тебя стряслось што? - и, когда девочка посмотрела на него испуганным взглядом успокоил.
-Да ты не пужайся меня, я чать не разбойник какой.
Темноволосая смуглая, девочка, на вид ей было около пятнадцати годов, ещё раз окинула его недоверчивым взглядом. Незнакомый, рослый, коренастый мужчина смотрел на неё добродушно, поглаживая рукой густую черную бороду.
-Верблюд у меня пропал, прилегла я на траве и заснула, - волнуясь и сдерживая слёзы стала говорить она ему. - Хозяйка, у которой живу, домой, не пущает. Иди, говорит ищи верблюда, пока не сыщешь ко мне глаз не кажи, - при последних словах она заплакала.
-Ну, ну, ты дочка, не плачь. Слезами-то тут не поможешь.
-Украли по-всему верблюда,- сделал предположение Панкрат, окинув степь взглядом.- Время сейчас голодущее, и воровство нынче процветает. Заснула, девочка, видно от усталости, тут и воспользовались эти варнаки.
-У хозяйки говоришь живёшь, а отец с матерью у тебя где? Да и с какого посёлка ты будешь? - стал затем расспрашивать, он у девочки.
-Из Котельного я. Папа мой давно уж на войне погиб, я тады маленькой была, - немного успокоившись, стала она говорить ему: - мне мама потом уж про то сказывала. А как папки не стало, нас казак один вдовый, нашенский из посёлка, Савелий Родионович его зовут, в свою семью, взял.
-И сколько вас в семье? - выслушав девочку, поинтересовался Панкрат.
- Я с сестрёнкой и брат. Только в прошлом годе его, брата нашего Николая, на войну забрали. А ещё у Савелия Родионовича две дочери своих. Потом, он меня в работницы отдал, как наша мама от болезни умерла, - сказав это она опять заплакала, опустив голову.
-Не горюй, дочка время нынче такое, горя у всех хватат, - стал успокаивать её Панкрат. Хозяйка в дом тебя не пущает, а раз такое дело, почему к этому Савелию Родионовичу, отчим он тебе, ты не идешь? -спросил он затем.
Но девочка, вытирая рукой слёзы, ничего на это не ответила. Отрешенно, замкнувшись в себе.
Панкрат, после того, что он услышал от девочки, сделал для себя вывод: трудная видать наступила полоса в жизни, приютившего их казака. После смерти матери этой девочки ему стало довольно затруднительно в это нелёгкое время содержать детей: двое своих дочерей и две падчерицы. Решил он отдать в работницы в одну семью, видно не из бедных, одну падчерицу. Хозяйка, видать в этой семье чересчур строгая. В дом отчима, девочка после пропажи верблюда, почему-то идти не решается.
-Дочка, как тебя зовут? И какая у тебя фамилия будет? - спросил, он у неё.
-Саша меня зовут, фамилия Коннова, - тихо проронила она.
Панкрат в задумчивости, стал почесывать бороду решая, как ему поступить с повстречавшейся на дороге девочкой. Попала она в затруднительное для себя положение, которое сильно гложило её.
-Верблюда тебе Саша, не сыскать, украли его воры по- всему. На мясо поди уже зарезали, время- то сейчас голодущее повсюду. А что, ежели я вот тебя в детскую коммуну, в Калмыково возьму. Я там работаю и аккурат туды еду,- он посмотрел внимательно, слегка прищурив глаза, на неё, чтобы понять, как она отнесется к его предложению. -Увезу и ни ругани тебе за пропажу и не порки. Решай, у нас в коммуне, голодать, ты не будешь.
Задумалась Саша не зная, что на это ответить. Несколько минут она сидела молча, затем вопросительно посмотрела на мужчину.
-Я то бы….Да только вот, как сестренка моя, Наташа, одна будет?- озабоченно ответила она на сделанное ей предложение поехать в детскую коммуну.
-Сестрёнку твою Наташей, зовут? Ничего, сперва тебя к нам определим, а потом, слово даю, и ее возьмем. Отчим твой думаю, против не будет. Ему, ведь полегше будет, а то сама поди, понимаешь, небось тягостно ртов вот столько прокормить.
Согласилась Саша, услышав о том, что ее младшая сестрёнка, тоже потом, как заверил мужчина, будет жить с ней в коммуне.
Усадил Панкрат её позади себя на телеге, рядом с кипами связанной детской одежды прикрытой кошмой и тронул поводьями застоявшегося коня
-Хозяин, дома штоль!? - услышал Савелий громкий женский голос, донёсшийся из сеней. Выйдя в сени, он увидел соседку полноватую кареглазую, смахивающую по обличью на цыганку, ворчливую и всегда всем недовольную Прасковью Юдину.
-Савелий, падчерица твоя пропала,- затараторила, сбивчиво Прасковья. -Верблюда проворонила… Послала сыскать и нету её. Ночь ужо прошла, а все нету. Я, такое дело, за поселок в степь вышла, чтобы глянуть. Да где там… видать далеко ушла. Ты бы вот коня у кого взял, да и пошарил в окрест по степи.
Савелий недолюбливал жадноватую, прижимистую соседку. Когда умерла от болезни его новая в семье хозяйка, попросила она его отдать старшенькую падчерицу ей в работницы. Поразмыслив, он согласился на это. Хотя сущие гроши платила ему соседка, всё- таки облегчение было ему: проживая теперь в доме у Прасковьи падчерица Саша кормилась у ней.
-А что ж ты сразу, голова садовая, мне не сказала. Сколь вот времени прошло, явилась, - пронзив Прасковью недобрым взглядом озабоченно проронил Савелий,
-Да я думала, что найдет и придёт. Кто ж знал?
-Кто знал, кто знал, - грубоватым тоном буркнул Савелий. Надев быстро сапоги и взяв фуражку, он вышел из дома и поспешил к дальнему родственнику Куприяну. Попросив у него коня, он обскакал всю в округе от поселка степь. Но нигде не нашел свою падчерицу, как сквозь землю провалилась Саша.
Когда летом 1914 года грянула война, проводила казачка Апполинария Евграфовна своего мужа на фронт. Через несколько месяцев, в осень глубокую, получила она извещение о том, что муж её, Коннов Филипп, погиб в бою в далекой Польше;;.
Опечалилась слёзно казачка, получив весть скорбную, но горевать некогда, о детях своих думать надо. Вскоре, присватался к ней казак из их посёлка, Савелий Мостовщиков, жену не так давно похоронивший. Предложил он перейти ей с детьми в дом его для проживания совместного. Согласилась на это его предложение казачка. Трудновато конечно было им: кроме троих детей Апполинарии у Савелия Родионовича было двое дочерей своих. Бедновато, жили, но на судьбу не роптали.
С полгода прожили они, трудности житейские преодолевая и решил Савелий Родионович на фронт пойти по найму за сына богатого казака. Подмогу;;, что от войска получил, Апполинарии, жене новой оставил и наказ дал, чтобы хорошо за детьми приглядывала. Пока служил он, богатые казаки, за сына которого на фронт ушел, помогали семье его: у них всегда была рыба, молоко, сметана и мучица для джурмы;;. Не голодали без хозяина. Получая письма из дома и зная об этом, не тревожился за семью казак. Неся справно службу ратную за Веру, Царя и Отечество, думал о времени том, когда домой вернётся. Воевал неплохо, уходя в полк на службу, казачий чин урядника он имел, а к концу войны до подхорунжего дослужился.
Когда с фронта в родной посёлок вернулся, недолго пришлось отдыхать ему. Не стало к тому времени царя, вера новой властью притеснениям подверглась, а в отечестве их огромном повсюду новая война заполыхала. И на землю их, кровью политой предками, война пришла. Новой кровью казачьей полита обильно была их земля в войне этой против полчищ супостатов, к ним вторгшихся. Как и на германской, так и в эту войну, которую потом в народе, почему-то, братской назовут, жив остался Савелий Мостовщиков.
Весной 1920 года сына Апполинарии Евграфовны, восемнадцатилетнего Николая, призвали в Красную Армию. Упивалась слезами горькими казачка, провожая сына на войну далекую.
К осени беда пришла в дом Савелия Родионовича: умерла от болезни тифозной Апполинария и остался он один с детьми. Пришлось согласиться ему с просьбой соседки, отдал он ей в работницы старшенькую падчерицу Сашу.
На другой день после исчезновения падчерицы, ближе к вечеру, когда Савелий колдовал со своими старыми, изношенными сетями, пытаясь из трёх сделать одну пригодную хотя бы на малое время для лова, к нему во двор зашёл неизвестный мужчина.
- Здорово казак! Бог в помощь!
Савелий, оторвавшись от своей кропотливой работы, посмотрел на незнакомого ему человека. Вошедший подошел поближе к развешанным сетям и с любопытством, оценивающе их осмотрел.
- Хочешь из этого, что-то изладить? - он понял, чем занимается с сетями казак, -Да, трудновато будет, повозиться порядком, придётся.
- Да трудновато, - согласился Савелий. - Как вобла пошла радёмая ходко, я на старьё всёжки взял порядком. Теперь вот из сетей, с ячеей побольше, хочу одну сделать, пряжи, нынче не сыскать. А то жди, когда у нас с сетями образумится… а ты, кто мил человек будешь? Что-то я не признаю.
- Я кто? Работник из детской коммуны, что в Калмыковском поселке недавно открыли, - ответил мужчина на заданный вопрос. -А ты, я так смекаю, Савелий Мостовщиков будешь.
- Да, Савелий я, Мостовщиков. А ты про меня откедова знашь? - у него вдруг мелькнула догадка: незнакомец, пришедший к нему, работает в детской коммуне, не там ли у них Саша?
- Откель знаю? Падчерицу твою, Сашу, когда из Уральска ехал в степи встретил. Порассказала мне о себе… у нас она.
Отлегло на сердце у Савелия, узнав, что Саша жива и находится сейчас в детской коммуне.
Как, наверное, догадался читатель, мужчина, пришедший к Савелию был Панкрат Селиверстов. По просьбе привезенной им в коммуну Саши, он приехал к её отчиму, чтобы уговорить его отпустить её младшую сестрёнку к ним в коммуну. Где были бы они вместе.
- И теперь, вот как?...- Савелий, увидел вышедшую из дома младшенькую падчерицу. – Наташа, нашлась твоя сестра, она в Калмыкове с детьми в коммуне.
Панкрат посмотрел на подошедшую к ним девочку. На вид ей было около тринадцати годков. Как и Саша она была темноволосая и смугленькая. Он увидел, как у нее радостно заблестели глаза, узнав, что нашлась её старшая сестрёнка Саша.
Когда Наташа увидела в окно, что к ним во двор пришел какой- то человек и разговаривает о чём- то с её отчимом, у неё вдруг ёкнуло сердечко. А может этот человек знает что-либо о ее сестре и пришел про это рассказать? Сделав такое предположение, она торопливо вышла из дома и предчувствие не подвело её.
- Я, Савелий, вот для чего к тебе приехал. Скучает Саша о сестрёнке и просит, чтобы отпустил ты Наташу к нам.
Панкрат посмотрел на повеселевшую девочку и ему без всяких ее слов стало понятно, что она не против жить со своей сестрой в коммуне.
- Ты подумай, казак, тебе же полегше будет,- стал он убеждать Савелия. –Я знаю, что у тебя две дочери своих и живёшь без жены.
И подумав решил Савелий, что так оно будет лучше, и ему полегче, и падчерицы Саша и Наташа будут вместе.
Примечания к 3-й главе
1. По архивным данным, казак посёлка Котельного Калмыковской станицы приказный Коннов Филипп Иванович, погиб 2 октября 1914 года при переправе полка через реку Вислу.
2. Наёмка - система отбывания воинской службы в Уральском казачьем войске, состоявшая в том, что для отбывания службы нанимались охотники (добровольцы), которые получали за это от оставшихся дома казаков, денежную подмогу. Размер подмоги для уходивших служить по найму в разные годы колебался от 20 до 100 рублей. Два раза царское правительство отменяло наёмку и оба раза восстанавливало по причине сильного возмущения уральских казаков против несения службы по очереди, что существовало давно в других казачьих войсках.
3. Джурма - похлебка из мучных катышек-шариков, заправленная поджаренным на масле луком.
Глава четвёртая
В детской коммуне
Когда выехали из поселка, Наташа, сидя на телеге в задумчивости, смотрела на тянувшийся зелёной полосой по берегам реки лес. Солнце, справа от степной дороги, медленно уходило за далёкий горизонт, окрашивая небо в яркий красноватый цвет.
Уезжая, она попрощалась со своими сводными сестрёнками, с которыми сдружились за эти годы, когда стали жить вместе в одной семье. Увидит ли их она ещё, об этом сейчас не думала, мысли её были о другом, о том, что вскоре она встретит свою старшую сестру Сашу в доме с непонятным ей названием- коммуна. И теперь уже они всегда будут вместе, ей не хотелось думать о чём-либо плохом, что может в будущем их разлучить.
Въехали в соседний Калмыковский посёлок уже в наступивших сумерках, когда золотистый месяц появился высоко в безоблачном небе, усыпанном мириадами мерцающих звёзд. Наташа никогда ранее не бывала в этом посёлке и когда они проезжали по улице, вглядывалась в освящаемые лунным светом деревянные и построенные из сырцового саманного кирпича дома.
Вскоре они заехали в обширный по площади двор, в котором находился, Наташа разглядела по очертании, большой высокий дом.*
Мужчина остановил коня и слез с телеги.
- Ну вот, доченька, мы приехали. Сейчас сестрёнку свою увидишь.
Когда она резво спрыгнула на землю, он взял её за руку и повёл в дом, где в просторных сенях их встретила высокая, статная женщина, одетая в белое платье.
- Михалычь, завтра с позаранку бочку на телегу погрузите и на реку за водой съездите.
Сделав это распоряжение мужчине, она посмотрела на девочку.
- Знаю тебя Наташей зовут, - при свете тускло горевшей керосиновой лампы, стоявшей на небольшой тумбочке у стены, женщина рассматривала новую прибывшую к ним питомицу. Видимо ожидая их и услышав, что они приехали, она принесла керосиновую лампу в сени. – Сестрица твоя, Саша, все уши прожужжала, спасу нет. Привезите мою сестрёнку, хочу говорит, чтобы мы вместе были. Ну вот, Наташа, будете у нас в коммуне вдвоём неразлучно. С другими детьми, думаю, ты подружишься.
Эта, встретившая её женщина, глядела на Наташу ласково. От её слов исходило тёплое, приветливое. И она почувствовала к себе заботливую доброту.
- Ну айда, я тебя Наташа к сестрице провожу, - женщина взяла керосиновую лампу и повела Наташу из сеней по коридору. В комнате, в которую они вошли, мерцая горела свечка, стоявшая на столе, который находился возле окна. Саша, увидев сестрёнку, подошла к ней и обняла за плечи.
- Приехала Наташа…- она была рада тому, что теперь они будут вместе. Проживая у строгой, придирчивой хозяйки, она очень редко видела свою сестрёнку. Хотя дом Прасковьи был совсем близко от дома Савелия Родионовича, всегда была занята различной работой, и у неё почти не выпадало свободной минутки.
- Наташа, кровать твою мы рядышком поставили с кроватью твоей сестрицы, - сказав это, женщина посмотрела на девочек, которые с любопытством стали смотреть на приехавшую к ним в коммуну младшую сестрёнку Саши. - Вы долго-то не разговаривайте, время уже спать скоро. Свечку, Саша, ты потом погаси, их нам экономить надобно.
Когда женщина вышла из комнаты, закрыв за собой дверь, сёстры сели на свои близко стоявшие кровати, Наташа спросила: А кто это?
- Вера Николаевна, старшая воспитательница. Она у нас хорошая. Упросила я её тебя к нам привесть. Послала она за тобой дядю Панкрата, работника при коммуне, и вот ты у нас.. А тебя Савелий Родионович как отпустил? Не возражал?
- Нет, противу этого ничегошеньки не сказал. Этот дядька, ты сказала его Панкратом зовут, привёз меня сюды к вам.
Саша рассказала сестрёнке о том, как она оказалась в детской коммуне. Рассказала, как намаялась шибко верблюда пропавшего всю ночь почти в степи искать и на зорьке ранней присела возле дороги. Раздумывала о том, как ей поступить: хозяйка, знала она, в дом не пустит, снова на поиски пошлёт. И тут увидела мужчину, который предложил поехать с ним в детскую коммуну, о которой ранее не слыхивала. Согласилась она, когда он сказал, что и её потом тоже в эту коммуну возьмут.
Саша видела, что все девочки, сидя на своих кроватях, прислушиваются к их разговору, но не обращала на это внимания. Пости все они остались без родителей в эту лихую годину. И конечно же, не от хорошей жизни оказались в этой поселковой детской коммуне. Теперь им всем предстояло годы провести вместе.
Задув затем свечку, о чём просила воспитательница, они ещё долго разговаривали при лунном свете, проникающем в широкое окно. Старались теперь говорить между собой потише.
Вспомнили брата Николая, ушедшего на войну далёкую. Очень хотелось им, чтобы не погиб он и вернулся домой живым.
Саша рассказала сестрёнке о том, что тягостно ей было у Прасковьи, сильно допекала она по всякому поводу. Хотя конечно же хорошо понимала, что в это время тяжёлое ей, старшей из девочек, нужно работать, чтобы трудом своим семье помогать. Работать ей конечно же, слов нет, было нужно, только работать бы ей не у этой зануды.
Об одном только не стала говорить Саша Наташе, посчитав это излишним. О том, что после пропажи верблюда в дом Савелия Родионовича, тем паче к Прасковье, идти душа не лежала. После того, как ушёл на войну брат Николай, а потом умерла от болезни мама, вроде как чужим стал для неё дом отчима. Одно только утешало её, согревало сердце: у неё есть родной, близкий человек – младшая сестрёнка Наташа.
Когда Наташа уснула, она ещё какое-то время лежала молча, вспоминая недалёкое прошлое. Вспоминала, как часто гуляли они с Наташей по берегу Урала. Как-то, этот случай почему-то ей запомнился, когда гуляли они, она зашла по колени в реку, чтобы напиться, зачерпнув ладонями воду, вдруг услышала сильный, испуганный крик Наташи. Бросившись к ней, тут же она поняла в чём дело: по земле проворно убегала сероватая ящерица, испугавшись крика. Она успокоила Наташу, обняв и погладив волосики: «Что ты, малышка, не бойсь, это не змея, это ящерка, она не кусачая, сама людей боится». Наташа, ей в это время было 8 лет, не видела ящериц и сильно испугалась увидев впервые.
Перед тем как уснуть, Саша осторожно, чтобы не разбудить, поправила сестрёнке тонкое одеяльце.
И потекли дни пребывания в детской коммуне у сестёр, регламентированные внутренними правилами. В определённые дни для воспитанников коммуны проводились учебные занятия, где их учили писать, читать и считать. Мало кто из детей, ввиду начавшейся в 1918 году войны, обучался грамоте. Лишь те из них, кто был постарше, учились какое-то время, до начала войны – кто-то в войсковых училищах (так назывались школы для детей казаков), кто-то в церковно-приходских школах, где обучались как дети казаков, так и дети иногородних. Проводили учебные занятия с воспитанниками коммуны старшая воспитательница Вера Николаевна и приходившая к ним учительница поселковой школы Дондукова Елизавета Яковлевна, строгая и требовательная женщина.
Саша старалась прилежно учиться грамоте, понимая, что это пригодиться ей в дальнейшей жизни. Понуждала и сестрёнку Наташу к прилежному обучению, делая замечания, когда видела появлявшиеся кляксы в её тетрадке.
Когда уровень воды в Урале после весеннего паводка пошёл на спад, поселковый сельсовет выделил земельный участок для детской коммуны. Этот земельный участок располагался в речной пойме, в местах где казаки всегда сажали бахчи. Сельсовет выделил семена для посадки бахчевых культур: тыквы, арбузов и дынь, а также семена капусты и огурцов. Занимались посадкой на влажной почве, после весеннего водоразлития реки, девочки. Руководил посадкой, показывая девочкам, как это делается, Панкрат Селивёрстов. Полив посаженных бахчей проводили мальчики, нося вёдрами воду с Урала. Урожай выращенный на этом земельном участке стал бы неплохим подспорьем для пропитания питомцев коммуны.
Вера Николаевна назначила мальчиков, которые были постарше, помогать бригаде поселковых рыбаков, которые получили наконец-то новые, долгожданные сети. Небольшую часть улова рыбы Сельсовет выделял детской коммуне.
Как-то в один из дней, когда девочки после обеда мыли посуду и делали уборку на кухне и в столовой комнате, к ним вошла Вера Николаевна. Посмотрев на аккуратную работу девочек, она позвала к себе Сашу. Услышав, что её позвала воспитательница, Саша домыла тарелку и, вытерев полотенцем руки, подошла к ней.
