Азбука жизни Глава 10 Часть 375 Сколько...

Глава 10.375. Сколько…

— Ненависти и злобы вызвала, Франсуа!
— Почему ты так думаешь, мама?
— Виктория, ты у нас Ангел, а не Амазонка. В этом все беды тех, кто понимает: рядом с тобой первой быть невозможно. Поэтому они на твоём фоне и выглядят нелепо.
— Одни — дуры, собирающие вокруг себя идиотов, а вторые — стервы, выдающие желаемое за действительное.
— Причём, Франсуа, с такой озверелой ненавистью пытаются доказать, что нашу Викулю, на самом деле, бьёт муж-идиот, за которого она вышла. И все счастливы!

Я слушаю их и тихо улыбаюсь. Не потому что смешно, а потому что предсказуемо.
— Напрасно смеёшься, Тиночка, — говорит мама. — Это ты предложила мне интригу, придумав Красавчика из Киева и сестричку для тебя. Редактор, узнав, из какой я среды, посмеялся, но был удивлён — как во всех трёх вариантах «Исповеди» я отобразила правду. Кто мог подумать, что на сайте произойдёт подобное…
— Всё вывернули наизнанку, Виктория!
— Надежда, только представьте: насколько низко живут, что так могут ненавидеть. Мне жутко, девочки! Вот те самые дуры, которые предлагают себя, — не страшны. Страшны те, которые ненавидят тебя, Виктория, и не хотят видеть твоих героев. Тем более — не верят, что все герои — это мы.
— Виктория ещё и смеётся.
— Мама, ей больше ничего не остаётся.
— Но это закономерно, Пьер!

Мама Франсуа обратилась к внуку назидательно. А мы с Надеждой и Тиночкой только молча переглянулись.
Так и есть. Всё в этом мире предсказуемо. И иногда единственное, что остаётся — это встречать эту предсказуемость с лёгкой, почти невесомой улыбкой. Потому что любая другая реакция уже давно стала бы роскошью, которую мы себе не позволяем.

После таких разговоров мне часто кажется, что ненависть — это просто зависть, которой стало стыдно. Ей нечем оправдаться, кроме как злобой. И вот уже злоба обретает форму — форму поста, комментария, лживой рецензии, целой жизни, выстроенной вокруг отрицания чужого света.

Но свет от этого не гаснет. Он просто становится тише. Глубже. Как та самая нота, которую берут не для зала, а для себя — чтобы проверить, жив ли ещё тот самый, внутренний камертон, по которому сверяешь правду.

Диана как-то спросила меня: «Тебе не страшно?»
Я ответила: «Страшно бывает, когда не знаешь, за что тебя ненавидят. А когда знаешь — это уже не страх. Это знание. А знание — это оружие. Тихое, беспощадное и очень точное».

Мы не воюем с ними. Мы просто живём. И именно это сводит их с ума больше всего — то, что их ненависть не меняет ни нашего утра, ни нашей музыки, ни того, как Николенька поправляет мне прядь волн, уходящих со лба, перед самым выходом на сцену.

Они ненавидят не меня. Они ненавидят ту версию себя, которой никогда не смогут стать. И в этом — вся тайна, вся боль и вся неизбежность этой странной, тихой войны, где нет ни пуль, ни фронта, только души, которые выбрали свет — и души, которые обрекли себя на вечные сумерки.

А мы? Мы просто зажигаем свечи. Одну за другой. Пока тьма не поймёт, что ей нечего больше противопоставить этому простому, неукрашенному, вечному горению.