Туфельки Марии-Антуанетты

Туфельки Марии-Антуанетты

Утро то было парижское, густое — как уха из осеннего тумана, с примесью речной мути, известковой пыли с мостовых и того особого духа, что издаёт толпа, когда ждёт. Площадь Революции дышала, колыхалась и пахла потом, дешёвым табаком и несбывшейся справедливостью. Санкюлоты в карманьолах и фригийских колпаках, торговки рыбой с лицами, красными, как перезрелые томаты, бывшие лакеи, чьи сюртуки ещё хранили следы пудры с господских париков, — всё слилось в единый жужжащий организм. Ждали. Как ждут, когда мясник вынесет лоток, — с тем же терпеливым, чуть слюнявым любопытством.

И вот — явилась.

Собственно, уже не королева. Так, вдова. Гражданка Капет. Но походка — не для эшафота. Скорее для паркета: скользящая, словно бы даже не замечающая грязи, в которую ступает. Сквозь вонючий коридор людского моря она двигалась с той же неспешной, чуть отстранённой грацией, с какой некогда пересекала зеркальную галерею Версаля. И главное — туфли! Лиловые, глубокого оттенка, безупречной формы. Каблучки — чуть изогнутые, как вопросительные знаки к собственной судьбе. И это в Париже, где всё теперь синее, красное и белое, а лиловый — это уже почти контрреволюция. Она шла на смерть, а казалось — на выход в свет. Ну не абсурд?

«Не может быть, чтоб не было спасенья…» — шептала ей где-то в подсознании маркиза де Ламбаль, уже ставшая призраком. Та самая, чья верность короне стоила ей жизни: отказавшись проклясть короля и королеву, она была буквально растерзана; её останки, водружённые на пики — голова и сердце — стали страшным трофеем в шествии под окнами Тампля, за решёткой которого влачили существование королевские узники. Но спасения не было. Только ступени. Деревянные, скрипучие ступени гильотины.

Толпа заволновалась. Какой-то субъект, с лицом, похожим на прожаренный блин, выперся вперёд и заорал, что австриячку пора кончать. Его, впрочем, задавили другими голосами, но суть осталась: чужая. Вот главная вина. Не казна, не голод, даже не «пускай едят бриоши» — фраза, которой она, скорее всего, и не произносила. Но важно другое: она из другого теста. И это тесто толпе не нравилось.

А она шла. Ветер, игравший над площадью, подхватил прядь её коротко остриженных — после тюрьмы Тампль! — волос. Вспомнился Версаль. Балы. Шёпот шёлковых платьев. Раздачи милостыни у ворот Трианона. Покровительство сиротам Сен-Жерменского предместья. Разве не была она щедра и милосердна? И кто-то в первом ряду, наверное, даже вспомнил ту самую милостыню. Но память у толпы короткая, как обрывок верёвки.

Наверху её ждал Сансон. Палач, человек дела, без эмоций. Его руки, привыкшие к весу топора, а теперь — к рычагу лезвия, пахли железом и древесной стружкой. Деловитый, как сапожник, примеряющий колодку. И когда она ступила на последнюю ступеньку, каблук — проклятый лиловый каблук! — соскользнул и угодил прямо в его грубый башмак. Она замерла на мгновение.

— Месье, прошу прощения… Я не нарочно.

Сказано было так, словно она задела его в театре, в антракте. Без страха, без фальши. Просто — воспитание. Абсолютное, врождённое, как цвет глаз. Вежливость к человеку, чьи руки через мгновение коснутся её шеи, чтобы уложить под нож. Бессмысленная, как запах фиалок над выгребной ямой. Сансон лишь кивнул. И аккуратно, почти по-свойски, подтолкнул к гильотине.

Потом — нож. Рёв. И тишина, которая бывает только после хорошего зрелища. Голова вдовы Капет скатилась в корзину. Дело сделано.

Площадь уже жила своей новой, послеобеденной жизнью: вон разносчица предлагает жареные каштаны, мальчишка дразнит собаку, в углу двое спорят о ценах на дрова. К ночи все разошлись. И только луна, равнодушная, как история, высветила на грязной брусчатке одну-единственную туфельку. Лиловую, с изогнутым каблучком.