- Саша, вот что, тут девочки и без тебя уборку закончат, а ты айда со мной, другим делом займёшься.
Вера Николаевна примечала поступившую к ним бойкую девочку. Она среди других воспитанниц была более натружной, схватчивой и, что главное, исполнительной. Саша стала теперь для неё помощницей в хозяйственных делах коммуны.
Они вышли во двор и Вера Николаевна показала ей на мальчика, который стоял возле телеги, стоявшей у забора и разглядывал запряжённую лошадь.
- Парнишка этот у чабанов в степи проживал, - стала говорить она Саше о поступившем к ним мальчике, - расспросила я его, говорит, что из посёлка Сахарного, и что ни отца, ни матери у него нет. Я полагаю, что его отец погиб в войну, а мама видимо от тифа умерла, и чтобы от голода не умереть к чабанам помогать приноровился. Ты сейчас баню растопи, пусть он хорошенько помоется, обшивел весь бедняжка. Одёжу его сразу в печке всю сожги. Я тебе в баню для него новую принесу, подберу по росту.
Когда Вера Николаевна ушла, Саша подошла к прибывшему к ним в коммуну мальчику. На вид он был приблизительно одного возраста с ней. Черноволосый со смуглыми, азиатскими чертами лица он сильно смахивал на татарина. Чёрные волосы его лоснились от грязи. Одежда на нём была рваная и грязная, а на ногах потёртые старые калоши.
- Ты кто будешь? Как тебя зовут, чумазайка? Вера Николаевна, воспитательница наша, мне говорила, что ты из посёлка Сахарного будешь, - задорно улыбнувшись спросила Саша, оглядев с ног до головы новичка. Мальчик ничего не ответил, смерив её своими тёмными глазами, недоверчивым, потупленным взглядом.
- Ты что глух, аль нем? Как зовут тебя? Да ты не бойсь, я ж тебя не съем.
- Саша меня зовут, - сконфуженно и робко, помедлив какое-то время, ответил он.
- Саша тебя зовут. Меня тоже Сашей зовут, тёзку значится встренула, - она засмеялась, глядя на мальчика весёлыми глазами. Он же ещё более потупился, смотря на её задорное, повеселевшее лицо.
- А фамилия какая у тебя, Саша? – спросила она его затем.
- Фамилия, Круглов, -тоже не сразу, помедлив проронил он.
- Ну Ляксандр Круглов, теперича айда в баню. Помоешься, шибко грязный ты. Одёжу чистую апосля наденешь.
Дважды повторять сказанное пареньку не потребовалось. Услышав, что после бани оденется во всё чистое, он не задерживаясь пошёл за весёлой, улыбчивой, встретившей его девочкой.
Войдя в просторный предбанник, она кивнула ему на деревянную лавку, стоявшую вплотную к стене.
- Ты пока посиди тута, а я воду нагрею. Как кликну, зайдёшь мыться.
В бане Саша залила доверху водой, ковшом из деревянной кадки большой чугунный котёл, вмазанный в верхнюю часть печки. После этого разожгла печь лежащими на полу сухими ивовыми веточками. Затем, когда хорошо загорелись они, стала неторопливо подбрасывать на пламя поленья, сложенные горкой у стены. Дождавшись, когда вода в котле закипела, она позвала Сашу.
Услышав, что его зовут он, приоткрыв дверь, оглядел баню и затем робко вошёл.
- Садись сюды, - указала ему Саша на широкую деревянную лавку. Когда он сел она сняла с полки большой жестяной таз, мыло и льняную мочалку. Ковшом налила в таз горячую воду.
- Ковшом водой холодной разбавь, ежли что, вон из кадки. А одёжу свою скидай-ка, я её в печке сожгу.
Она положила рядом с жестяным тазом ковш и, отойдя к двери отвернулась, ожидая, когда он разденется, чтобы бросить в печь его грязную одежду. Оглянувшись через какое-то время, она увидела, что он не торопится раздеваться, сидя тихо на лавке, смущённо глядя на неё.
- Да ты чё, меня боишси, не робей казак. Вымыться тебе надобно хорошенько.
В это время она услышала, что в предбанник кто-то вошёл и выйдя туда увидела Веру Николаевну.
- Саша, я одёжку ему принесла, - она положила свёрток на лавку. – А вот с обувкой нелады, то что есть у нас малы ему будут. Ты галоши его хорошо вымой, первое время пущай покаместь в них походит, а потом что-нибудь сыщем ему. Ну я пошла, ты уж тут командуй.
Когда Вера Николаевна ушла, Саша вошла в баню и увидела, что паренёк прекратив тереться мочалкой, смывая водой из таза рукой мыльную пену с лица, испуганно- стеснительно посмотрел на неё.
- Ты чё, казак, на меня особливо-то не зырься, мойся шибше, - с задоринкой в глазах сказала она и, собрав в охапку грязную одежду, которую он раздевшись бросил на пол, кинула в печку. После этого вылила воду из таза в угол, в то место, где на наклонном полу было небольшое отверстие для стока грязной воды. Затем налила в таз ковшом чистую горячую воду, слегка разбавив холодной и отошла в сторону, ожидая когда он помоется основательно.
Наблюдая краем глаза за ним, она видела, как он хорошо, старательно мыл всё тело, натираясь натружно мочалкой. Закончив мыться, он опустил голову в таз и стал неуклюже мыть волосы. Видя это Саша подошла к нему.
- Давай, тёзка, сподмогну волосья твои помыть.
Он ничего не ответил, глянув на неё молча дал ей в руки мыло. Саша поменяла в тазу погрязневшую воду и стала тщательно мыть ему волосы, проговорив:
- Вшей у тебя в волосьях уймища, ничего, счас мы их всех изничтожим.
Перебирая пальцами его жёсткие, густые волосы, она старательно выбирала вшей, поселившихся у него при скитаниях в степи у чабанов. Могла ли Саша подумать о том тогда, что этот робкий, застенчивый паренёк, которому она помогает мыться, спустя годы станет её мужем.
_____________________________________________________
В конце лета Саше сообщили скорбную весть о её брате Николае, что в войну он не погиб, а уже после неё умер нелепой, подлой смертью от женщины-польки, отравившей его. На этой женщине он женился в далёкой Польше после окончания войны. Передал ей об этом через людей казак из ихнего посёлка Котельного, который получил письмо от сына, служившего, как и её брат Николай, в кавалерийском полку, перешедшем на польскую сторону.
Примечание к четвёртой главе
* Большой дом в посёлке Калмыковском, в котором разместили детскую коммуну, ранее принадлежал богатому казаку, занимавшемуся рыбной торговлей. В конце гражданской войны он, как и многие другие, навсегда покинул родные края.
Глава пятая
Получение новых сетей и проведение
весеннего рыболовства
В начале хода красной рыбы на нерест, уездные власти, с помощью потребкооперации, снабдили, хотя и с небольшой задержкой, рыбаков новыми сетями. С установлением в крае Советской власти лов в море и на реке Урал стал производиться созданными в Гурьеве и в посёлках артельными рыболовецкими бригадами. Издавна проводившийся у уральских казаков вид коллективного рыболовства «весенняя плавня», который более походил на спортивное состязание, новые власти уже не организовывали. На этом рыболовстве казаки, на лёгких, длинных лодках- бударках, рассекая вёслами воду, стремительно неслись по Уралу, ловя рыбу плавными сетями. При этом показывая ловкость, удаль и выносливость. Также теперь не стали проводить традиционные у казаков рыболовства, такие как «Багрение» и «Осенняя плавня». Все эти коллективные рыболовства на Урале навсегда канули в лету.
Рыболовство у казаков уральских было больше, чем промысел. Это была культурная традиция, веками освящённая и рыболовство несло на себе некий отпечаток сакральности. Во многих песнях уральских казаков в поэтической форме выступает Яикушка- сын Горыныч с золотым донышком и серебряной покрышкой. Веками, как сокровище оберегали казаки Урал и беда всякому, кто бы в неурочное (запретное) время нарушит вековые законы: закинет сеть, чтобы поймать рыбу. А также всякому, кто осмелился бы напоить скот в реке. Весной запрещалось проводить лов рыбы, начиная от моря и в верх по реке до места проведения рыболовства. До тех мест, куда ещё не дошло так называемое рыболовное «войско», ежедневно проходившее с плавными сетями отмеченный на этот день рубеж. Лодки казаков в Гурьеве и в посёлках, в дни хода красной рыбы на нерест, располагались на берегу. Нельзя было никому, даже на короткое время, пройти на них по Уралу;;.
Также в это время был строгий запрет на всякий шум неподалёку от реки, включая даже колокольный звон в церквях. В Гурьеве, в эти дни не звонили колокола в старообрядческой и Никольской церквях, которые находились невдалеке от Урала, чтобы не пугать рыбу, плывущую в реке. В татарской мечети, которая тоже находилась на берегу реки, запрещалось муэдзину с минарета призывать мусульман к молитве. Как шутили горожане, громкий его голос мало чем уступал колокольному звону. Казаки говорили: рыба, тот же зверь, шуму и людей боится, уйдёт, а там ищи его!
В прошедшую зиму люди не запаслись льдом и в начавшуюся путину нельзя было использовать ледники на рыбном промысле для хранения пойманной рыбы. Не хватало рабочих рук, чтобы успеть перерабатывать всю поступающую от рыбаков рыбу. Было решено часть уловленной рыбы давать для переработки людям. Жители посёлка Кандауровского с особым усердием работали по заготовке рыбы, чтобы впредь не испытывать тех ужасов голода, как это было в прошедшую зиму. Каждый двор в посёлке превратился в своеобразный заготовительный пункт. Работали все, кроме тех, кто день- деньской рыбачил в бригадах. Переработкой выданной в семьи рыбы не покладая рук занимались люди от мальцов до седых стариков. Благо из Индерского озера в начале путины в нужном количестве была подвезена соль. Семьям, которые занимались переработкой рыбы, власти, в качестве поощрения, выдавали в немногом количестве чай, сахар и муку, а также небольшую часть заготовленной ими рыбы.
В семье Василия Кораблёва переработкой выданной им рыбы занималась его жена Клавдия с дочерями и младший сын Иван. Сам Василий с сыном Николаем все дни напролёт рыбачил на тоне. Иван со своими поселковыми друзьями, выбрав свободное время, ходил в степь за посёлок на разливы реки, выходившей из своих берегов. В это время сазан заходил из моря в Урал и на мелководье на разливах вымётывал икру. Бегая босиком по разлившейся в степи воде, казачата с азартом кололи острыми сандолями;; отливающихся от солнечных лужей жёлто-коричневым цветом сазанов. Пойманных таким способом сазанов, Иван относил в мешке домой, где во дворе, в леднике;; укладывал их на лёд. Прошедшей зимой Василий с сыновьями заготовили на Урале в нужном количестве лёд для своего ледника. Этот ледник для хранения рыбы в летнее время, был сделан уже давно, Василий только с годами его поправлял.
Видя расторопность младшего сына, Василий говорил жене: «Молодец, Ваня, не алырничает;;, везде успеват. И в доме с рыбой помогат, а окромя того с курдасами ходит сазана колоть, вон сколь в ледник натаскал».
Когда пошла в Урале красная рыба на нерест, Василий ходил сумрачный и озлобленный от того, что им вовремя не предоставили новые сети. Кроме этого, на него давили, не давая покоя, мысли о сыне Фёдоре, который находился сейчас в гурьевской тюрьме. Неизвестность о том, какое наказание будет Фёдору за участие в вооружённом восстании сильно угнетало его. Но когда наконец поступили в бригады новые сети, прибодрился, в глазах его появился живой огонёк. Мысли о сыне, как бы ушли на второй план, хотя конечно он не забывал о нём. Решил для себя, что сейчас не время предаваться горестным переживаниям, а, засучив рукава, браться за работу. С сыном Николаем они со всеми рыбаками бригады, в ударном темпе, навёрстывая упущенное время, стали неводом ловить рыбу.
В эту весеннюю плавню Василий был в числе четырёх гребцов на плашкоуте;;, на котором завозили невод. Работая энергично веслом, стоя у борта, он краем глаза посматривал, как уложенный ими аккуратно на палубе плашкоута невод, плавно погружался в воду. При этом обычно весёлым, громким голосом он подбадривал остальных вёсельщиков на плашкоуте: «Шибче налегай, казаки, на вёсла, поддадим жару!»
Николай в это время с напарником, молодым, сильным парнем Матвеем Калягиным, держали заострённое снизу бревно, которое, зайдя в воду, надавливали в дно. К бревну был накрепко привязан береговой канат невода. Вдвоём, прилагая усилие, они держали бревно, тем самым невод на плашкоуте, при его движении, удерживаемый береговым канатом, погружался в воду.
Пройдя полукругом на плашкоуте почти до середины Урала, гребцы поворачивали его к берегу, где их ждала вся бригада рыбаков. Причалив, они выходили на берег, держа в руках канат невода и все, в том числе и гребцы с плашкоута, в высоких, рыбацких сапогах зайдя в воду, взявшись за канат все ватарбой;; дружно начинали тянуть завезённый невод к берегу.
Николай с напарником в это время, когда невод, вытягиваемый рыбаками, приближался к берегу, начинали сажень за саженью переставлять бревно в сторону работавшей бригады. Тем самым, беря в обхват выходивший из воды невод с рыбой. Когда невод был уже совсем близко от берега, в нём плескалась пойманная рыба и, видя это, поднималось настроение у рыбаков. Подтянув затем невод к самому берегу, все оживлённо, видя воочию результат своего труда, начинали вынимать рыбу и тут же бросали её на прибрежный песок. В основном это были увесистые, длинноносые севрюги. Помогать им, вытащив на берег бревно, шли и Николай с Матвеем.
Так проходили в тяжёлой и изнурительной работе дни у рыбаков Кандауровского посёлка.
Как-то вечером Василий с сыном Николаем шёл с тони домой. Несмотря на усталость, Василий был в хорошем, приподнятом настроении. Улов при слаженной работе их бригады рыбаков в эти дни был отменный. Проходя мимо дома Петра Кораблёва, он через невысокий, плетёный забор увидел его во дворе.
- Ты иди домой, а я к Петру зайду, всё как-то недосуг поговорить, - сказал он Николаю и, открыв калитку, зашёл во двор.
Пётр, двоюродный брат Василия, был человеком скромным, тихим и неразговорчивым. Ко всему в жизни относился спокойно и сдержанно, никто не видел его никогда чем-то раздражённым и озлобленным. Даже когда у него возникали большие неприятности, которые другого человека вывели бы из терпения, он оставался к этому прохладно-безучастным. Про таких людей обычно говорят: и нашёл - молчит, и потерял –молчит.
В конце прошедшей войны, в бою около посёлка Калмыковского, он получил тяжёлое ранение, от которого долго вылечивался. Здоровье его после этого стало сильно пошаливать, да и годы сказывались. По этой причине Пётр не рыбачил в рыболовецкой бригаде, где нужно было в работе сильно выкладываться.
Теперь его часто видели на берегу Урала рыбачившего на поплавочную удочку с длинным удилищем. Когда в реке появился заходивший из моря сазан, при себе он всегда держал сачок. Без него было очень трудно вытащить из воды пойманного сазана, который очень часто, уже около берега, сильно дёргаясь, срывался с крючка. Для наживки в это время он использовал медведок, которых называли ещё земляными рачками, на которые хорошо ловился сазан. Медведок для наживки он ловил вечерами у себя во дворе. Поставив где-либо зажжёную свечку, на свет которой слетались медведки, приноровившись, он ловко ловил их сачком.
- Здорово, казак, как житуха-то? – спросил Василий Петра, подойдя к нему, скользнув взглядом по его широкому, бородатому лицу с горбинкой прямым носом. Увидев в его руках сачок и свечку, поинтересовался: «Ты, гляжу, никак медведок ловить собрался?»
- Медведок… К завтрему наловить надобно, - сказав это, Пётр внимательно осмотрел двор вокруг себя, решая, где лучше примостить свечку.
- Как стемнат малость, зажгу. На свет слетаются оне.
- Ну как, хорошо сазан ловится? – спросил Василий, видевший Петра, рыбачившего на Урале.
- Не жалуюсь, на варево хватат. Вы на тоне тож раздышались, валма рыба прёт.
- Не то слово – прёт, в дуру валит, отдыхать некогда… Я аккурат мимо шёл, дай думаю зайду, спросить хочу: есть ли какие вести о сыне твоём Артёме?»
О сыне он Петра спрашивал, правда давно. Может быть за это время удалось узнать ему что-либо.
- Нет, вестей новых покедова нет, - ответил Пётр. – Яков тоже ничего не знат о своём сыне…Ушли вроде как за кордон, а что там и как потом- покедова слуху нет.
Сын Якова Кораблёва, Ефим, по слухам, как и сын Петра, был в отряде казаков, который повёл атаман Толстов от Форта-Александровского к границе Персии. За последнее время стало известно только то, что в этом небольшом отряде были погибшие, включая женщин, которые были в этом отряде. Но конкретно: сколько именно было погибших, а также их имена- было неизвестно.
Сам Яков в эту путину был направлен в бригаду киргиз, делиться с ними опытом ведения рыболовства. Василий, трудившийся все дни в своей рыболовецкой бригаде, его не видел.
- Твой-то сын – Фёдор, слыхивал я, в полон к красным угодил, - в свою очередь спросил у него Пётр.
- Да, пленили Фёдора. Сейчас он в тюрьме, - опустив глаза с горечью ответил Василий. Он старался не думать о плохом, о том, что может грозить теперь Фёдору. Но тревожные мысли о судьбе сына, после заданного вопроса Петра, кольнули его в сердце.
- А о Сергее, что известно? – спросил его затем Пётр.
- От него я надысь письмо получил. В Польше в плен к полякам попал. Сейчас там в земле поляцкой у пана одного в работниках живёт. Пишет, что шибко по дому скучат. Отписал ему, чтобыть не торопился домой ехать, мало ли что по-нонешнему времени случиться могёт. Времечко счас скверное, людей вон пораскидало повсюду…Ну я пойду, прощевай покедова.
Проводив взглядом Василия, Пётр зажёг свечку, примостив её у сарая.
______________________________________________________
Уровень воды в реке к середине мая стал постепенно, изо дня в день, заметно уменьшаться. Порезвился вдоволь Яик-Горыныч, неся стремительно по весне свои воды с гор Уральских в море Каспийское, заливая пойму реки и степные, прибрежные пространства. Покуражившись, он сбавил свой горячий, буйный нрав и вернулся в свои исконные берега. Сазан, выходивший на разливы реки вымётывать икру, спешил по уходившей воде вернуться назад в свою среду обитания. В одном низменном месте на берегу, где скопилась вода, сазан, не успевший уйти в Урал, следуя инстинкту самосохранения, резко выпрыгивал из воды на прибрежный, мокрый песок и, дёргаясь на нём, подпрыгивая при этом, шустро приближался таким образом к реке, где, махнув хвостом, уходил на глубину.
Иван в это время бродил по уходившей воде с сандолей, охотясь (рыбной ловлей назвать это, кроме как охотой, нельзя) за сазанами. Увидев это, он тут же подбежал к неширокой, покатой полосе берега, отделявшей от реки низменное место, залитое водой, где скопились зазевавшие сазаны. Зорко наблюдая, как часовой, стоящий на посту, за стремящейся спастись рыбой, он, когда на берег выпрыгивал очередной сазан, глушил его деревянным черенком сандоли. С трудом донёс он в этот день домой тяжёлый мешок, где занёс свою добычу в ледник.
Когда вода ушла с поймы реки, казачки принялись сажать бахчи на влажной, прибрежной почве. Предварительно перед этим подготовив семена, замочив их, чтобы они набухшие быстрее проросли. Все надеялись на то, что это лето не будет таким знойно-жарким, как прошедшее, и удастся им вырастить неплохой урожай бахчевых: арбузов, дынь и тыкв, которые считались у них вторым хлебом. Правда сильно жаркие лета были не редки в их местности, но никогда ранее это не было столь трагичным для людей, в силу разных обстоятельств, возникших в первый, послевоенный год.
Рыбы казаки у себя во дворах заготовили не мало, помогая государству. Небольшую часть заготовленной рыбы, по договору с начальством они оставляли себе. Получив от властей новые сети, у народа появилась надежда, что не придётся теперь опасаться голода.
Примечания к 5-ой главе.
1) В Гурьеве до 1917 года, смотрящим на реке был урядник по фамилии Струняшев, который бдительно следил за порядком. Бывали отдельные случаи, когда кто-то в запретное время, хотя бы немного прошёл на лодке по Уралу, урядник Струняшев не медля, без всяких лишних слов, вынимал из ножен шашку и рубил эту лодку так, что от неё только одни щепки оставались.
2) Сандоль – острога, имеющая 2-3-4 зубца.
3) Казаки для хранения в летнее время рыбы у себя во дворах делали ледники. В начале выкапывали яму прямоугольной формы, глубина её в зависимости от уровня грунтовых вод была разной, иногда доходила до двух метров. На дно ямы укладывали камыш, также и стены в яме обкладывали камышом, который прижимали длинными ветками. По периметру ямы, на земле выкладывали из саманного кирпича стенки. Высота их, в зависимости от глубины ямы, была разной, с тем, чтобы человек в леднике мог находиться стоя в полный рост. В передней торцевой стенке оставляли место для установки двери, которая крепилась кожанными полосами к бревну, врытому в землю. По верху на стенки улаживали жерди из толстых веток и на них клали камыш, на который, в свою очередь, насыпали землю. Также землю насыпали снаружи к саманным кирпичам стенок. В дверной проём человек заходил согнувшись и спускался в ледник по деревянной лестнице, приставленной к стене. Рыбу в леднике укладывали на лёд, который был разложен на полу ямы поверх камыша. Сверху на рыбу клали небольшой слой камыша, который покрывали рогожей.
4) Алырничать – бездельничать, отлынивать от работы.
5) Плашкоут – небольшое палубное плавсредство прямоугольной формы на котором завозят невод – «Мята;ют», как говорят казаки.
6) Ватарба – компания, сборище.
Глава шестая
События, предшествовавшие походу повстанцев на Гурьев, и неудачный штурм Калмыковского посёлка
Прошло у казаков посёлка Кандауровского лето в ежедневных напряжённых трудах. Урожай бахчевых, посаженных казачками на берегу Урала, которые они, как никогда прежде, старались обухаживать и обильно поливать, выдался на славу. Земля с лихвой отблагодарила людей за вложенный ими труд, к тому же, и лето выдалось не таким сильно жарким, как предыдущее.
Кроме новых сетей, казакам выдали также в нужном количестве пряжу. Теперь они не опасались проблем с починкой сетей, которые у них возникли осенью прошлого года.
До посёлка Кандауровского ещё с середины прошлого года доходили слухи о начавшихся в Самарской и Саратовской губерниях военных действиях восставших людей против власти большевиков. Но это воспринималось казаками как нечто далёкое, не имеющее к ним особого отношения – это происходило где-то там, за гранью их земли.
Со временем стало известно, что восстание подняли красноармейцы, недовольные порядками, которые устанавливали повсеместно большевики, в частности, проводившимися среди населения продразвёрстками. Красноармейцы негодовали – а за такую ли власть они воевали?
– Ну вот, окликнулось этим краснопузым – как самим бесчинствовать на нашей земле, людей расстреливать, скот отбирать и прочие зверства творить, это можно, это у них за отлику почиталось. А вот когда у них дома такое же творить начали, это им, вишь, не любо показалось, за оружие взялись, – судачили казаки по поводу доходивших до них слухов.
________________________________________
Хочу ознакомить читателей с событиями 1920 и 1921 годов, которые происходили в Приуралье, а также на просторах Самарской и Саратовской губерний – восстании, поднятом против советской власти.
Восстание возглавил начальник 22-й стрелковой дивизии Александр Сапожков. Он был уроженцем города Новоузенска Самарской губернии, из крестьянской семьи. В начале мировой войны его направили в школу прапорщиков, окончив её, он служил на офицерских должностях и участвовал в боях. Весной 1917 года связал себя с партией социал-революционеров, после 25 октября 1917 года стал левым эсером. Весной 1918 года в Новоузенске организовал один из первых красногвардейских отрядов, позднее ставший ядром дивизии Новоузенских полков Красной армии. Летом 1918 года он вступил в РКП (б).
В марте 1919 года по личному представлению командующего Южной группой армии Восточного фронта М. Фрунзе его назначили начальником 22-й стрелковой дивизии. В апреле дивизия из Уральска начала наступление в направлении города Калмыкова (ныне посёлок Тайпак Западно-Казахстанской области), ей противостояли части Уральской Отдельной казачьей армии под командованием войскового атамана генерала В.С. Толстова. Под Лбищенском (ныне посёлок Чапаево) первая бригада дивизии была разбита, и казаки осадили город Уральск, который с начала мая по 11 июля находился в кольце блокады. (Не путать с событиями, которые произошли в сентябре этого года, когда рейд отряда казаков закончился полным разгромом штаба красных в Лбищенске, и был убит командир дивизии В. Чапаев). При обороне Уральска, вошедшей в историю гражданской войны, Сапожков показал себя талантливым командиром, лично руководил самыми ответственными боевыми действиями.
Осаду Уральска сняла прибывшая из-под Уфы 25-я стрелковая дивизия В. Чапаева. Более 100 участников обороны Уральска были награждены орденом Красного Знамени. Среди награждённых орденом был А. Сапожков.
Когда началась война с Польшей, было принято решение отправить дивизию на польский фронт, хотя до этого предполагалось использовать её для предстоящего похода на Бухару.
10 июня дивизию перебросили в Бузулукский уезд для довооружения. Настроение у солдат было приподнятое, все рвались в бой на польский фронт. В дивизии народ сжился со своими командирами в боях и невзгодах за годы гражданской войны, такими же мужиками, как и они, кровью доказавшими преданность советской власти.
Между тем до отправки из Бузулука носились слухи, что всех новоузенцев по прибытии на фронт поразгоняют по другим частям. А комсостав снимут с должностей.
Бойцы 22-й дивизии ещё в осаждённом Уральске знали из писем родственников (почту им доставлял авиаотряд армии) о «перегибах» органов советской власти в Новоузенском и Николаевском уездах, о «грабительской» продразвёрстке, о политике «красного террора», когда убивали по весьма незначительным поводам даже родственников красноармейцев и командиров, а их семьи оставляли без продовольствия, обрекая на голодную смерть. Близкого родственника потерял и сам начдив Сапожков.
Предпосылки восстания красноармейских частей достаточно ясны. Это злоупотребление должностных лиц продотрядов, реквизировавших продовольствие, произвол и насилие над населением, практиковавшиеся расстрелы крестьян, в том числе родственников красноармейцев; появление на должностях, особенно в армии, лиц, которые скомпрометировали себя участием в гражданской войне на стороне белых, затем перешедших на службу в Красную армию и занимавших высокие посты; возмущавшая красноармейцев и комсостав дивизии общая обстановка беззакония, коррупция органов власти в стране, демагогические газетные статьи и речи работников пропагандистского аппарата – на словах говорилось одно, а на деле творилось вопиющее безобразие.
Поводом к началу восстания послужил приказ командующего Заволжским военным округом Авксентьевского о смещении начдива Сапожкова и замене его бывшим офицером. На тайных собраниях комсостава дивизии были вынесены резолюции: «Да здравствуют борцы 1918 года, долой спецов!», и было решено оказать вооружённый протест, но кровь не проливать.
14 июля полки были двинуты на Бузулук. У Сапожкова первоначально были такие силы: 7 кавполк – 260 сабель, комполка Плеханов; 8 кавполк – 150 сабель, комполка К. Усов (герой гражданской войны, участник обороны Уральска); пехота – 400 штыков, четыре орудия, 12 пулемётов, 60 тысяч патронов и 400 снарядов.
С первых дней восстания дивизия была переименована в Армию «Правды». Был образован реввоенсовет Армии, в который вошли военком 7-го полка Долматов, военком отдела снабжения Карякин, инструктор поручений при начдиве Бурыкин и сам Сапожков.
Сапожковцы заняли Бузулук, где пробыли двое суток. Начальником гарнизона города был назначен В. Серов – участник мировой войны (три Георгиевских креста и две медали), уроженец Новоузенского уезда Саратовской губернии.
В Бузулуке на митингах были выдвинуты лозунги: «Долой примазавшуюся к советской власти белогвардейщину», «Долой диктатуру Коммунистической партии», «Предать суду всех закомиссарившихся во вред народу!»
Из Самары на Бузулук были двинуты части ВОХР (внутренней охраны). Сапожковцы не стали ввязываться в бой, покинули Бузулук и двинулись к городу Пугачёву. Город был объявлен на осадном положении. Находившиеся там у руля власти братья Иван и Павел Ульяновы разошлись во взглядах – как действовать против Сапожкова. Иван Ульянов, член ВЦИК с октября 1917, будучи весной 1919 г. председателем Уральского областного ревкома, хорошо знал Сапожкова и предложил мирно уладить конфликт, что было вполне реально. Но начальник городского гарнизона Павел Ульянов, обладавший реальной властью и вооружённой силой в уезде, выступил категорически против и считал, что нужно применить только оружие. К несчастью, сторонников в городе у него было большинство.
Восставшие двинулись на Новоузенск, где Сапожков решил обосноваться, сделав город центром восстания, тем более что это была его родина – здесь его хорошо знали.
Продвижение восставших к Новоузенску было тяжёлым: сильная июльская жара в степи, почти ежедневные стычки с советскими подразделениями. Многие повстанцы попросту разбегались по домам, сдавались в плен, надеясь на прощение. Комбрига Зубарева захватили в плен неподалёку от Бузулука. Потом его казнили вместе с другими сапожковцами где-то около Самары. По сообщению эсеровской газеты «Знамя труда», только в Бузулукском уезде в 1920 г. было казнено около 7 тысяч повстанцев.
Отношение населения сёл, где проходили сапожковцы, и проводились митинги, поражало осторожностью и молчаливостью. Крестьяне в открытых разговорах говорили, что «вот вы сегодня уйдёте, а нам оплачиваться за вас».
Но всё же в сёлах решили мобилизовать в помощь Сапожкову людей от 18 до 45 лет. Но желающих присоединиться нечем было вооружить, да и запас патронов в армии Сапожкова был всего 9 тысяч штук, кроме розданных на руки, запас снарядов был ещё меньше. Ревсоветом велась агитация, рассылались воззвания, которые люди переписывали и передавали из села в село.
Сапожков приказал не расстреливать пленных. Тех, кто не желал присоединиться к его войскам, возили на повозках в обозе. Расстрелы начались позднее, и только должностных лиц: командиров карательных подразделений, комиссаров. Сапожков был беспощаден к тем, кто грабил население. Он наоборот старался раздавать людям захваченное войсками имущество, скот и прочее.
«Новый Робин Гуд объявился в России в смутное время гражданской войны», – скажет, наверное, читатель. Конечно же, начдив Сапожков был политически наивен. Он решил бороться за правду, за утопический идеал, бороться за то, чего в России никогда не было и вряд ли когда-то будет. Особенно после 1991 г., когда предатели русского народа развалили страну и ввели дикий капитализм.
7 августа Сапожков сделал налёт на Новоузенск. После продолжительной перестрелки атака была отбита. Отряд повстанцев маневрировал по Новоузенскому уезду, время от времени занимая небольшие населённые пункты, ведя бои с карательными частями. Сапожков рассчитывал на массовое сочувствие населения и красных частей, в том числе недавних сослуживцев. В то же время восстание началось спонтанно, не все командиры 2-й Туркестанской кавалерийской дивизии поддержали вооружённое выступление. Не удалось сформировать новых соединений. Основной ударной силой повстанцев остались те же два кавалерийских полка, с которыми и начал восстание начдив.
Новый организационный уровень развития движения стал бы доступен при овладении повстанцами каким-либо городом. Упустив Бузулук, не взяв Уральск и Новоузенск, восставшие лишились устойчивой базы. Разворачивать части и вести операции на походе, имея сотни подвод обоза со случайным снабжением, было невозможно. Отсюда и текучесть людей, когда фиксировалось и дезертирство, и активное добровольчество у восставших. Без необходимого пункта кристаллизации выступление неизбежно растекалось на огромной территории, вовлекало много людей, но не смогло противостоять организованным усилиям красной государственной машины.
Сам Сапожков погиб за сотни километров от места начала восстания, в Астраханской губернии, командуя небольшим отрядом. Это произошло 6 сентября 1920 г. После гибели Сапожкова командир полка 22-й дивизии Василий Серов – активный участник гражданской войны на стороне красных – продолжил вооружённую борьбу с властями на территориях Саратовской, Самарской, Астраханской, Уральской и Оренбургской губерний. В конце сентября бригада Серова состояла из 400 человек, а к февралю 1921 г. возросла до 2,5 тысячи. Для своего воинства Серов взял звучное название – «1-я атаманская дивизия группы восставших войск Воли народа». Серов на короткое время в феврале-марте 1921 г. захватывал небольшие города: Камышин, Хвалынск и Пугачёв.
В октябре 1921 г. бригада Серова, теснимая частями Красной армии, отступила на территорию Уральской губернии, где объединилась с отрядами Киселёва, Иванова, Иванаева, Гурина, Катушкова, Сарафанкина и других полевых командиров.
Чтобы разжиться продовольствием, а главное (продовольствием восставшие могли снабдить себя и в других местах, в частности в киргизских аулах) необходимо было во что бы то ни стало пополнить запасы патронов для винтовок и пулемётов, которых у них оставалось мало. Серов решил штурмом захватить посёлок Калмыково, который после гражданской войны стал уездным центром. В этом посёлке находился склад вооружения, об этом ему доложили казаки из партизанских отрядов, которые примкнули к нему, где хранились также винтовки и патроны, оставшиеся после отступления Уральской отдельной армии, реквизированные в посёлках.
Рано утром 21 ноября повстанцы подошли к уездному центру с северной стороны, от посёлка Котельного. Утро было морозным, шёл мелкий снежок. Ворвавшись в Калмыково, восставшие были встречены сильным огнём из винтовок и пулемёта. Понеся потери, они вынуждены были отступить.
Дело в том, что гарнизон посёлка Калмыково получал подробные сведения о передвижении отряда Серова от высылаемых конных разведчиков. И нападения ждали, тщательно подготовившись к обороне, при этом переместив склад с вооружением в центр посёлка.
Через некоторое время, охватив посёлок с трёх сторон, повторили конную атаку. Разбившись на группы, повстанцы с криками «сдавайтесь» устремились по улицам посёлка. К этому времени рассвело, и защитники стали вести прицельный огонь по всадникам на поражение. Группа всадников прорвалась на церковную площадь, но, попав под меткий ружейно-пулемётный огонь, смешалась, а затем отступила, оставив на месте убитых и раненых.
Отступив на окраину посёлка и перегруппировавшись, серовцы снова повели наступление в пешем строю. Первоначально двигаясь вдоль улиц густыми цепями, не задерживаясь и не стреляя, затем приблизившись к позициям оборонявшихся, залегли и начали стрелять из винтовок и пулемётов, пытаясь продолжить продвижение перебежками. Но вновь были отброшены, и часть людей укрылась в ближайших домах.
К концу дня повстанцы расстреляли все остававшиеся у них патроны, стало ясно, что посёлок им уже не захватить, и они отступили. Их план воспользоваться на складах вооружения находящимися там так необходимых им патронов для винтовок и пулемётов не удался, несмотря на численный их перевес над обороняющимся гарнизоном, который не испытывал недостатка патронов.
Покинув Калмыково, ввиду наступавшей ночи решено было двинуться южнее, в находившийся невдалеке посёлок Красноярский. Там дать отдых людям и покормить их чем Бог пошлёт, а потом думать о дальнейших своих планах.
Я вкратце ознакомил читателя с тем, что предшествовало развернувшимся затем событиям на территории Гурьевского уезда. ________________________________________
Сводный отряд Серова медленно продвигался по степи к посёлку Красноярскому. Дул холодный порывистый северный ветер. По ночному небу стремительно мчались темноватые облака. Скупо светил месяц. Бойцы ехали на конях, ёжась в шинели, настроение у всех было подавленное после неудачного штурма, в котором они потеряли немало своих товарищей, с которыми бок о бок воевали не один год. Усталые, они теперь думали только о том, что в посёлке, в который они войдут, разместившись по избам, они отогреются и отдохнут после тяжёлого изнурительного дня, проведённого в жарких кровавых атаках.
Войдя в посёлок, Серов со своими помощниками и небольшой частью бойцов разместился на ночлег в избе, где ранее располагалось правление поселкового атамана. Перед этим он распорядился выставить дозор, который, сменяясь часто по причине усталости бойцов, просматривал бы степь в сторону посёлка Калмыково. Хотя предполагал, что гарнизон уездного центра вряд ли в эту ночь сделает нападение: у небольшого по численности личного состава оборонявшихся во время проведённых отражений их атак тоже были, как и у них, потери убитыми и ранеными, и сейчас им не до того, чтобы начать боевые действия против отошедшего противника. Но на всякий случай решил не рисковать и дал указание бойцам дозора зорко просматривать степь.
Четверо всадников, въехав в посёлок, взяли с повозок свои небольшие вещевые мешки, и один из них, подъехав к группе казаков, видимо, старший из них, дал кое-какие распоряжения, после чего все четверо направили своих коней к одному из домов посёлка. Ехавший впереди суховатый с виду бородатый казак с широким лбом и твёрдым чуть-чуть исподлобья взглядом, родом из посёлка Лбищенского, Василий Митрясов – старший небольшого партизанского отряда казаков, как и другие отряды примкнувший к Серову, сказал остальным:
– У маво другана-курдаса заночуем, казаки.
– У меня для сугрева кое-что припасено, – проронил один из всадников, ежась в потрёпанную, видавшую виду шинель.
– Ну, эт нам сейчас с устатку в самый аккурат, – живо откликнулся на это слегка простуженным голосом ехавший рядом с ним всадник.
Они заехали в один из дворов, и Митрясов, спешившись, пройдя к двери, постучал и громко окликнул:
– Игнат, примай гостей.
Через некоторое время отворилась дверь, и на пороге казаки увидели мужчину лет сорока, который, приглядевшись, узнал Митрясова.
– Ба, Василий, заходь… – увидев в ночи всадников, добавил:
– Да ты, гляжу, не один, заходите, казаки.
Хозяин дома, знакомый Митрясова, Игнат Вертячкин, увидев всадников, догадался, что они пришли в их посёлок из Калмывова, со стороны которого в течение прошедшего дня доносилась стрельба. Знал он также о том, что Митрясов после прошедшей войны обитал скрытно с казаками, которые изредка делали набеги, пытаясь нанести новой власти вред.
– Как у вас в Калмыковском порешилось, не опасновато, слышь, у нас в посёлке вам ночевать? – спросил он Митрясова.
– Опасности, думаю, никакой нет, не бойсь. Да и не до нас сейчас большакам, к тому ж, дозоры мы выставили… Разговоры разговаривать мы опосля будем. Вот что, Игнат, у тебя есть, чем лошадей покормить? – поинтересовался у него Митрясов. – Подмогни ежли есть.
– Сено есть, малость подмогну. Я-то, знашь, апосля войны безлошадным был, но вот в это лето разжился, приобрёл кормильца. Пришлось, слышь, мне ради такого дела торгануть рыбой красной, утайкой пойманной, жить-то надо (слово «надо» он произнёс слегка протяжно, слышалось на-а-а). Погодите, я зараз пальто накину и ичиги надену.
Наспех надев пальто и обувшись в ичиги, выйдя из дома, он повёл казаков, которые спешились и повели за ним коней, по двору к поднавесу. Заведя коней, они привязали их к задней стене поднавеса.
– Мой-то коняка вон где, – Игнат показал казакам на небольшую, находящуюся рядом с поднавесом, устроенную из саманного кирпича конюшню. – Теперича за сеном айда.
Пройдя на зады, казаки увидели заготовленную Игнатом на зиму скирду и, взяв охапками сено, понесли к своим привязанным коням. Перед тем, как пойти в избу, Игнат попросил казаков прихватить с собой для печи немного нарубленных, толстых веток, находившихся в углу поднавеса,
– Хозяйку я не буду беспокоить… На стол только вот мне окромя щербы неча поставить, – извиняющимся тоном сказал он усевшимся за стол казакам.
– Да ты особливо не суетись с этим делом, щерба есть, и то хорошо, – ответил ему на это житель города Гурьева, чернявый бородатый казак Антон Есырев, давно, как и все пришедшие на ночлег в дом к Вертячкину, не бывавший дома и не видевший семью, ведя скитальческий партизанский образ жизни. Взяв свой мешок, он вытащил из него, положив на стол, вяленую рыбу: жереха и большого леща. Также и другие казаки выложили из своих вещевых мешков на стол кто что имел, в основном тоже вяленую рыбу.
Казак, который говорил своим товарищам, что у него есть спиртное, его земляк, тоже житель города Гурьева, подтянутый, бравый, с чёрными, лихо закрученными вверх усами и небольшой бородкой Георгий Раннев достал из своего мешка большую бутыль самогона. Поставив бутыль на стол, он слегка запрокинул голову, пощёлкал, сжав кулак, указательным пальцем по горлу и весело подмигнул Игнату.
– Неси стаканы;, хозяин, выпьем счас за Христа ради.
Игнат поставил на печь кастрюлю с щербой, чтобы подогреть её, и достал из стола стаканы, видимо, хранящиеся у него для таких случаев. Казаки умело разломили рыбу на куски, отделив затем ножами их от чешуи, и Раннев разлил самогон по стаканам, которые расставил на столе Игнат.
– Казаки, а ведь у нас сёдни праздник был – день Михаила Архангела – покровителя нашего небесного. Отвернулся, видать, от нас покровитель наш, должно за грехи наши, не даровал победу, – произнёс с грустью молчавший до этого рослый с курчавой бородой казак с энергичным лицом, блеснув карими живыми глазами на сидевших за столом казаков. Это был, как и Раннев, и Есырев, житель города Гурьева Феофан Киселёв, ставший негласно старшим над небольшими отрядами казаков, которые присоединились к Серову, вошедшему со своим воинством восставших в пределы Уральской губернии.
Конечно же, все помнили, что в прошедший день, 21 ноября, у них был войсковой праздник. И всегда они раньше в этот день с утра шли в церковь помолиться своему небесному покровителю – Вождю воинства небесного. Теперь оторванных от дома, их одолевала гнетущая неизвестность. Каждый думал о том, что их ждёт впереди, как могут развернуться дальнейшие события, и смогут ли они увидеть свои семьи – эти мысли тягостно давили на сознание казаков.
Когда Игнат разлил по тарелкам подогретую щербу, все встали и, молча перекрестившись, залпом выпили самогон, закусив кусками вяленой рыбы и щербой.
Феофон Киселёв, глядя на усталых, погрустневших казаков, которые весь прошедший день провели в упорном бою, решил отвлечь их от тягостных раздумий.
– Вот ты, Георгий, – обратился он к сидевшему напротив него за столом Ранневу, – счас пощёлкал себя по горлу, а вот знашь ли ты, откудова это взялось: таким манером к чарке со спиртным приглашать?
Раннев взглянул на улыбающегося Феофана и пожал плечами.
– Азарьевич, признаюсь тебе, я не слыхивал про то, откедова это взялось, да и знашь, как-то не задумывался об этом.
– Ну, а вы тоже не слыхивали, отчего это пошло – по горлу щёлкать, – спросил затем Киселёв остальных казаков. Но никто не ответил ему на этот вопрос.
– Не знаете, ну а о Рыжечке слыхали поди?
– Про Рыжечку, конечно, слыхивали, кто ж не знат этого героя нашенского, во времена Петра I жившего. Об нём Железнов предание написал, – ответил Феофану Митрясов.
– Я читал предание, Железновым написанное, – сказал Раннев по поводу этого, – но там ничего не говорено, почему у людей манера такая пошла – пальцем по горлу щёлкать.
Выслушав сказанное и поняв, что казаки не знают, откуда пошла такая манера у людей, Феофан решил рассказать об этом.
– Железнов написал предание со слов людей, может, не порассказали ему об этом, кто его знат, гадать не будем. Я расскажу вам то, что знаю. Начну с начала, чтобы понятнее было.
И Феофан стал рассказывать казакам, которые внимательно стали его слушать.
– Знаете, конечно, что казак Рыжечка – настоящее его прозвание Замарёнов Егор Максимович – отличился под Полтавой. Перед началом боя шведы запросили провесть поединок меж ихним воином и нашим. Со стороны шведов вышел биться амбал здоровенный, а со стороны русских напросился на поединок нашинский казак Рыжечка. Роста он был невысокого, малец одним словом, Пётр поперву не хотел, чтобыть он бился в поединке, но казак наш как-то уговорил его. Ну и одолел этого амбала шведского, в латы облачённого, удальством и хитростью. Да вы, думаю, знаете как, читали предание… А апосля того шведы духом пали, к тому же, видя, как Рыжечка башку отрубил этому амбалу побеждённому, и бой вчистую проиграли. После боя Пётр позвал Рыжечку и спросил: мол, как отблагодарить, казак, тебя за подвиг твой. Тот и ответил ему, что у нас де Владена грамота на Яик-реку в давности царями русскими даденная, утеряна, распорядись, мол, новую взамен утерянной нам чтобыть выдали. Пётр распорядился, и сей же миг министры его новую Владену грамоту взамен утерянной нашему войску выдали. «А ещё чего хотишь?» – видя, что Рыжечка уходить не торопится, спросил его Пётр. Казак наш говорит, что мы, мол, в старой вере живём, и позволь нам в ней оставаться, к никонианству бы не тянуть и бороды не брить. И на это согласие Пётр дал, а потом и говорит казаку: «Это ты для обчества, для народа вашего просил, ну а для себя лично что хотишь, проси, я не пожалею». Ну тут Рыжечка наш и говорит Петру, дай, мол, мне даку;мент такой с печатью гербовой, по которому мне в кабаках спиртное бесплатно бы давали. Пётр посмотрел на него, улыбнулся и спросил: «Любишь это дело, казак?» Рыжечка смело ответил ему: «Люблю, надёжа-государь, грешен». Ну и дали даку;мент ему, чтобыть бесплатно в кабаках отпускать спиртное. И стал он наведываться в кабаки, один бы куда ни шло, а он, вишь, с группой дружков своих казаков, которые в Полтавской битве участие принимали. Средь них – калмычинин, который коня шустрого Рыжечке дал для поединка. Один день в одном кабаке гужбанят, на другой день – в другом, и так по кругу. Об этом вы должно знаете, об чём я порассказал, про это у Железнова в предании написано, а вот что дальше было.
Феофан слегка прищурил глаза, улыбнулся, посмотрев на казаков, и стал рассказывать дальше: «Задумались кабатчики – таким манером они в разор попадут, ну и порешили выкрасть у Рыжечки бумагу гербовую с печатью, Петром даденную. Проснулся он как-то в доме постоялом, глянь в карман внутренний – нет даку;мента. Голова у него с похмелья гудит, дружки ивошные тоже маются с этим делом. Что делать? Ну и решил Рыжечка наш к царю обратиться, что так, мол, и так, украли у него даку;мент. Пётр выслушал его да и говорит: «Раз так, подь сюды, – взял печать и Рыжечке на кадык ею с маха влепил. – Вот теперича не украдут, – говорит ему, – пущай в кабаках тебе вина налить не посмеют». Пётр догадался, кто именно даку;мент украл им выданный. Выходит, значится, Рыжечка на улицу, дружки поджидают, с похмелья маются. Он крикнул им: «Живём, братва, айда в кабак! – запрокинул голову и показал на печать, Петром поставленную, при этом пощёлкал по ней пальцем. Ну, пошли казаки в кабак, а кабатчик хитро улыбается. «Налью, – говорит, – тебе спиртного, но ты сперва бумагу кажи, а без неё, без даку;мента царской печатью, то-ись заверенного, ни капли тебе не налью». «А вот тебе даку;мент, – Рыжечка отвечает ему и показывает на кадык, где печать Петром поставленная, пощёлкивая при этом по ней пальцем. «Вот тебе даку;мент!».
При последних словах Киселёва казаки, слушавшие с интересом его забавный рассказ, весело рассмеялись.
– Вот оно, значится, откедова эта манера взялась, от казака нашего уральского, от Замарёнова, выпьем за него, братва! – сказав это, Раннев разлил по стаканам самогон и пощёлкал затем по шее, улыбаясь.
Казаки выпили и закусили, глядя на повеселевшего Георгия Раннева, удачно сохранившего бутыль крепкого самогона.
Есырев, закусив после выпитого стакана вяленой рыбой, запел:
Встала, проснулася зоренька алая,
Слышится звон от подков.
Скачет в погоню станица уда;лая,
Сотня орлов-казаков.
Будь же спокойна, моя черноокая,
Жди жениха, не скучай.
Пусть не томит тебя дума глубокая,
Живо вернусь я… Прощай!
Эту песню, популярную у уральцев, подхватили затем все казаки:
Крепка надёжная сбруюшка ратная,
Конь мой – лихой аргамак.
Пика калёная, шашка булатная.
Сам я – уральский казак.
Едут казаки, как буря бесстрашная,
Пыль от копыт лишь летит.
Вот показались аулы опасные,
Пуля за пулей свистит.
Гикнула сотня и лавай помчалась,
Биться с лихою ордой.
Лихо отважная сотня сражалась, –
Где же казак молодой?
Вихрем несётся по полю широкому
Верный его аргамак.
Кровью облитый лежит умирающий,
Пулей сражённый казак.*
Примечание к 6-й главе
* Этот вариант песни был записан со слов сына последнего войскового атамана уральских казаков В.С.Толстова – Сергея Владимировича. В 1996 году сын атамана приезжал в Уральск из Австралии посетить родину предков. Видимо, так эту песню пели у нас до 1920 года. В наши дни на проводимых в Уральске ежегодных концертах её поют несколько иначе.
Глава седьмая
Поиск схрона
Рано утром, когда ещё темень стояла за окном, Феофан Киселёв, проснувшись первым, разбудил казаков. Все они поздно вечером после выпитого крепкого самогона завалились спать в прихожей комнате прямо на полу, подстелив под себя шинели.
Игнат, заслышав, что заночевавшие у него гости проснулись, вышел из комнаты, где он спал с семьёй, и затопил потухшую к этому времени печь, подбросив принесённые с вечера со двора толстые ветки, которые, подсохнув за ночь, быстро разгорелись на горячей ещё золе.
Казаки в чуланчике, сняв рубахи, стали по очереди умываться у рукомойника холодной водой, пофыркивая и поёживаясь. Игнат вскипятил на печи воду в кастрюле и кипятком заварил в чайнике, за неимением чая, сушёные листья смородины, малины и шиповника. Когда казаки сели за стол, он расставил перед ними пиалушки и спросил у Феофана:
– Теперича каки планы у вас? Думаю, что здесь, в посёлке, надолго оставаться не следует.
Спросил он об этом не из опасения, что будет наказан за то, что приютил казаков – врагов новой власти: весь большой отряд повстанцев разместился на ночлег в домах по всему посёлку. Он искренне переживал за казаков – своих земляков.
– Порешим с Василием Серовым, он – заглавный у этих переметнувшихся большаков. У нас-то патронов, знашь, нисколь почти не осталось, – задумчиво-озабоченно проронил Феофан, наливая в свою пиалу травяной чай. – Пребывать тут нам неча, оклемаются, глядишь, большаки, ежель к тому подмога к ним подойдёт. Уходить надобно, а куды – порешим.
Игнат, выслушав Киселёва, предложил, как ему казалось, неплохую идею:
– С патронами, говоришь, худо совсем, а что, ежли вам у Тополинского посёлка в Урале пошарить. Я слыхивал по секрету, что в декабре в конце войны, когда наши уходили, утопили там ящики с патронами. Об этом, думаю, большаки ни сном, ни духом не знают и не ведают.
Он обвёл взглядом всех сидящих за столом казаков, лица их были порозовевшие после того, как помылись холодной водой, и все они глотками пили из пиалушек слегка остывший травяной чай, ободряющий после выпитого ими вчера вечером крепкого самогона.
– Так вот, – продолжил Игнат свою мысль, – стал быть, я и говорю, пущай пошариют в воде, глядишь, и найдут. А где точно искать, эти места тамошние поселковые казаки могут знать.
– Я тоже слыхал про то, – ответил Феофан Игнату, – якобы где-то в Урале казаки, когда уходили, ящики с патронами скрытно утопили. Надёжу, вишь, имели, что когда-нибудь пригодиться могёт.
Раздумывая над этим предложением Вертячкина, Феофан осознавал, что сейчас это имеет для них важное значение. У него с Серовым был план: после овладения оружейным складом в Калмыково двинуться на Гурьев с целью его захвата. Калмыковский посёлок им взять не удалось, и этот план стал неосуществим, ни о каком походе на Гурьев уже не могло быть и речи. Теперь же, если они смогут найти эти затопленные ящики, то можно попытаться захватить Гурьев, где пополнить, в случае успеха, свои запасы продовольствия, а главное – вооружения. Он слышал, конечно, о том, что казаки, когда уходили, утопили где-то в Урале ящики с патронами. Но где именно – ему было неизвестно.
– Думаю, что нонче нам надобно поискать, это для нас выход, – обдумав сказанное Вертячкиным, проговорил Феофан. – Тамошние казаки, говоришь, могут показать, где искать эти ящики? – поинтересовался он затем у него.
– Порасспрашивайте в посёлке, наверняка, я так смекаю, укажут, – утвердительно ответил Игнат.
Размышляя о том, что им предстоит в случае удачного поиска, Феофан вспомнил свой дом, в котором давно уже не был. Вспомнил жену, которую увидит. Подумал о том, что она, возможно, знает что-либо об их сыне, который, по слухам, где-то пропал.
При этих воспоминаниях у него всплывали картины из прошлого. Он вспомнил, как руководил расстрелом советчиков-совдеповцев на острове Пешном, которых вначале под конвоем, которым он командовал, отправили из Гурьева в Уральск для суда над ними. Но на полпути получил приказ вернуть этих совдеповцев назад и вершить их судьбу в Гурьеве. Потом прошёл слух, что якобы один из расстреливаемых каким-то чудом остался жив. Узнав позже об этом, он тогда подумал: ничего, пусть живёт бедолага, раз так вышло.
О себе он давно уже не думал. Не думал, что и его может постигнуть когда-нибудь смерть, сразит пуля вражеская. Воюя аж с четырнадцатого года, за всё это время он очерствел душой. Но, что удивительно, он всегда в жарких кровавых боях не был ни разу ранен и даже не имел ни единой царапины. Невольно стал задумываться: а, может, это действие заговора его родственницы – пожилой женщины – старообрядки Пелагеи, которая, он знал, читала по нему молитвы и которую в Гурьеве считали чернокнижницей.
Когда у них установилась новая власть, ему удалось при помощи надёжных людей устроиться на службу в создаваемые в уезде органы милиции. На руководящих постах в уезде были в основном не местные люди, а направленные к ним из Астрахани и из других областей, которые ничего не знали о некоторых фактах прежней его жизни. Прослужив в милиции лишь несколько месяцев, он был арестован вместе с товарищем – казаком Антоном Есыревым. Чекисты, видимо по доносу кого-то, стали вести следствие по выявлению проникших на службу в различные уездные органы врагов их власти. Их двоих до суда поместили в гурьевскую тюрьму, откуда им удалось сбежать.1; Добрым словом вспоминал он женщину – работницу тюрьмы, которая сказала им по секрету, что их в скором времени расстреляют. Глубокой ночью они вдвоём сделали в стене дыру, через которую выбрались наружу и тайком покинули город. Он не верил в то, что тюремная охрана ничего не смогла заметить, предположил, что в эту ночь на посту были сочувствующие им люди.
Верил ли он в успех их борьбы с новой, ненавистной им властью, которая лишила их всех привилегий вольной жизни и низвела до положения простых крестьян. В последнее время, задумываясь, он ловил себя на мысли, что стал сомневаться в этом. Особенно после провала восстания в Гурьеве, во время которого он с казаками-партизанами ждал подхода отряда Яшкова к Уральску, чтобы присоединиться к ним. Сомнения в успехе их борьбы не ослабли и тогда, когда стало известно о том, что часть красных подняла мятеж против своей власти, за которую они упорно воевали. Но эти сомнения никак не повлияли на него: свернуть с выбранного пути он не хотел. Не хотел покинуть родину, как это сделали другие. Он бесповоротно решил вести борьбу до конца, ну а если погибнет в этой отчаянной борьбе – значит на то Божья воля.
Погружённый в свои отрывочные воспоминания и размышляя о создавшемся непростом положении у них, Феофан пил ободряющий чай. Затем посмотрел долгим взглядом на своих товарищей.
– Ну что, казаки, надоть нам в Тополинский идтить, может, найдём утопленные схроны. А найдём – пойдём на Гурьев, ну а там, ежли удача будет, с родными свидимся.
________________________________________
Феофан, не откладывая в долгий ящик, пошёл к Василию Серову и с ним и его помощниками обсудили предложение казака Вертячкина. Было решено, не теряя времени, идти в посёлок Тополинский, располагавшийся ниже по течению. В случае удачного поиска ящиков с патронами осуществить первоначально намеченный ими план – двинуться на Гурьев.
Вскоре большой сводный отряд вышел из посёлка и растянувшейся колонной пошёл по степной дороге, которая пролегала невдалеке от Урала, вниз по течению реки.
По высокому безмятежному небу медленно двигались при слабом северном ветре, вслед за повстанцами, на юг белёсые облака. Из степной заснеженной утренней дали доносился вой голодных волков.
Феофан Киселёв ехал в кругу своих товарищей на саврасом коне и задумчиво вглядывался в знакомые родные места. Урал ещё не затянуло льдом, только местами на его изгибах по берегам был виден на воде тонкий ледок.
Ехавший рядом с Феофаном Антон Есырев, поглядев на него, спросил:
– Ты чё, казак, гляжу, задумался о чём-то?
– Задумался, говоришь, я вот вспомнил, – стал оживлённо говорить Феофан, – как давненько уж, когда молодым был, ещё до службы в полку, с двуродными брательниками цельные сутки из Гурьева до Уральска по энтой дороге на конях скакали. Решили мы втроём на пасху погостевать у родственников. Помню, погода тогда стояла важнец, ни ветерка. А в ночи небо безоблачное звёздами усыпано, полярная звезда путь нам чётко указует. В Уральск к обеду поспели, почайковали, отдохнули уставшие с дороги, а опосля к вечеру на службу в старый собор пошли.
– Теперича другие службы у нас большаки проводят, всех под одну дугу гнут, – с желчью проговорил по поводу сказанного Феофаном Есырев. – А помнишь, как ночью, когда из тюрьмы убёгнуть подфартило, из Гурьева на своих двоих скакали к Самовьему к родному дяде твому? – спросил он у него затем.
– Помню, такое, брат, не забудешь… Не сбёгли – расстреляли бы нас.
Феофан, конечно, помнил, как бежали они вдвоём всю ночь по берегу Урала до Сомовьево хутора.2; Отдохнув после этого стремительного спасительного марш-броска, его дядя Евграф дал им коня и телегу, и они, не теряя времени, направились по реке вверх, стараясь двигаться по степи в стороне от посёлков.
– Помню, такое не забудешь… – повторил в задумчивости Феофан. – Нашлись опосля добрые люди, с казаками надёжными нас свели.
Он помолчал и затем с горечью добавил, глядя на тихое течение воды в реке и на понуро стоявшие без листьев, ушедшие в зимнюю спячку деревья на припорошенном снегом берегу: «Ну а теперича мы на своей земле стали чужаками. Вот к чему всё пришло, казак».
Медленно двигавшийся отряд повстанцев, который делал небольшие остановки в некоторых по пути посёлках, подошёл к Тополинскому спустя сутки, в наступившее утро. Об их походе люди узнавали заранее, узун-кулак передавался по степи быстрее двигавшегося неспешно отряда. Служащие сельсоветов заблаговременно покидали свои посёлки, опасаясь испытывать судьбу3;.
Когда вошли в посёлок, Киселёв решил остановиться с товарищами на постой у своего давнего знакомого – Алексея Кирпичникова. Было ясно, что здесь, в посёлке, проводя поиски, они пробудут, возможно, не один день.
Немного перекусив, казаки пошли прилечь, отдохнуть после проделанного пути. Феофан, оставшийся на кухне с Алексеем, стал его расспрашивать.
– Слухай, казак, мы отчего до вас подались нынче, говорят, что где-то здесь, в Урале, когда наши казаки в отступ далеча уходили, ящики с патронами утопили. А где искать, не укажет ли кто это место нам?
Выслушав Киселёва, Алексею стало ясно, раз казаки пришли к ним, чтобы искать схороненные в реке в самом конце прошедшей войны ящики с патронами, значит, они испытывают в них нехватку. До них дошли уже слухи о неудачном штурме Калмыковского посёлка, где у большевиков располагался большой склад вооружения.
– Я слыхал, что в ту пору, когда наши уходили, это в декабре было, скраду в Урале сделали, ящики оцинкованные потопили. А где? Вроде недалеча от посёлка, ниже по течению место выбрато было. Там дно у нас брычисто и каршисто… Да вот, слышь, Пастухов Осип да и Николай Калягин знают, где искать, они в отступ со всеми уходили и видели, где топили. Из тех, кто уходили из нашего посёлка, они двое только домой вернулись, остальные казаки сгинули. Потом, как вернулись, рассказывали, – Феофан слушал, не перебивая красноречивого товарища, – как Толстову письмо от отца его казаки в пути доставили. Это те, которые за кордон уходить не пожелали. В письме отец писал ему, атаману нашему, чтоб вернулся, мол, красные ему и казакам, что с нём уходили, гарантию дают, ничего им не будет, все вины их простят. Не послухал отца атаман, ушёл на юг, говорят, дошёл-таки со своим отрядом малым до Персии. И правильно сделал, что не вернулся. Простых-то казаков не тронули бы, в живых оставили, а вот его, как пить дать, расстреляли бы точно, да и других наших ахвицеров, что с нём уходили. Письмо-то отца по всему красные принудили написать. Но Толстов, не будь дурак, смекнул, не клюнул4;.
На следующий день в полдень небольшой отряд всадников проследовал вниз по реке от посёлка и остановился на берегу в том месте, которое указали Пастухов и Калягин, которых везли на телеге. Казаки, спешившись, взяли с телеги топоры, позаимствованные у жителей посёлка, и стали рубить небольшие деревца, росшие недалеко от берега, чтобы развести костёр.
Серов приехал с другими, чтобы лично проконтролировать важное мероприятие. Когда Киселёв выбрал троих рослых казаков для поиска, он попросил его привлечь к этому также Пастухова и Калягина.
– Ну что, братва, начнём, – зычно, весело подмигнув, обратился он к казакам, назначенным для проведения поиска. – Потом отогреетесь возля костра, а апосля горяченького примете.
Его помощник достал из вещевого мешка две бутылки самогона, завёрнутые в холщовую ткань, нехитрую закуску и стаканы, положив всё это на краю телеги.
Казаки стали раздеваться, чтобы не намочить одежду и надеть её сразу, выйдя из холодной воды.
Митрясов, который разжигал костёр, глядя на них, ободряюще стал говорить:
– Ничего, на Крещение купаетесь небось. Не впервой в нашей уральной водице купаться по зимнему времени. А в нонешний день это само важно дело для нас, патроны найтить, веселеича, казаки, за дело.
Говоря это, он сделал ударение на слове «важное», подчёркивая особую значимость предстоящего поиска.
Серов, обратив внимание на то, что трое казаков и Калягин раздеваются, готовясь приступить к поискам, а Пастухов стоит молча в стороне и не собирается последовать их примеру, подошёл к нему.
– А ты чо, друг, стоишь, не готовишься? Глянь на него, в стороне решил проваландаться.
Пастухов взглянул на подошедшего Серова колючим, недобрым взглядом, показывая всем своим видом, что не собирается лезть в воду, вызывающим тоном ответил:
– Мне было говорено, чтобы я только показал то место, где искать, а об другом уговору не было. Мне патроны не нужны, я воевать не собираюсь, отвоевался сполна, с Германовской ещё начал. Ежли вам нужны – ищите, я никуды не полезу.
Серов, не ожидая услышать от казака такой дерзкий ответ, несколько опешил. Но затем, подумав, решил, что не стоит особо раздражаться по этому поводу, спокойно, глядя в глаза роптивому казаку, проговорил:
– Не хотишь помочь? А, может, ты, как тот Иван Сусанин, не туды привёл и не то место на реке показываешь? А не найдём, скажешь, мол, илом занесло, а, казак?
Феофан Киселёв гневно отреагировал на запирательство Пастухова и, подойдя к нему, злобно, почти крича, рубанул:
– Вскобызился, гляжу, не глянится в воду лезть! Насилком заставим!
– Василий, а, может, и впрямь не туды он привёл? – спросил он затем у Серова. – Допытать надобно.
Калягин, глядя на создавшуюся конфликтную нервозную ситуацию, решил разрядить её, дабы помочь товарищу.
– Это, это место, я точно помню. Истино, как на духу говорю, здеся казаки ящики утопили с патронами. Ящики эти в кошму завернули и к бревну небольшому верёвкой толстенной накрепко привязали с балластом. Кошму эту с бревном с лодки в воду бросили, я самолично видел.
Серов, услышав подтверждение Калягина, что именно здесь нужно провести поиск, счёл нужным поверить ему на слово: этот казак присутствовал при затоплении ящиков и хорошо, в чём божится, запомнил это место. Ну, а если солгал, что посчитал маловероятным, то от строгого наказания тогда не уйдёт.
Посмотрев на насупившегося, глядевшего исподлобья на них Пастухова, не пожелавшего помочь им, решил посоветоваться с Киселёвым, как им стоит поступить с ним.
– Феофан, а с нём нужно порешить, я думаю так: раз не схотел искать патроны, мол, другие пущай в воду лезут, то в бой погоним, ну а в отказ пойдёт – пулю в лоб. А ты как думашь?
– Это правильно, думаю, баский, гляжу, на язык. Как наказание – под пули, как миленький, с нами в бой пойдёт, – согласился с решением Серова Киселёв, что нужно непременно наказать казака, который пытается оставаться в стороне от всего, что касается их борьбы с большевиками. – Главное – найти нам, с чем на Гурьев пойдём. А не найдём – пропащи наши планы.
– Свяжите яво, – в приказном тоне обратился Серов к казакам, которые подбрасывали в костёр нарубленные ветки. – В посёлке в сарай запрём.
Пастухов озлобленно посмотрел на Серова. Этот невысокий, худощавый, с тёмными густыми усами на продолговатом лице незнакомый ему человек, видимо, был каким-то начальником у этих людей, поднявших оружие против установившейся у них новой власти. Сам же он не горел желанием принимать в этом участие, помня о неудавшемся восстании весной этого года, решил для себя, что при первой же возможности попытается скрыться от этих людей.
Казаки связали Пастухова и бесцеремонно бросили на телегу. В это время раздевшиеся до кальсон казаки шеренгой, стоя друг от друга на расстоянии вытянутой руки, стали медленно заходить в воду.
– Глыбко штоль потопили? – спросил Калягина один из казаков, заходя в воду и вздрагивая от пронизывающей тело холодной воды.
– Да не глыбко в воду бросили, – ответил Калягин, заходя медленно в воду, прежде чем продвинуться, ощупывая дно ногами. – Вы сторожко заходьте, как бы ненароком не порезать ноги об карши.
Один из казаков, шедший справа от других, дойдя по воде по грудь, нащупывая ногами дно, громко проговорил: «Кажись, вроде бревно».
Продолжая дальше ощупывать дно ногами, он через какое-то время казакам, зашедшим, как и он, в воду по грудь, сказал: «Мягкое чтой-то на бредне и рядым карша ветвистая».
Калягин, поняв, что это именно то, что они ищут, предложил как лучше извлечь найденное.
– Нож надоть, верёвку разрезать и на берег вытащить кошму с ящиками. А так сколь вот пыжиться придётся.
Стоявшие на берегу Серов и Киселёв, наблюдавшие за проводимым поиском, дали нож продвинувшемуся к ним по воде казаку. Один из казаков, взяв у него нож, стал погружаться с головой в воду, пытаясь перерезать верёвку на кошме, которой она была привязана к бревну. После нескольких попыток ему удалось перерезать верёвку, завязанную на конце кошмы.
После этого, все четверо, нырнув, цепко ухватили руками промокшую кошму и попытались, слегка её приподняв, потянуть в воде к берегу. Но им с трудом удалось подтянуть груз лишь на малое расстояние.
Видя это, Серов скомандовал казакам, стоявшим на берегу
-Помочь надо, живей казаки!
Тут же четверо из них, быстро раздевшись, зашли в воду и все одновременно, ухватив кошму, подтянули груз к берегу и затем все быстро побежали греться к костру.
– Молодчаги! Живёхонько вкупе устряпали, – открывая бутылку самогона, поздравил их Митрясов с удачным поиском. Косо взглянув на лежавшего на телеге связанного Пастухова, он злобно процедил: «Ну чё зенки вытращил, вспомочь не по нраву было?»
Серов с Киселёвым, а также два казака размотали кошму и отнесли на телегу найденные ящики, коих было двадцать пять. Киселёв оценивающе осмотрел герметично запаянные ящики и сказал Серову:
- Василий, отудобели мы патронами. Теперича надоть бы нам их истведать. Сколь вот ящики эти в воде были 5;.
– Проверить, говоришь, это сделаем обязательно. Как бы неровён час, враги к нам не подоспели. В посёлке, как приедем, ящики мы вскроем и проверим в стрельбе.
Митрясов, увидев, что казаки, отогревшись у костра, оделись, позвал их к телеге, наливая в стакан самогон:
– Шуруйте, казаки, сюды. Теперьча другим согреетесь.
Казаки залпом выпили налитый в стаканы самогон. Не забыл себя и сам Митрясов, налив и себе затем самогон. Также и Киселёв с Серовым выпили по стакану за удачно проведённый поиск так необходимых им в это время патронов.
– Нелей им ещё по стакану, – попросил Серов Митрясова. – Неплохо «искупались», а за этим дело не станет, – он кивнул на стаканы, – так что ли, казаки?
Примечания к седьмой главе
1) Из архивного документа известно, что 9 ноября 1920 года из гурьевской тюрьмы совершили побег Киселёв Феофан Азарьевич и Есырев Антон Евстигнеевич.
За халатное отношение к служебным обязанностям в карауле были привлечены к суду три красноармейца: Кузьмичёв Фёдор, Величко Илья и Горюнов Михаил.
Вину в отношении Горюнова и Величко доказать не удалось, а Кузьмичёв был приговорён к трём годам условно.
2) Хутор Сомовий располагался на недалёком расстоянии к северо-западу от города Гурьева.
3) Известен один случай: в это время был расстрелян казаками председатель сельсовета Баксаевского посёлка Ульянов Семён. Возможно, он не успел покинуть посёлок, а, возможно, посчитал, что избежит столь сурового наказания.
4) Отец атамана В.С. Толстова Сергей Евлампиевич Толстов был уроженцем Тополинского посёлка Орловской станицы. За долгие годы службы он дослужился до генерала от кавалерии. Перед выходом в отставку в 1905 году занимал должность наказного атамана Терского казачьего войска.
В апреле 1920 года, когда красные заняли форт- Александровский на полуострове Мангышлак, он вместе с супругой решил сдаться на милость победителей. Хотя была возможность уйти с уходившим отрядом казаков, который возглавлял его сын. Как рассказывали потомки, проживающие ныне в Австралии, на предложение уйти из форта он ответил: «Пусть лучше мои кости зароют здесь, на Родине».
Его отвезли в Москву и после допроса в ЧК отправили в концентрационный лагерь на Северной Двине. Здесь в марте 1921 года, на 72-м году жизни, его расстреляли.
5) Ящики с патронами из оцинкованного железа, герметично запаянные, поставлялись англичанами Уральской отдельной армии по морю в числе другого, необходимого для ведения войны военного снаряжения. В небольшой по размеру ящик вмещалось около тысячи патронов.
Глава восьмая
Обстоятельная беседа
Вернувшись после удачно проведённого поиска в посёлок, казаки заперли Осипа Пастухова в сарае дома, в котором разместился на постой Серов со своими помощниками. В этом доме проживала казачка с детьми. Муж её – богатый казак, занимавшийся торговлей, по слухам, дошедшим до посёлка, как рассказала казачка, пропал во время похода до форта-Александровского. Сарай был добротным, как и дом – он был выложен из сырцевого саманного кирпича. Серов, в общем-то, особо не беспокоился, что казак, которого они заперли в нём, сможет сбежать, сказал только своим солдатам, чтобы они изредка посматривали за сараем.
Феофан Киселёв хотел быстрее проверить найденные патроны. Ему не терпелось двинуться на Гурьев, где у него было много родственников, а главное – в родном доме была жена, которую он увидит, наконец, после долгой разлуки.
Было опасение, что качество пороха в найденных патронах, которые хоть и находились в герметично запаянных ящиках, после долгого нахождения в воде, особенно в холодной в зимнее время, могло ухудшиться. Вскрыв ящики и взяв дюжину патронов, Киселёв с группой солдат вышел на берег Урала, где произвели пробные выстрелы. Опасения были напрасны, Киселёв лично убедился в этом, паля из своей винтовки по деревьям, росшим на другом берегу: качество пороха в патронах не ухудшилось.
Когда вернулись в посёлок, Киселёв пошёл к Серову, чтобы сказать тому о результатах проверки патронов. Во дворе дома он увидел женщину, которая о чём-то просила солдата.
– Чего хотит эта казачка, – спросил Киселёв солдата, подойдя к ним.
– Да вот просит – можно ли передать мужу свому, – солдат кивнул на сарай, в котором находился арестованный казак, – что-нить поесть, а также тулуп тёплый, чтоб не замёрз.
В это время вышел из дома Василий Серов, увидев в окно вернувшихся после проведения пробного испытания патронов, и спросил Киселёва:
– Ну как, годна ли к бою наша находка?
– Годны патроны, я самолично пробу сделал. Жалькую только, что каргов не было, а то бы по ним пострелял, – ответил Феофан, весело рассмеявшись.
– Вот и славно, не зря, значит, казаки твои холодный душ приняли. А это что за женщина? – спросил он, скользнув взглядом на казачку.
Солдат, к которому обращалась казачка с просьбой, сказал о цели её визита к ним. Серов, после удачно проведённой «рыбалки» и узнав о неплохом качестве выловленного в реке, был явно в хорошем приподнятом настроении. В противном случае, что его сильно тревожило, при ничтожно малом количестве патронов, которые у них оставались, при появлении неприятеля пришлось бы спешно уходить, избегая разгрома.
– Переживает за мужа. Пусть приносит ему еду, да и тулуп не помешает, ночи холодные.
Когда жена Осипа, получив разрешение, поспешила домой, чтобы взять немного еды и тулуп для мужа, Серов, проводив её взглядом, предупредил солдата, который был на посту у входа в дом и к которому обращалась эта приходившая женщина:
– Ты доглядай за этим. Когда запирали в сарай этого гордяку, его развязали. К жене из сарая его не выпускай, занеси то, что принесла и запри замок.
– Ясно, понятно, Василий, да ты, брат, насчёт этого не сумлевайся. К жене его не выпущу, будут здесь тары-растабары разводить, а она к тому и слезьми ещё причитать зачнёт. Да и как бы не деранул, выпусти я его из сарая.
Феофан обратил уже внимание на то, что взаимоотношения между Серовым и его солдатами были, если не сказать панибратскими, но довольно простыми. Солдат ответил ему на данное предупреждение, как бы ведя о чём- то разговор со своим закадычным товарищем.
– Ну что, Феофан батькович, пойдём посамоварничаем, – позвал его в дом Серов, увидев, как в это время один из его помощников вынес из дома самовар и стал хлопотать над ним.
Киселёв согласился провести время с этим человеком за чаем, заодно расспросить, почему они вдруг повернули своё оружие против власти, за которую так упорно, не жалея жизней, воевали. Расспросить, конечно, хотел не из праздного любопытства, хотелось понять глубинные помыслы людей, с которыми бок о бок теперь они, казаки, будут воевать. В общих чертах он знал об этом, разговаривая на эту тему с солдатами и помощниками Серова, хотелось узнать подробнее у их командира.
Они, зайдя в дом, прошли на кухню, куда вскоре занесли отдающий жаром самовар. Один солдат заварил в большом заварном чайнике чай.
– Китайский чай, осталось у нас немного от прежней жизни, – пояснил Феофану Василий, уловив его взгляд на то, как солдат засыпает из мешочка в заварной чайник чай.
Они налили из самовара в пиалушки кипяток и добавили в них отдающую ароматным запахом заварку, Феофан спросил Серова:
– Василий, вот вы воевали с нами за красных этих. И вот, поди ж ты, свернули со своей дороги. Это как жеж оно у вас вышло? Поведай мне, казаку, об этом. Сейчас мы заодно, и секретничать особливо нам, сдаётся мне, не с руки.
Василий, попивая свежезаваренный душистый чай, посмотрел на Феофана, в прошлом своего врага, обдумывая, как бы более доходчиво объяснить причины, побудившие повернуть своё оружие против власти большевиков.
– Поначалу-то я с головой ринулся на борьбу с царской властью, которая угнетала народ, – стал он, обдумав, доводить свои мысли. – Свергнем власть царскую и народную изберём управлять нашей матушкой-Россией, говорили нам коммунисты. Потом-то, со временем, я стал примечать безобразия вопиющие, творимые у нас. Стал задумываться – а за такую ли власть мы, как оголтелые, воюем? Решил порасспросить про это у людей, которых считал верными, надёжными, которые не запятнали себя в этих бесчинствах и безобразиях. Раскрыли мне умные люди глаза на многие вещи… Царь наш Николай, чего уж тут греха таить, был, конечно же, слабоват. Не в пример отцу его – Александру; тот-то был, прямо скажем, твёрдым и решительным царём. Но Николай, беда слабый, к простому народу относился неплохо, деспотом не был, как нам твердили коммунисты. В январе пятого года он приказ не отдавал стрелять по мирным людям, которые петицию ему несли. Его в тот день не было в Зимнем дворце, в Царском селе он в то время с семьёй пребывал… На мосту шествие перекрыли солдаты, и офицер стал говорить людям, что де царя нет во дворце, дайте документ, который вы ему несёте, передадим, и он рассмотрит. И тут провокаторы, которые в толпе народа были, из-под полы стали стрелять по солдатам, ну и получилось неладное. После этого по всей стране людям втюхивать стали, что к царю народ шёл с иконами, чтобы, значит, петицию ему вручить, в которой указывали на своё бедственное положение. Мол, смилуйся, государь, прими меры. А он приказал в народ стрелять. Вот как всё провернули провокаторы… После этого на волне сильного возмущения в народе революцию совершили. Время тогда было непростое – война шла с японцами, и это приплюсовали к недовольству, мол, солдаты наши гибнут ни за что, земли у нас и так много. Людям-то невдомёк, что нужно было России незамерзающее море, что по морю Японскому торговля со многими странами шла только шесть месяцев. А вот по незамерзающему Жёлтому морю морская торговля шла бы круглый год. Этой революцией хотели царя свергнуть, в тот раз не вышло, призатаились, другой случай стали выжидать… Дождались в семнадцатом году, когда уже война с германцем шла тяжёлая, изнурительная, не один год, провернули отречение царя от престола. А потом уж, после второй революции, его с семьёй сослали в Екатеринбург, где и расстреляли. И жену его, и детей, и прислугу, что при царе была, тоже расстреляли.
Феофан, конечно, знал о расстреле царской семьи и о том, что в семнадцатом году было две революции. Вторую, при которой к власти пришли большевики-коммунисты, возглавил какой-то Ленин, который у них был навроде главного атамана.
– Жена-то у царя, – продолжал рассказывать ему Серов, – немка была. Ну и сплетни разносили эти тёмные личности на её счёт всякие мерзкие. В числе того, мол, немка, а, может, что и передавала секретное своим, ведь с немцами война шла… Хотя у них-то, у царей, повсюду так издавна заведено – династические браки. У вас, у казаков уральских, тоже ведь невест отовсюду привозят из походов, я об этом слышал, – Василий с улыбкой глянул на Феофана. – И в этом никто не видит ничего предосудительного, ведь так… Да, расстреляли царя и его семью.
Василий встал из-за стола и, принеся из другой комнаты лист бумаги и карандаш, стал на нём что-то писать.
– Вот, смотри, – показал он затем лист Феофану, – царь Николай, царица Александра, их дети.
Потом прочертил между написанными именами православный восьмиконечный крест и написал снизу – «Россия» 1;.
– А кто эти люди, провокаторы, ты говоришь? Которые все эти дела в России проворачивали? – спросил Серова Феофан. Он, конечно, имел о них некоторые сведения. Но хотел послушать, что скажет об этом Серов, по всему более, чем он, осведомлённый в политических делах.
– Кто эти люди, говоришь? В двух словах не объяснишь. Ну что ж, постараюсь, казак, поведать тебе.
И Серов стал говорить ему, о чём просветили его люди, которые искренне радели о хорошем, светлом будущем России.
– Казнокрады, мздоимцы и бесчинствами всякими занимающиеся люди – это одно. Куда как опаснее другие люди, которые пробрались на многие руководящие должности у нас в стране. Есть такая сила, которая давно хотела свергнуть у нас царскую власть и поставить во главе России своих людей. Россия – страна большая, богатств много в земле у нас, взять хотя бы Сибирь бескрайнюю. Вот и зарились на богатства наши, в свои руки забрать мечтали. А как это сделать? Задача непростая. И решили они использовать идеи сына раввина Карла Маркса. Слыхал о таком, казак?
– Что-то слыхивал про этого Карлу Маркса. Этот фрукт вроде как к революции всех призывал, – ответил ему Феофан.
– Да, к революции. И вот решили эти люди взять на вооружение его идею, провернуть в России революцию. Стравить бедных с богатыми, недовольства-то везде хватает, как и у нас в стране. Их цель поставленная – разделяй и властвуй. И началась катавасия, брат пошёл на брата. Казаки тоже, как и все в стране, разделились – кто за красных, а кто за белых 2;. И донские, и кубанские, и ещё где; у вас только, у уральских, этого не было, все воедино подняли оружие против большевиков.
Феофан внимательно слушал Серова. О некотором из всего сказанного им он узнал впервые. Решил затем спросить о накипевшем – о том, о чём он мучительно думал всё прошедшее послевоенное время.
– Василий, как ты смекаешь, разумеешь, а сможем ли мы одолеть в нашей войне? Вот ты говоришь, что есть люди, которые радеют за Россию, чтобыть по справедливости у нас всё было. Такие люди смогут ли прийти к власти? И нас бы, казаков, они, могёт статься, не обошли бы вниманием. Ведь могли бы всё допрежь изладить, по-людски, а не так нахрапом – бей казаков, они все – враги простого народа! Жили бы мы, как и ране, на своей земле и хозяйствами занимались. А службу, как и при царях, несли бы верно власти, как ты говоришь, народной.
Василий, выслушав его, задумался. А ведь, конечно, можно было бы и по-хорошему, не прибегая к жестоким крутым мерам, решить дальнейшее пребывание казаков на их земле, которую они веками обухаживали. Он и сам ранее думал об этом. Но теперь, по прошествии времени, хорошо понимал, что для этих людей, которые стремились и дорвались-таки до власти, свободные люди, казаки, были не нужны.
– Да, конечно, можно было бы поступить и иначе. Только вот вы, казаки, как и весь русский народ, нужны были этим деятелям только как солдаты для осуществления мировой революции. А кто бы остался в живых после этой бойни, то рабами бы стали у этих мировых властителей…- Ты спрашиваешь, сможем ли мы победить в нашей борьбе?
Василий замолчал, в раздумье поглаживая усы, и затем продолжил:
– Сможем ли победить?.. Скажу тебе правду – не знаю.
Он встал и, прохаживаясь по кухне, возбуждённо продолжил:
– Но надеюсь, хочется верить, что если мы и погибнем, то найдутся люди решительные, смелые, которые продолжат наше дело и доведут его до конца. Хочется мне верить в это, казак. Сметут, дай Бог, этих новоиспечённых «хозяев» на нашей Руси. Так что в любом разе наша борьба не будет напрасной. Для этого мы должны быть твёрдыми, решительными, бескомпромиссными. Так-то, казак… И если к власти придут тогда думающие о величии России правители, то, может быть, точно-то об этом не могу тебе сказать, они из числа донских, кубанских, а, может быть, и терских казаков сформируют небольшое количество кавалерийских полков. А, возможно, не только кавалерийских, а и других, к примеру, артиллерийские подразделения.
Серов, говоря о возможном формировании в будущем при хорошем благоприятном раскладе, перечислив некоторые казачьи войска, на базе которых, как он предполагал, могут быть сформированы воинские подразделения, не упомянул уральских казаков. По его мнению, власти всё же воздержатся среди уральцев формировать какие-либо полки. Уральские казаки, почти поголовно придерживающиеся старой дониконианской веры, среди других иных казаков слыли как самые бунтарские. В штыки воспринимали всякие нововведения, исходящие от центральной власти.
Киселёв обратил, конечно, на это внимание, что собеседник не упомянул их, уральских казаков, но не придал этому большого значения. Ведь говорил он только свои на сей счёт соображения, а как оно там может порешиться в будущем – одному Господу Богу известно.
Примечания к восьмой главе
1) Россия (рисунок автора Киселёва С.А.)
Николай II – император Всероссийский; его жена царица Александра Фёдоровна, их сын – Алексей – наследник российского престола, атаман всех казачьих войск Российской империи; их дочери – великие княжны Мария, Ольга, Татьяна и Анастасия.
Все они были расстреляны в Екатеринбурге в подвале дома инженера Николая Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля 1918 года.
2) Осуществить свои планы до конца им тогда помешал И.В.Сталин. Как было сказано в начале произведения, их идейные последователи добились успеха в начале 1990-х годов. В наши дни, мировые глобалисты, стремясь осуществить однополярную гегемонию, использовали не классовую, а межнациональную вражду: стравили два славянских, братских народа – русских и украинцев.
Глава девятая
Случайная смерть казака. Продвижение повстанцев на Гурьев
Утром Киселёв со своими товарищами вышли из дома, чтобы покормить и напоить коней. В это время они услышали звук выстрела, донёсшийся невдалеке. Не зная, что это был за выстрел, они выбежали со двора и побежали по улице в ту сторону, откуда донёсся выстрел. Пробегая мимо дома, в котором поселился Серов, который был совсем рядом по улице, они увидели его во дворе около сарая, где стояли также солдат с винтовкой и два офицера. Забежав во двор и подойдя затем к ним, Киселёв спросил Серова:
– Василий, кто стрелял? Я уж подумал, можа неладное что подеялось.
Тот показал ему и подошедшим казакам вглубь двора, где у заднего плетёного забора склонилась женщина над лежащим на земле человеком. Феофан услышал слёзные, глухие причитания этой женщины.
– Драпануть намерился, – стал объяснять Серов. – Жена принесла ему малость еды в авоське, он дверь открыл, – он показал на стоявшего с винтовкой солдата, – и еду, что она принесла, занесть хотел. А казак этот, как рванёт по двору на зады…
– Я шумнул, чтоб не бёг, – перебив его, стал говорить солдат, – а он, вижу, чрез забор перелезть намерился, ну я и пальнул. Жена к нему побёгла – убил я его по всему.
Несмотря на то, что Киселёв был зол на этого казака, но, узнав, что произошло, он был далеко не в восторге от случившегося и с сожалением стал говорить, глядя на склонившуюся над убитым казачку:
– Да, вот как оно вышло: и патроны искать не схотел, и воевать с нами, о чём ему было говорено, тож не пожелал. В бою бы погиб казак, куда ни шло. А так вот по нелепице с жизнью распрощался. Жена горюнится об нём… Василий, – обратился он к Серову, – надоть бы помочь казачке мужа сваво схоронить.
– Раз так вышло, помочь ей надо конечно. Я и денег ей дам, чтобы свечки поставила за мужа убиенного.
________________________________________
Феофан Киселёв ждал с нетерпением тот день, когда они двинутся в поход на Гурьев. Он говорил об этом с Серовым.
– Засиделись мы, Василий, здесь, в посёлке. Табашники твои табаком время ведут, – имея в виду солдат, которыми командовал тот. – Пора уж и в гости ко мне в Гурьев идтить.
Василий Серов не торопился, ожидая, когда группа солдат, получивших ранения при неудачном штурме Калмыковского посёлка, которых привезли на телегах из посёлка Красноярского в Тополинский, полностью поправится. Его полковой хирург извлёк у нескольких раненых солдат, у которых ранения были не сквозные, из тела пули. Узнав, что в посёлке есть хорошая знахарка-целительница, он попросил её заняться излечением этих солдат. Она делала им перевязки, смазывала раны целебными мазями и давала пить травяные настойки. Он не хотел оставлять их в посёлке, понимая, что в этом случае им может грозить опасность: в случае их ухода в посёлок могут нагрянуть их враги.
В один из дней Серов зашёл в дом к знахарке, чтобы узнать о состоянии своих солдат, для которых он был заботливым командиром, за что и уважали его подчинённые.
Тамара Шамина – так звали эту знахарку. Полноватая, на вид ей было около пятидесяти лет, женщина была шустрая в движениях, с живыми карими глазами и высокими тонкими полукружьями бровями.
– На поправку все идут, – сказала она ему. – Ничаво, и похужейча бывало.
– Ты лечи моих солдат, а я, казачка, в долгу перед тобою не останусь, отблагодарю, – узнав о хорошем лечении, в результате чего все солдаты идут на поправку, сказал он ей.
– Меня-то что благодарить, Бога благодарить надобно. Он – главный целитель – и душу, и тело людям лечит… Один случай я тебе расскажу, касатик. Это в конце войны у нас было, в ноябре как помню. Привезли ко мне казака ранетого, нашинского, из посёлка. Рана пулевая, благо, сквозная, крови много потерял бедняжка. Состояние его очень плохое было, думали, что уж не выживет. Я лечить стала, молитвы по нему пред иконою читала. Жёнка ивошная всё возля него суетится, переживат. Ну, я и сказала ей, чтоб в церкву сходила. По мужу молитвы читала. Свечки також поставила, чтоб Господь выздоровление мужу даровал. В церкву пошла она, свечки поставила и Бога слёзно просить пред иконою стала, мол, не забирай мужа маво, тяжко мне одной-то будет детей кормить, растить. Вижу я, что в скорости на поправку муж её пошёл, я и сказала ей, мол, хорошо всё, пока у меня в дому будет, а чрез дней эдак с пять, глядишь, и на ноги встанет… Радошна она от мине пошла, а опосля сказывала, что дома-то, когда пришла, одна была. И вдруг такое, во что и поверить стороннему человеку труднёхонько: голос враз отовсюду – и с потолка, и со стен избы воедино услыхала. Запомнила она всё слово в слово, что голос ей сказывал: «Когда у вас беда, вы ко мне обращаетесь, когда ж я вам помогу, вы даже спасибо не скажете». Обомлела она, услыхав такое, а потом поняла, что значится – спасибо сказывать за помощь. Тут же бегом в церкву побёгла, свечки самые что ни на есть дорогущие поставила и молитву благодарную Богу прочитала. Голос тот, говорила, то ли мужской, то ли женский – непонятно. Батюшке в церкви нашему про то порассказала она потом, он ей говорит, что де не сам Господь к ней приходил, а ангела свово послал, оттова и голос такой она слыхала – ангельский. Люди-то ей не верят, мол, помстилось тебе, казачка. Помстилось-не помстилось, божится, что взаправду это было, а вот муж-то её, как ни плох был, а выздоровел. И по сей день здравствует, в отступ со всеми не пошёл, как он ранение сильное перенёс.
В начале декабря сводный отряд повстанцев покинул Тополинский посёлок и двинулся вниз по реке. Василий Серов перед этим распорядился выделить казачке – Тамаре Шаминой – немного продуктов питания из имевшихся у них запасов, а также дал ей небольшую сумму денег.
У него из головы не выходило то, о чём рассказала ему эта женщина: с её слов следовало, что молитва обращения к Богу должна исходить из глубины души молящегося человека. Сам он в Бога не верил, конечно не был и таким ярым атеистом. Нередко задумывался, а возможно и есть чего-то такое, во всём этом то, до чего не дошла ещё шагнувшая вперёд наука. Ведь такое выражение: «ангельский голосок» он слышал и раньше. Видимо на протяжении многих веков некоторые люди слышали голос ангела, которого посылал Бог передать какую-либо нужную, необходимую весть, в данном случае, о чём рассказала знахарка – напоминание. А иначе откуда появилось такое у людей странное выражение.
– Пришедшие к власти в России люди объявили веру мракобесием, опиумом для народа, – раздумывал он, медленно ехавший на коне в кругу своих солдат. – Интересно получается, значит наши далёкие предки принесли из Византии на Русь опиум? А не является ли опиумом та пропаганда, которую проводили в народе новоиспечённые правители. Под воздействием этого опиума, проводимой агитации, они стравили людей как бойцовских собак. Он слышал, что у азиатов одной из забав были поединки, устраиваемые между собаками. Когда собравшиеся зрители с вожделением глазели на эти зрелища – кровавую драку разъярённых собак. Так и у них произошло: белые воевали с красными. И он сам после прошедшей революции поддался этой агитации, стал воевать на стороне большевиков, которые сулили народу хорошую счастливую жизнь после победы. Но, вот что удивительно было для него здесь, у уральских казаков не удалось стравить людей, разъединив их на бедных и богатых, как получилось сделать это повсеместно. Он посмотрел на ехавших невдалеке на конях бравых уральских казаков.
Перед его глазами, думая обо всём этом, возникал православный крест над Россией, который напоминал о тяжком грехе, содеянном людьми и за который падёт на них божья кара. Так и произошло: по всей огромной стране разразилась кровопролитная, братоубийственная война, унёсшая жизни множества народа.
Новые правители в стране, которую издавна называли Святая Русь, а столицу её Москву – Третий Рим, расстреляли помазанника Божьего царя, его жену и всех его детей. Эти дорвавшиеся до власти правители объясняли это тем, мол, всех Романовых надо было уничтожить под корень, чтобы в будущем никто из них не помышлял воссесть на российский престол. Думают о будущем, даже сын царя – молодой паренёк, который символично являлся Верховным атаманом всех казачьих войск Российской империи, по слухам болезненный, представлял для них угрозу. Как же, его, наследника Российского престола, ну никак нельзя было им оставлять живым.
Сидя в седле, Василий смотрел на своих солдат и примкнувших к нему казаков. Он думал о предстоящем штурме города Гурьева. Удастся ли им захватить город, или их ожидает такая же участь, как и при штурме Калмыковского посёлка? Правда, теперь они имеют достаточное количество патронов, которых ранее было у них мало, в результате чего не удалось захватить посёлок и воспользоваться находящимся там оружейным складом. А Гурьев им нужно захватить непременно, и захватить любой ценой. В этом городе они создали бы устойчивую базу, центр для разворачивания повсеместно масштабного восстания. В противном случае их дальнейшие действия были бы не ясны: куда именно поведёт затем своих вооружённых людей он не знал?
К вечеру двигавшаяся колонна повстанцев подошла к Яманхалинскому посёлку, где решено было сделать ночёвку. Этот посёлок, как и Тополинский, в котором они были, и Кармановский, и Баксаевский, которые они прошли, был малолюден. Как объяснил Серову Киселёв, очень много людей умерло у них от свирепствовавшего тифа, а также были большие людские потери в прошедшей на их земле войне.
Василий Серов и его ближайшие помощники встали на постой в добротном доме, который отличался от других домов, стоявших рядом, и он предположил, присмотревшись к нему, что хозяин его – по всему человек не из бедных, справный казак, как говорят о таких. В сенях дома, когда они вошли, их встретила пожилая женщина, и Василий сказал ей:
– У тебя, хозяюшка, решили мы переночевать.
Осмотрев вошедших изучающим взглядом, женщина ответила:
– Я что, места хватат, ночуйте, коль пришли.
– Мы повечерием сейчас, а спать уляжемся вот тут, на полу, шинели постелем, – он указал ей на пол в прихожей комнате.
– Вечерийте, проходьте сюды, – она открыла дверь на кухню и, войдя, сказала ему, вошедшему следом:
– Не обессудьте, токма у мине окромя чаю травяного да малости рыбы варёной ничаво нетути на стол постановить.
– Да ты, хозяюшка, не беспокойся счёт этого. Есть у нас, чем повечерить. А чего так тихо у тебя в дому, ты что, одна живёшь? – спросил у неё Василий, посмотрев на зашедших на кухню офицеров, которые стали выкладывать на стол из вещевых мешков нехитрую снедь.
Пелагея Тарабрина, так звали эту женщину, хозяйку дома, стала ему с прискорбью говорить:
– Не одна, с дочкой живу, она счас в горлице. А муж-то у мине, когда уходили казаки в конце войны, погнал скот наш на низ, чтобы сберечи. Но в пути, он рассказывал, его красные нагнали, гдей-то окли Гурьева и скот-то весь отобрали у няо. Пустым он домой пошёл, тифом занемог при етим. А как до дому-то дошёл, вскорости и помер от тифу.
– А кроме дочери у тебя детей нет? – поинтересовался Василий, узнав о смерти мужа казачки.
– Были дети, три сына у нас было. Старшой ещё в Германскую погиб, а двое других погибли уже здесь, на войне, что у нас приключилася.
Вот, как оно вышло, – подумал Василий, – метил к богатому казаку на постой определиться, а попал к вдовой бедной казачке. За прошедшие годы он порядком насмотрелся на плачевную тяжёлую жизнь простого народа. Но эта казачка, живущая с оставшейся у неё единственной из семьи дочерью, почему-то как-то по-особому задела его душу.
Видя, что дров в избе маловато, трое помощников Серова пошли раздобыть их, а оставшийся – офицер Долматов – заметил ему:
– Василий, насчёт харчей у нас дело обстоит плоховато. Ежли в Гурьеве мы не разживёмся с этим, то все на голодном пайке окажемся.
Василий знал о малых, остававшихся у них, запасах продовольствия, и, конечно, восполнить их можно было только в Гурьеве. Здесь же, в посёлках, рассчитывать кроме незначительного количества рыбы было не на что. Оставалось только в случае крайней нужды то, что они один раз уже предприняли – пострелять в степи немного пасущихся баранов у киргиз. Он знал, что в это непростое тяжёлое время скота у населения было очень мало. И в этом случае, проведи они такой воровской набег, люди обрекались бы на голод. Вот как оно получается, думал он, ведя борьбу с несправедливой, погрязшей в коррупции, антинародной властью, они сами порой вынуждены наносить вред простому народу.
Его размышления прервал пришедший Феофан Киселёв.
– Василий, я своих казаков разместил по посёлку. Один дом, гляжу, совсем без хозяев, пустой стоит. Ну в ем со своими друганами поселился. Печь цела ишо, послал в лесок дров заготовить. Гребостно, холодновато в дому, растопим печь, и все дела. А надолго ль здесь мы пребывать остановились? – спросил он у него.
– Надолго говоришь? Да нет, через сутки дальше пойдём, – посмотрев на хозяйку дома, которая подбрасывала в печь дрова, ответил Василий.
Спустя сутки повстанцы покинули свои временные жилища, вышли из посёлка и тронулись намеченным маршрутом вниз по реке. Гарцуя на своих конях, казаки Есырев и Раннев, думая о возможной близкой встрече со своими домочадцами, задорно затянули песню.
При бережку, при лужку,
При счастливой доле,
При станичном табуне
Конь гулял на воле.
Эту песню подхватили затем все казаки, ехавшие рядом.
Гуляй, гуляй, серый конь,
Пока твоя воля,
Вот поймают, зауздают
Шёлковой уздою.
Вот поймал казак коня,
Зауздал уздою,
Вдарил шпоры по бока,
Конь летел стрелою.
Ты бежи, бежи, мой конь,
Бежи, торопися,
Возле милкиного двора
Ты остановися!
– Здорово твои казаки поют, прям-таки душу вынают, – сказал, улыбнувшись, Серов Киселёву, подъехав к нему и прислушиваясь к песне, которая, как порывистый ветер, разносилась по берегам закованной в это время в ледяной панцирь реки.
Конь остановился,
Вдарил копытами,
Чтобы вышла красна девица
С тёмными глазами.
Песня эта не нашинская, с Дона к нам попала, – сказал Киселёв Серову. – Пондравилась эта песня донских казаков нашим, вишь, как баско распевают.
Оба они, как и вся двигавшаяся колонна, слушали весёлую мелодичную песню.
А наутро рано
Вся станица знала,
Как казачка казака крепко обнимала.
Глава десятая
Приближение повстанцев к Гурьеву. Подготовка местных властей к отражению ожидаемого штурма.
К двигавшемуся отряду повстанцев стали присоединяться жители посёлков. Они следовали за ними кто на телегах, на которых не было пустого места от плотно рассевшихся людей, а большая часть шла пешком.
Ехавший среди казаков бравый бородатый лихой с виду казак Лифанов, приостановив коня, окинув долгим взглядом двигавшуюся за ними людскую молчаливую колонну людей, сказал ехавшему рядом Ранневу:
– Георгий, глядаю я на них, посёлошных, и пред глазами друго встаёт: как шли мы из Гурьева на Марышлак далёкий в зиму. Сколь вот тады в пути народу нашего сгинуло.
– Да, жуть страшенная тады в пути у нас приключилася, вспоминать даже про то душу холонит, – ответил с грустью Раннев и затем добавил:
– На сей раз как всё обернётся – неведомо. Слух был, что в Гурьев из Астрахани завезли муку. Вот и тронулся люд за нами, надежду питают, ежли удача нам выпанет, возьмём Гурьев, то им что да и перепанет.
В это время страна переживала тяжёлый топливный (как и многое другое) кризис. Совет Труда и Обороны, возглавляемый В.И. Лениным, ещё в январе 1920 года принял решение о восстановлении нефтяной промышленности Урало-Эмбинского района. И, несмотря на все трудности, учитывая стратегическое значение нефтяной промышленности и условия жизни рабочих-нефтяников, выделялось всё необходимое, вплоть до витаминов от цинги. В 1921 году в Гурьев из Астрахани была доставлена баржа с 20 тысячами пудов белой муки. Эта новость моментально облетела повсюду по всему Уралу.
В это время, в наступившую зиму, люди, конечно, не испытывали тех ужасов голода, которые были у них в зиму прошедшую. Всё-таки у казаков были теперь сети, которые они худо-бедно чинили имевшейся у них в небольшом количестве пряжи. Также и за прошедшее лето они сделали для себя кое-какие запасы. К примеру, хорошо растущих в здешних степных краях тыкв, которые почитались у них вторым хлебом. Но кроме этого, рыбы и небольших сделанных запасов овощей ничего не было – ни хлеба, ни мяса, не говоря уже о чём другом. Зима только начиналась, и каждый, вспоминая прошедшую, тревожился – не приведи, Господь, повториться тому, что мы испытали.
Казаки в посёлках в своём большинстве особо не имели желания присоединяться к повстанцам. Памятуя о неудачном весеннем восстании и последующих вслед за этим арестах по всему уезду. Арестовывали тогда даже тех людей, которые имели к восстанию хотя бы косвенное отношение. Лишь немногое число казаков из посёлков присоединилось к двигавшимся на Гурьев отрядам.
Пройдя мимо Сорочинского посёлка, Киселёв посоветовал Серову отправить в следующий на их пути Редутский посёлок небольшую конную группу казаков с целью оповестить там жителей о приёме на ночлег большого количества народа: и их отрядов, а также следующих за ними людей. В этом посёлке они решили дать отдых своим воинам перед решающим этапом их похода – штурмом города Гурьева. Который, по всему, будет нелёгким ввиду того, что враг уже основательно подготовился к отражению их атаки. Они издалека видели одиночных конных разведчиков, следивших за их передвижением. 1;
К Редутскому посёлку подошли уже в глубоких сумерках. Сквозь покрывшие небо ветвистые, синеватые облака пробивался на покрытую тонким слоем снега землю лунный свет. В погрузившемся, было, в ночь посёлке стал отовсюду раздаваться скрип телег, ржание коней и всевозможный шум, сопутствующий размещению на ночлег большого количества вошедших в посёлок людей. Избы стали заполняться людьми, а часть из них устраивалась во дворах, в имеющиеся там подсобные помещения.
Раннев предложил своим товарищам разместиться на ночлег у Василия Болдырева – своего знакомого, с которым служил в одном полку во время минувшей Германской войны. Василий – темнолицый, с чёрной кудрявой бородой казак, по обличью сильно походивший на татарина – радушно встретил своего однополчанина. Когда все пришедшие к нему на ночлег казаки (десять человек), немного перекусив, разместились на полу спать, он с Георгием на кухне при свете горевшей свечи повёл разговор.
– На Гурьев подались? – тихим голосом, чтобы не побеспокоить спящих казаков, спросил Василий. – Слыхивал, у нас вести по степи, знамо дело, шибко разносятся, что Калмыково вы штурмовать целились, и оказия у вас с энтим вышла. А как думашь, Гурьев взять вам удастся ли? – Василий посмотрел на Георгия, ожидая, что он ответит и, видя, что его однополчанин задумался, сказал:
– Люди видели, что по степи конные разведчики рыскают, доглядают за вами. Готовы, поди, в Гурьеве вояки ихины к вашему походу.
– Как тебе сказать, казак, что я думаю о том – возьмём ли мы Гурьев? – минуту спустя сухо ответил Раннев. – Гадать покедова не буду – как оно там в деле скажется. Разведчики рыщут, говоришь. А хыть бы и доглядают, что с того. Такова люднаго похода не утаишь.
– А помнишь, как на Германской мы в разведку хаживали, – перевёл Георгий разговор на другое. – Разно случалось у нас на той войне. Один случай мне запомнился, когда мы немецкого важного ахфицера застрелили.
– Помню, Георгий, случай тот. Нас тады четверых в разведку послали, – оживлённо, припоминая в деталях тот случай, стал рассказывать Василий, – чтоб, значится, мы «языка» изловили. Старшой средь нас был Василий Шапошников – тёзка мой из Зелёновского. Скрытно подъехали мы по леску, спешились затем и Шапошников, оставил одного из нас лошадей стеречи. Мы поползли потом втроём по траве и средь кустов залегли – наблюдать за всем стали. Потом видим – машина подъехала, из неё немчура вышла, и на бугорок все взошли. Один из них, видать по всему важный был у них начальник, генерал там али кто. В биноклю стал смотреть и чтой-то писать на бумаге. Тут Шапошников нам и шепчет: «Кажный возьмём на мушку однаго и залпанём». Так мы и сделали. Этот, главный из них, сразу наповал сражён был, Шапошников убил, второй тож был убит, а ещё двое, они сзаду тех стояли, драпанули… Забрали мы парфель с даку;ментами у этого убитого ихнего начальника и бегом к лошадям. Языка не взяли, но даку;менты важные, потом мы прознали, в штаб тады доставили 2;.
Долго сидели они, вспоминая разные случаи, бывавшие у них на службе. Рассказал Раннев своему товарищу, как они недалеко от посёлка Тополинского в Урале достали ящики с патронами и о том, какой нелепой смертью погиб казак этого посёлка Пастухов.
– Как фамилия казака, говоришь? Пастухов? – заинтересованно спросил Василий.
– Да, Пастухов, Осип. А что, знал ты его?
– Знавал я его, Михалыча, вот как оно вышло с нём. Времячко нынче худое настало, эт посля революции в Рассее. Сколь вот смертей на земле, эт же надо, – сочувственно-сожалеича сказал Василий по поводу смерти знакомого ему казака. – Сколь ещё смертей у нас будет?
– Я вот брата свово, Сергея, потерял, – спустя минуту, помолчав, стал с грустью говорить он Георгию. Весной казаки наши тож на Гурьев пошли скопом – кто конно, кто пешим, ну и брат мой ушёл с ими. Потом слух до нас дошёл, что он якобы в бою погиб, гдей-то околь Гурьева. Ну а апосля узнали – не погиб он в бою том, а потом арестован был. И в Уральским, кто арестован был по энтому делу, всех туды для суда этапировали, в тюрьме от голоду умер.
Они посидели молча какое-то время, прислушиваясь к доносившемуся из прихожей комнаты тихому храпу спящих казаков, и затем Василий спросил:
– Говоришь, в Урале ящики с патронами сыскали. Эт в каком месте?
– Недалеча от Тополинского, с версту где-то, ниже по течению.
– И сколь вот ящиков было?
– Двадцать пять ящиков чижолых, в кошму завёрнуты были.
– Двадцать пять ящиков нашли. Казак Чернояров, знакомый мой, кады из отступа до дому возвертался, у меня перночевал и по секрету сказывал, что де и в другом месте казаки тож схрон сделали в Урале, ночью ужо. Помнится, он говорил гдей-то недалеча от перваго схрона, в ста вроде как саженях ниже по течению. Там поболе ящиков с патронами потопили. Если что, пущай абрашкой;; там казаки дно хорошенько прощупают.
Георгий, узнав о том, что казаки при отступлении сделали в реке второй схрон, в недалёкой стороне от первого, где они удачно провели поиск, подумал: «Почему же ни Пастухов, с ним-то вроде понятно, ни Калягин не сказали им об этом?» Предположить, что это было уже ночью, и их не было на берегу по какой-то причине? Но гадать не стал, что там и как, в данное время было уже поздно предпринимать поиски, да и опасно было отправлять для этой цели группу казаков. Было неизвестно о противнике, находившемся у них в тылу, и этому посланному поисковому отряду могла грозить гибель.
На следующий день ближе к вечеру отряды повстанцев покинули Редутский посёлок и двинулись прежним намеченным маршрутом в сторону Гурьева. За ними последовали и жители посёлков в надежде раздобыть муку. Серов решил тронуться с отрядом вечером с тем расчётом, чтобы отдохнувшие солдаты и казаки подошли к Гурьеву по тёмному времени в раннее утро.
Когда подходили к посёлку Кандауровскому, к отряду казаков подошёл житель этого посёлка и сказал, что ему нужно видеть старшего из них.
– Азарьич, до тебя человек, – крикнул Киселёву один из ехавших впереди казаков.
Подъехав к ним, Киселёв остановил коня и посмотрел на человека, который желал его видеть.
Бородатый в чёрной папахе старик, подойдя близко к нему, положив руку на гриву коня, стал ему говорить:
– Ты старшой средь казаков? Дело есть у меня к тебе. Весной ещё, когда казаки на Гурьев пошли, наших-то, кандауровских, председатель сельсовета в пути нагнал и назад развернул. Мол, мало веры в успех этого восстания, и ружья приказал схоронить. Могёт так статься, что в будущем ружья могут сгодиться. То место, где ружья схоронены, я могу вам показать.
Выслушав его, Киселёв послал на поиски группу казаков, предварительно сказав об этом Серову. Невдалеке от посёлка посланные казаки нашли в гуще леса спрятанные ружья, которые были аккуратно завёрнуты в кошму и присыпаны землёй. Эти ружья раздали примкнувшим к их отрядам казакам, жителям посёлков, так как некоторые из них не имели их.
Василий Кораблёв, видя проходившие мимо их посёлка конные отряды, сказал жене:
– На Гурьев идут, чем всё это ныне свершится – неизвестно. Одно только ясно: загибнет много людей… Хорошо, что сын наш Сергей далеча от всего этого.
И поняла теперь Клавдия, что не напрасны были опасения мужа насчёт сына. И правильно они решили написать в письме ему, чтобы не торопился ехать домой, а проживал бы пока в далёкой Польше.
________________________________________
Разведка постоянно докладывала в Гурьев о движении отрядов повстанцев. Вечером 15 декабря в Гурьевском укоме РКП (б) состоялось экстренное совещание. По докладу секретаря уездного комитета партии Клопова было решено создать штаб обороны города в составе председателя уездного исполкома Вертузаева, военного комиссара Хлопотунова, руководителя ЧК Кубасова. Штаб обороны ввёл в городе осадное положение, командование обороной было возложено на командира 34-го батальона ВЧК Ю.М Банковского. Ему подчинили роту особого назначения, милицию, а также под ружьё встали работники хозчасти, штабники, связисты и даже музыканты.
На совещании утвердили общий план обороны: создать внутреннее и наружное кольцо укреплений, 16 декабря с 5 часов утра приступить к устройству баррикад. Все находящиеся за чертой плана склады и учреждения стянуть в обороняемую зону.
Всю ночь шла напряжённая подготовительная работа. На улицах, примыкавших к центру города, возводились баррикады. Коммунисты Гурьева ещё с 10 декабря находились на казарменном положении, а в предыдущее время они довольно активно изучали тактику уличных боёв.
________________________________________
Примечания к десятой главе
1. Из сообщения в Гурьев 13 декабря 1921 года.
«Мы отступили в посёлок Сарайчиковский. Казаки в посёлке Баксаевском. Все дела и декреты остались в Яманхалинском. Не мог забрать с собой за неимением подвод».
Народный судья Ильясов.
К 16 декабря разведка сообщила в Гурьев о том, что противник численностью приблизительно около 800 человек наступает с целью захвата Гурьева. Отряды, идущие на Гурьев, имеют четыре пулемёта, из них два – в рабочем состоянии. Вслед за этими отрядами следует большое число голодающих – число их неизвестно. Противник идёт двумя отрядами: по Самарской стороне – под командованием Киселёва, по Бухарской – под командованием Серова.
Численность людей в отрядах, которые двигались на Гурьев, в разных источниках приводится разная. Например, в воспоминаниях командира добровольческого отряда красных Ягофара Аллоярова приводятся данные, что в отрядах Киселёва и Турина насчитывалось около тысячи человек.
2. Про этот случай, произошедший во время I Мировой войны, рассказал мне в начале 1990-х годов внук Василия Шапошникова – Борис Иванович. В начале 1930-х годов семья его деда переехала на жительство из посёлка Зелёновского в Гурьев.
В 1937 году Василий Васильевич Шапошников особой 3-й УНКВД в числе группы людей был приговорён к расстрелу за критику колхозов.
3. Абрашка – якорёк на бечёвке, которым разыскивают тайно поставленные, запрещённые рыболовные снасти.
Глава одиннадцатая
Попытки захвата Гурьева повстанцами
Отряды, которыми командовал Феофан Киселёв, после небольшой остановки около Кандауровского посёлка, где посланными казаками были найдены в лесу спрятанные винтовки, шли к Гурьеву по Самарской стороне.1;
Василий Серов вёл своих бойцов по Бухарской (азиатской) стороне, для чего они южнее Кандауровкого посёлка перешли, соблюдая осторожность, ведя коней под уздцы, ввиду не совсем ещё хорошо окрепшего льда, на другую сторону реки.
По плану, который они вдвоём наметили, бойцы Серова должны были ворваться в город с южной стороны по деревянному на плашкоутах мосту. Феофан подробно объяснил Серову дальнейший маршрут движения его бойцов, но для надёжности выделил ему одного казака – проводника из местных жителей.
Приближаясь к городу в раннее утро, Феофан, напрягая зрение, вглядываясь, примечал видневшуюся на окраине Успенскую церковь, а вдали – купола Никольского собора. При этом у него радостно-возбуждённо билось сердце: впереди был его родной город, в котором прошли многие годы его кипучей жизни.
Но в то же время он думал о том, что в городе большевики по всему хорошо, основательно подготовились к обороне. Времени для этого у них было предостаточно: разведка из города всё время следования их отрядов вела издалека наблюдения. Не получился бы и в этот раз у них провал, как это произошло при штурме Калмыковского посёлка. Но, думая об этом, он старался отбрасывать прочь эти тревожившие его мысли.
Он смотрел на своих товарищей – Есырева и Раннева, на их сияющие радостные лица, которые, как и он, вглядывались в очертания открывающейся впереди панорамы родного города.
– Ну что, казаки, пред нами Гурьев. Год с лихвой дома мы не были. Даст Бог, удача нам будет, родных своих увидим, – весело-подбадривающе сказал он своим товарищам, в душе всё же надеясь на боевую удачу.
Подойдя к степной речушке, неширокому ерику, который протекал недалеко от города, казаки не спеша перешли его по льду. После этого вся конная масса дружно преодолела земляной вал, опоясывающий город, и стремительно, пришпорив коней, понеслась вперёд.
Быстро достигнув окраины, казаки устремились, было, по одной из улиц в город. Но тут же наткнулись на опасную преграду: послышались частые в их сторону выстрелы. Это было созданное защитниками города наружное кольцо обороны. Казаки тут же остановили коней и произвели по врагу дружный ответный залп. Но одновременно с их залпом по ним злобно застрекотал пулемёт. Поняв, что в этом месте им будет очень затруднительно ворваться в город, Феофан громко прокричал: «Назад, казаки, уходим отсель».
Казаки, быстро развернув коней, покинули злополучную улицу.
При этой их неудачной атаке Феофан расслышал, что кроме пулемётной стрельбы со стороны устроенной на улице баррикады была слышна непродолжительная пулемётная очередь откуда-то издалека, и по звуку – вроде с высоты. Посмотрев на Успенскую церковь, он понял, откуда именно стреляли: на церковной колокольне их враги установили пулемёт, на фоне красноватых кирпичных стен хорошо были различимы солдаты пулемётного расчёта. Они сделали только одну короткую очередь, видимо, лишь для острастки, понимая, что с такого расстояния трудно нанести нападавшим урон, тем более видя, что казаки, прервав атаку, быстро покинули улицу.
Два казака во время этой предпринятой атаки были убиты, и Феофан распорядился отвезти их за земляной вал, чтобы потом предать земле. С печальной грустью он смотрел на лежавших на земле убитых казаков и на их коней, которые понуро стояли возле них, как бы понимая, что прощаются со своими хозяевами, боевыми товарищами.
Эта неудачная попытка ворваться в город, при которой пролилась первая кровь, подхлестнула буйный нрав Киселёва. Не теряя времени, он повёл казаков вдоль окраины города в западном направлении, предполагая, что не везде их враги сделали хорошую, непробиваемую оборону по всей окраине города. Ведь, возможно, где есть и слабые места у них в обороне. Размышляя об этом, Феофан также думал о том, как сейчас дела у Серова, который по времени, видимо, тоже вскоре уже должен был подойти к городу с южной стороны.
Казаки проскакали с версту, и он решил повторить наскок на одной из показавшейся впереди улице, предположив, что в этом месте им повезёт, и они сумеют прорвать оборону и ворваться в город.
Заскочив с ходу на улицу, казаки, не теряя стремительного темпа, рванули вперёд. Когда защитники города произвели по ним слабый, недружный залп из ружей, они не стали останавливать коней, чтобы произвести ответный залп, как это было сделано ими в первый раз, а, вынув по команде Киселёва из ножен своё привычное оружие – шашки, понеслись на врага. При этой атаке несколько казаков громко, лихо засвистели.
Увидев, что противник, бросив свою позицию, пустился по улице наутёк, казаки устремились за ними, и Феофан увидел, как вырвавшийся вперёд его товарищ Раннев быстро настиг бегущего позади всех солдата и, взмахнув шашкой, рубанул его на скаку.
При этом убегающий солдат, поняв, что ему не удастся спастись бегством, в последний момент остановился и, пригнувшись, обхватил в страхе голову обеими руками. Феофан, не замедляя бега своего коня, лишь мельком скользнул взглядом на лежавшее на земле в крови тело убитого солдата.
Он давно уже не испытывал никакой жалости к врагам, которые, вторгнувшись на его родину, перевернули всю их жизнь наизнанку. Не делил он их на командиров и на простых рядовых солдат, все они были для него врагами их народа. Взглянув на убитого солдата, он вспомнил двух убитых при первой атаке казаков, которых они оставили на земле, и рядом с ними молча остались стоять их кони.
В этом месте выставленный пост наружного кольца обороны защитников города был слабее, солдат было меньше, а главное – у них не было пулемёта, который мог бы нанести казакам ощутимый урон. Предполагалось, что главную атаку, чтобы ворваться в город, повстанцы предпримут, что первоначально и произошло, с северной стороны по ходу своего следования к Гурьеву.
Некоторые солдаты, убегая, стали бросать винтовки. Понимая, что бегством им не спастись от стремительно скачущей за ними смертью, они проворно стали забегать во дворы, где поспешно старались прятаться в сараях и в дворовых постройках.
В дома из них никто не пытался попасть: люди в это время, когда рядом с их жилищами стала слышна стрельба, зная из слухов, что город будут штурмовать идущие сюда казаки, наглухо закрыли двери. Да и не надёжными были бы эти укрытия, что понимали солдаты, многие жители были казаки и в любом случае могли выдать их врагам.
Феофан увидел, как один из казаков шашкой зарубил солдата, который, убегая, попытался перелезть через забор. Вскоре прогремел выстрел, это скачущий впереди, слева от остальных, казак на мгновение приостановил коня, быстро снял с плеча винтовку и, прицелившись, выстрелил по замешкавшемуся в поисках укрытия во дворе солдату.
Рыскать по дворам, чтобы искать панически разбежавшихся солдат, казаки по приказу своего командира не стали. Феофан Киселёв был приподнято возбуждён тем, что им удалось, хотя и со второй попытки, ворваться в город. Теперь надо было думать о дальнейшем, а поисками разбежавшихся солдат, сейчас это было не главное, заняться потом – дойдёт очередь и до них. Впереди предстояла жаркая упорная схватка. Их враг, по всему видимо, неплохо продумал свою оборону в городе, и обольщаться по поводу удачно проведённой атаки было рано.
Прежде чем повести казаков к центру города, предполагая, что именно там, где в добротных двухэтажных домах разместились различные учреждения новой власти, была устроена ими главная оборона, Феофан распорядился подвести пулемёт. Один пулемёт в это время находился на конной телеге за городским валом под присмотром нескольких, назначенных для этого, казаков, а второй – в отряде Василия Серова.
За городским валом находились все жители посёлков, которые пошли в Гурьев за казаками с целью поживиться мукой, по слухам, которую завезли туда в большом количестве. Если же муки в городе не окажется, говорили также, что поступившая мука якобы была отправлена не нефтепромыслы, то в этом случае можно будет разжиться продуктами, имеющимися на продовольственных складах, что обещали им командиры повстанцев.
Когда подвезли на телеге пулемёт, Феофан сразу повёл казаков к центру города. Предварительно он разбил всех казаков на три отряда, каждый из которых двинулся по улице, которую он указал. Один отряд он повёл сам, а в двух других старшими назначил Раннева и Есырева, которым как коренным гурьевчанам, не надо было подробно растолковывать маршрут их следования.
Ведя свой отряд казаков по намеченной им улице, Феофан увидел вдали убегающих солдат. Это были те, кто, узнав, что казаки ворвались в город и из опасения попасть в окружение, бросили свои позиции обороны и спешно устремились к центру города.
– Топают резво, голубчики, яко кони! – громко, с весёлой усмешкой сказал один из казаков.
– Да, ходко бегут солдатушки, – подчёркнуто сухо проговорил Феофан по поводу сказанного. – Но нам, казаки, в расслабуху вдаваться счас неча.
Направление, куда бежали солдаты, лишний раз доказывало его предположение о том, что именно в центре города находится главное укрепление обороны их врагов. Но где именно закрепились они, центральная часть города несколько растянута вдоль Урала? Решил не гадать, вот подойдём и увидим.
Свой отряд казаков он вывел затем на Туркестанскую улицу,2; которая выходила прямо в центр Базарной площади.3; Его дом находился в непосредственной близости от этой площади, на Стрелецкой улице,4; которая проходила по западной стороне площади.
Подъехав по улице к своему дому, Феофан остановил коня. У него было сильное, непреодолимое желание зайти в дом, узнать – там ли сейчас его жена. Но он преодолел накатившие на него чувства при виде родного дома, в котором давно не был, понимая, что сейчас это не ко времени.
Ехавший впереди отряда, затем, после небольшой остановки возле дома, он первым выехал на площадь и, оглядев быстро её, тут же остановил казаков, сказав, чтобы все они пока оставались на улице. На южной стороне площади, где находилась православная часовня,5; он увидел устроенную защитниками города длинную баррикаду, которая, загибаясь, перекрывала улицу,6; выходившую на площадь с восточной стороны.
В это время к нему подскакал казак, посланный Ранневым. Два отряда казаков, ведомые Ранневым и Есыревым, продвигаясь к центру города по параллельным улицам, со стороны которых Феофан слышал непродолжительную ружейную стрельбу, вышли затем, как было условлено, на Базарную площадь по Кубанской улице.7; На этой улице, на северной стороне площади, находилось единственное в Гурьеве трёхэтажное здание.8; Казаки, не выезжая на площадь, остановились на улице, ожидая приказа к дальнейшим действиям.
Феофан с посланным за ним казаком, быстро преодолев небольшое расстояние, доскакали до Кубанской улицы, перед этим он приказал своим казакам находиться пока всем здесь, на улице, укрываясь от могущих быть выстрелов со стороны баррикад.
– Азарьевич, – стал говорить Георгий Раннев подъехавшему Киселёву, – мы как подошли сюды, к площади, как уговорено было, глянь, а в конце её баррикады устроены. Засели цепко большаки, нас споджидают. Ну, мы тут остановились, и я гонца к тебе послал, увидев, что вы тоже подошли… Да, пока шли мы к площади, два раза перестрелка была у нас с большаками. Задержать нас хотели, но опосля нашей стрельбы драпанули… Что теперича предпримем?
Феофан с Ранневым и Есыревым стали внимательно смотреть из-за угла крайнего по улице дома на площадь и на устроенные против них баррикады, прикидывая возможность проведения лобовой конной атаки.
– Да, шибко трудновато придётся нам. Шашками тут особливо-то не помахашь проть засевших этих чертей, – нервно-озабоченно сказал Феофан своим товарищам, глядя на расстояние площади, которое им нужно будет преодолеть под огнём засевшего за баррикады противника.
Есырев и Раннев понимали трудности проведения атаки на хорошо устроенные их врагами баррикады. Понимали, что в этот раз малой кровью дело не обойдётся.
– Вот что, казаки, – подумав, посмотрев на похмуревшие бородатые лица товарищей, твёрдо проговорил Киселёв. – Я на углу улицы, где со своими остановился, пулемёт постановлю, и когда вы услышите очередь – это сигнал к атаке. Тады, не мешкая, все враз – я со своими казаками и вы все – рванём на врага.
В это время со стороны Урала послышались частые винтовочные выстрелы, и Феофан понял, что Серов со своими бойцами ворвался в город с южной стороны по деревянному мосту.
– Ну, я пошёл, ждите пулемётного сигнала и смелеича в атаку, – подбадривающе сказал Феофан товарищам и, уже уходя, добавил: «Близко подскакивать не будем и по моему сигналу, я выстрел сделаю, все залп из ружей сделаем, а там поглядим… – он не договорил, понимая, что трудно сейчас предугадать, к чему приведёт эта их атака.
Сделав эти распоряжения, Феофан быстро, стараясь прижиматься к домам, вернулся на улицу, где его ждали казаки. Вернувшись, он приказал подкатить пулемёт к крайнему углу забора своего дома, откуда хорошо просматривалась площадь и баррикады.
В озлоблении, охватившем его, он подумал о том, что вот ведь как в жизни в итоге всё вышло: мог ли он когда раньше даже предположить, что придётся вести бой со своими заклятыми врагами, можно сказать, почти рядом с порогом своего родного дома.
В это время он расслышал кроме частой ружейной стрельбы со стороны Урала гулкие пулемётные очереди, и затем всё затихло. Из этого он сделал предположение, что атака, предпринятая Серовым, захлебнулась. Пожалев, что получилось не согласованно, и что нужно было провести сразу две атаки одновременно, Серову и его казакам, он решил дальше уже не откладывать, а начинать бой.
– Как махну рукой, очередь пульните. Поверх баррикад цельтесь, чтобыть башки подырявить краснюкам, – сказал он двум казакам, приставленным к пулемёту.
– Казаки, приготовьтесь! – громко, повернувшись слегка в седле, обратился он затем к казакам отряда, – в атаку ходко сейчас за мной рванём, а как только я стрельну, тут же все залп дадите по врагу.
После этого Феофан перекрестился и махнул рукой пулемётчикам. Когда застрекотал пулемёт, он, выждав короткое время, когда выскочат на площадь казаки, находящиеся на Кубанской улице, крикнул:
– Вперёд теперича, казаки!!!
Тут же все вслед за ним быстро покинули улицу и, растянувшись на площади лавой с вышедшими с соседней улицы казаками, понеслись стремительно на баррикады. В эти короткие, стремительно пролетающие секунды, Феофан не думал о том, что может погибнуть, что сразит его вражеская коварная пуля, и он так и не увидит после разлуки свою жену, которая, возможно, находится сейчас совсем рядом. Мысли его были о том, чем завершится эта их лихая атака.
Со стороны баррикад, когда на площади показались казаки, сразу выстрелов не последовало, засевшие за ними защитники города старались поближе подпустить скачущих всадников. Понимая это, Феофан, проскакав по площади лишь небольшое расстояние, злобно глядя на ощетинившиеся против них баррикады, не теряя лишней секунды, приостановил коня и произвёл выстрел. Тут же все казаки, вся их скачущая конная лава, сделали дружный ружейный залп, стараясь стрелять по верху баррикад, чтобы нанести врагу как можно больший урон.
После этого их залпа со стороны баррикад началась по ним частая ружейная стрельба, и почти сразу же среди общего грохота заработал пулемёт. Казаки, удерживая своих встревоженных коней, открыли сильную беспорядочную стрельбу по баррикадам. Феофан, сделав очередной выстрел, увидел, как один из находившихся невдалеке от него казаков выронил из рук винтовку и запрокинулся в седле на бок, только ноги в стременах удерживали его от падения с коня. Было ясно, что казак получил смертельное пулевое ранение.
Понимая, что эта их атака не будет иметь успех, чтобы избежать больших напрасных потерь, Феофан отдал команду на отход. Все казаки, огрызаясь отдельными выстрелами, быстро покинули площадь. В этот раз они все заехали на Туркестанскую улицу, на углу которой находился пулемёт.
В этой атаке было убито несколько казаков, а также несколько было ранено. Убитых казаков, которых кони при общем отходе вывезли с площади, Феофан распорядился уложить на телегу, на которой к месту боя подвезли пулемёт.
Посмотрев с грустью на убитых, он хорошо понимал, что это по всему далеко не последние павшие у них в этом штурме города. Быстро спешившись, он зашёл через калитку во двор своего дома и, открыв ворота, завёл коня, перед этим сказав казакам, чтобы во двор завели, ведя за уздцы, коней с ранеными.
Увидев въехавшего во двор Есырева, он подошёл к нему.
– Антон, раненых покудова у меня в дому поместим. Василию Серову надоть сказать, чтобыть дохтора свово послал, раны у них осмотрел.
Сказав это, он подошёл к дверям своего дома. У него были сомнения в том, что жена сейчас в это тревожное опасное время находится в доме. Дверь, оказалось, была закрыта, и он сильно постучал, при этом громко проговорил:
– Анна, это я, Феофан, не бойсь, открой!
Но никто не откликнулся, и он решил постучать в окно. Подойдя к окну, выходившему во двор, он постучал по стеклу и громко повторил:
– Анна, это я, муж твой, Феофан!
Вскоре отодвинулась слегка занавеска, и он увидел в окне испуганное лицо жены. Узнав его, она махнула ему рукой, указывая на дверь.
Когда Анна открыла дверь, казаки помогли раненым, их было четверо, слезть с коней и, ведя под руку, завели в дом, где уложили на постеленные на полу шинели.
Феофан крепко обнял жену.
– А пошто ты здесь? Ушла бы к кому из родственников. Тут рядом бой был, чай слыхала пальбу. Вскорости опять бой будет. Уйти тебе бы отсель надобно.
– Феофан, – взволнованно глядя на него, которого не думала, не ожидала увидеть, стала говорить Анна, – вы как сбёгли из тюрьмы, и апосля того я ничегошеньки о тебе не знала. Где ты, да и жив ли? Люди, кого распрошала, не в одно, разно говорили. Почему здесь, дома, говоришь? Тут такое в городе деялось: солдаты туды-сюды цельные дни шастали, к бою готовились. Люди говорили, будто казаки к Гурьеву идут, штурмовать намерение имеют. Куды, думаю, мне идтить, решила в дому своём быть, на улицу глаз не казать. Что и ты с ними, я не знала, не ведала.
Феофан, выслушав жену, спросил:
– Анна, про сына нашего ничего не слыхала, где он нынче?
– Говорили, что якобы как ушёл он со всеми из Гурьева в январе, до форта он не дошёл. А что там и как? – прознать не удалось.
Феофан спокойно воспринял весть о том, что сын его, Артём, когда ушёл со всеми из Гурьева в январе, не дошёл до форта-Александровского. Замёрз в пути или погиб где от пули – адаевской или красноармейской. Много людей, по слухам, погибло в этом походе, да и вообще в это лютое трагическое время. Не миновала беда и его семью, не обошла стороной: пропал сын, дочь умерла от тифа в середине января прошедшего злополучного года.
– Про отца твово, Азария, говаривали, – посмотрев на задумчивое мрачное лицо мужа, добавила к сказанному Анна, – что отряд он собрал малый из казаков и погромы проть красных чинить стал. А где он сейчас, неведомо, степь большая.
– Анна, уйтить тебе всёжки надобно, хыть бы к родственнице Прасковье, чем чёрт не шутит.
Как будут дальше развиваться события, Феофан не знал, не мог предположить. Решил, что от греха подальше жена его ушла бы из дома подальше.
Феофан Киселёв, проводив жену, которая по его совету ушла к родственникам, жившим в северной части города, увидел подъехавших к ним по улице всадников. Это был Василий Серов с двумя своими помощниками, а также казак, который был направлен к ним в качестве проводника при продвижении к Гурьеву по левобережью.
Серов, услышав стрельбу, понял, что это казаки вступили в бой с защитниками города, по скоротечности стрельбы предположил, что, как и у них, этот бой окончился неудачно. Решил выяснить создавшуюся у казаков обстановку и обсудить с Киселёвым план совместных дальнейших действий. Казак, бывший не раз в Гурьеве, неплохо ориентировавшийся в нём, по звукам стрельбы определил, где именно могут находиться казаки, провёл Серова с помощниками по улице, которая располагалась в стороне от площади, западнее от неё.
Приметив Киселёва на улице в кругу казаков, которые горячо, оживлённо обсуждали после проведённой неудачной атаки свои дальнейшие действия, он остановил коня, спешившись, подошёл к нему. Увидев на телеге, стоявшей невдалеке, убитых, спросил:
– Сколько у вас убило?
– Трое у нас загибли, да окромя того четверых поранило, – ответил Киселёв. – А когда давеча в город мы врывались, двоих потеряли. Ты вот что, Василий, надобно бы дохтура вашего к нам послать, чтобыть раны осмотрел у раненых, меры какия надобны принял. Они в дому, – он показал Серову на свой дом.
Тотчас один из помощников Серова отправился за доктором по маршруту, по которому они прошли к казакам.
Проводив его взглядом, Серов стал рассказывать Киселёву о том, как они вошли в город:
– У нас погибших и раненых нет. Когда к городу мы подошли, на мосту дозор солдат увидели. После стрельбы по ним они враз все разбежались. Мы по мосту в город вошли и сунулись, было, по двум улицам, но видим – улицы эти баррикадами перекрыты, хорошо постарались, ничего не скажешь. Огонь по нам сильный из ружей и пулемётов открыли. Я враз приказал прервать эти атаки. Бойцов своих послал разведать: баррикады устроены на улицах на приличное расстояние, последняя перекрывает улицу, которая к берегу выходит за мечетью. 9; А когда сюда, к вам, проезжали, издали увидел, пойдём, покажу, – они подошли вдвоём к краю забора, и он показал Феофану на западную оконечность площади. – Вон там улица перекрыта на перекрёстке баррикадой.
Серов затем обсудил с Киселёвым план предстоявшей атаки на засевших за баррикадами защитников города. При этом их внимательно слушали обступившие их казаки. Решили провести атаку одновременно: бойцы Серова со стороны реки по двум улицам, выходившим на длинную улицу, которая проходила вдоль берега Урала10;, а казаки Киселёва – на баррикады по трём улицам11; с северной стороны города. Причём эти атаки будут отвлекающими.
Главную же атаку в предстоявшем бою они предпримут в том месте, где на перекрёстке улиц Стрелецкой и Большой12; улица Большая была перекрыта баррикадой, которая защищала с западной стороны участок города, намеченный для обороны её защитниками. Эту главную атаку на врага решили усилить стрельбой их двух пулемётов.
Казаки переместили пулемёт по обходной улице к перекрёстку, где на улице Большой установили его на углу дома, на нужном для поражающей стрельбы расстоянии. Также солдаты Серова установили свой пулемёт на углу крайнего к берегу дома на Стрелецкой улице, на противоположной её стороне от баррикады, перекрывающей улицу Большую.
Люди после стрельбы, раздававшейся в разных частях города, заперлись в своих домах, боясь высунуть нос во двор из-за опасения быть убитыми шальной пулей. Засевшие за баррикадами защитники города с тревогой наблюдали за тем, что было в пределах их видимости, только запах от порохового дыма напоминал о прошедшем недавно бое.
Вооружённые люди: с одной стороны сформированный городской властью отряд, а с другой – повстанцы, которых разделяла баррикада, готовились к бою. Эта зловещая, незримая баррикада в течение всего времени полыхающей в России гражданской войны разделяла народы огромной страны на два противоположных, непримиримых лагеря, каждый из которых упорно воевал за свои цели.
После того, как Серов отправился к своим бойцам, часть казаков продвинулась по Кубанской улице и разбилась на три отряда, каждый из которых занял позицию для атаки по углам улиц. Причём этот манёвр, своё передвижение, казаки не пытались делать скрытно, зная, что атака, которую они предпримут, будет отвлекающей.
Услышав стрельбу, это был сигнал, казаки поняли, что это бойцы Серова ринулись в атаку, и тут же каждый отряд по своей улице устремился на баррикады. Не приближаясь близко, они открыли ружейную стрельбу по засевшим врагам.
В это время бойцы Серова и казаки, заранее спешившись, ждали с нетерпением сигнала к атаке. Услышав ружейную стрельбу и выждав некоторое непродолжительное время, Василий Серов дал команду пулемётному расчёту, который выкатил пулемёт из-за угла дома и открыл сильный огонь по баррикаде. Вслед за этим и казаки выкатили свой пулемёт из-за угла дома и открыли огонь. Вскоре по отданной Серовым команде со стороны реки, по Стрелецкой улице, побежали в атаку на баррикаду солдаты.
Георгий Раннев, как и все, в напряжённом ожидании ждал сигнала к атаке, и когда она последовала, выбежал на улицу и побежал вместе со всеми, стреляя на ходу в сторону перегородившей улицу баррикады. Сделав очередной выстрел, лишь слегка замедлив бег, он с досадой бросил бегущему рядом долговязому чернявому казаку Бакирову:
– Жаль, что бомб у нас нет, а то бы забросали ими этих гадов.
Кипучая злоба обуревала его. Нажимая на курок винтовки, он силился стрелять по верху баррикады, стараясь поразить защитников ненавистной ему власти.
Непрерывная, слаженная стрельба солдат и казаков позволила им добежать до баррикады, и они с остервенением стали её раскидывать, стараясь быстро сделать проходы. При этом часть из них не прекращала стрельбу по врагу, и вскоре всё ближайшее пространство заволокло пороховым дымом. Бойцы, защищавшие баррикаду, стали отступать, отряд нападавших, проникнув по сделанным проходам на защищаемую улицу, пошёл в атаку. Но удалось продвинуться им по этой улице лишь на небольшое расстояние, до здания ВЧК.
Увидев возникшую в ходе боя опасность, командир 34-го стрелкового батальона, расквартированного в городе Гурьеве, Банковский, возглавлявший оборону города, тут же снял часть бойцов с ближайших участков обороны и направил их к месту прорыва. Шквал сильного огня из ружей и пулемёта заставил отряд солдат и казаков отступить, и оборонявшиеся вернулись к оставленной ими баррикаде, лихорадочно начав ликвидировать сделанные в ней проёмы.
В этой жаркой схватке обе стороны понесли потери убитыми и ранеными.
К вечеру повстанцы повторили штурм, на этот раз основательно, по всем улицам, выходившим на баррикады, но и в этот раз безуспешно. Защитники города палили залпами из ружей, а также, не умолкая, строчили их пулемёты, в патронах они не испытывали нужду.
Примечания к 11-й главе
1) Самарская сторона – так местные жители называют правобережную сторону реки Урал, европейскую часть их края.
2) Туркестанская улица – в настоящее время она носит название улица имени Мурата Монкеулы.
3) Базарная площадь – эту площадь в старое время местные жители называли по-разному: Стрелецкая площадь, так как улица под таким названием проходила по западной её стороне; Станичная площадь; Татарский рынок. А также позднее – Митинговая площадь, где летом 1920 года было проведено захоронение первых совдеповцев, расстрелянных казаками на острове Пешном в 1918 году. В конце 1920-х годов на ней был разбит городской парк.
4) Стрелецкая улица – сегодня эта улица носит название академика Бинеша Жарбосынова.
5) Каменная Александро-Невская часовня, входившая в приход Николаевского собора города Гурьева, была построена в 1884 году. Снесена при советской власти в 1930-х годах.
6) Эту улицу, переименованную ныне, жители помнят как улицу Степана Разина. Во время описываемых событий она носила название Астраханская улица. Сейчас это улица Мухамбета Исенова.
7) Кубанская улица – в настоящее время эта улица носит название имени А.С. Пушкина.
8) Это трёхэтажное кирпичное здание принадлежало ранее, до гражданской войны, богатому купцу Шмелёву. Дата постройки этого здания неизвестна. В середине 1950-х за ветхостью оно было снесено.
9) Эта улица в те годы называлась Трудовой, позднее она стала называться Московской, а в наши дни переименована в улицу имени Халела Досмухамедова.
10) В описываемый период эта улица носила название Набережная, затем её переименовали в улицу Серго Орджоникидзе, а в настоящее время она носит имя Айтеке Би.
11) Одна из этих улиц, которая начинается от ресторана «Урал», в то описываемое время называлась Плотовая, в настоящее время это улица имени поэта Тараса Шевченко.
Какое название носила вторая улица, мне узнать не удалось, но после бурных событий 1921 года её называли Боевой. А по прошествии десятилетий переименовали в улицу Юрия Гагарина. Третья улица тогда называлась Успенской, в годы советской власти – улица имени погибшего в схватке с бандитами чекиста Фетисова, ныне – Ильяса Жансугурова.
12) Улица Большая позднее была переименована в улицу Пугачёва, в наши дни она носит название – улица имени геологоразведчика Салтаната Балгимбаева.
Роман Судьбы людские. Часть вторая
© Copyright: Сергей Арсентьевич Киселёв, 2025
Свидетельство о публикации №225070201601
Свидетельство о публикации №225070201601
Рецензии
Спасибо, Сергей! С интересом прочитал новые главы Вашего романа. Как всё знакомо и близко по духу. Одним словом, уральски мы, казаки! Непростое время было, каждый выживал, как мог. С нетерпением жду новых глав.
С уважением, Николай.
Николай Панов 21.10.2025 18:46 • Заявить о нарушении
С уважением, Николай.
Николай Панов 21.10.2025 18:46 • Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.