Пицца с грушей и горгонзолой

Мой телеграм-канал https://t.me/al_shvedov

Каждое зеркало — архив. В его глубине таится не только преломлённый свет, но и отражённые жизни, немые вопросы, заданные своему двойнику по ту сторону стекла. Оно знает, как менялось лицо, как прибывали и убывали годы, как морщины прорезались, словно русла высохших рек, и как губы разучились улыбаться по-настоящему. И в этом молчаливом диалоге порой рождается самое важное — принятие. Или так лишь кажется, пока не раздастся звонок в дверь.

Анна Аркадьевна, закутанная в пушистый халат, стояла посреди спальни и разглядывала морщинки у глаз, лучами расходившиеся при улыбке. Она не боялась их. Они были её. Не враги, не дефекты — просто следы, как колея на проселочной дороге, по которой когда-то проехало много повозок. Легонечко вздохнув, она развязала поясок. Халат сполз с плеч, мягкой грудой упав на стеганое покрывало — и обнажилась та, кого знала только она.

Вообще-то, Анной Аркадьевной её величали исключительно в библиотеке, где она была директором. Слово это — «директор» — звучало солидно, отчеканенно, как печать на сургуче. А дома, в этом зеркале, она была просто Анькой — девчонкой из ситцевого платьица, которая до потери пульса играла в «резиночку», подпрыгивая так, что белые трусики на мгновение становились видны всем мальчишкам, глядящим из-за угла. И этот прыжок, этот миг полёта, когда резинка под самой попой и кажется — вот-вот зацепишься и упадёшь в пыль, но не падаешь, а отталкиваешься и летишь дальше, — он и был, пожалуй, настоящим, тем самым, к которому теперь, через много лет, так хочется вернуться хотя бы в мыслях.

Анна Аркадьевна — уж коли мы назвали её в начале повествования по имени-отчеству, пусть такое обращение при ней и останется — стояла перед стеклом и смотрела. Не оценивала — принимала. Плечи, ещё гладкие, но с лёгкой тенью утраченной эластичности. Груди — полные, тяжёлые. Они уже не были упруго-высокими, как в двадцать, но сохранили красивую округлость, как спелые плоды на ветке, которую уже начинает клонить к земле. Ладонь легла на одну, ощутила тепло, вес. Сосок откликнулся, и это был ответ не столько желанию, сколько самому факту жизни, продолжающейся в теле.

Взгляд переместился ниже. Линия талии, смягчённая, но всё ещё обозначающая силуэт. Бёдра — широкие, сильные, как у кустодиевских красавиц, — она повернулась боком, любуясь изгибом. И там, внизу живота, тёмный, чуть вьющийся кустик. Это была её территория, её тайный сад, который сегодня она собиралась преподнести Листопадову как дар — именно преподнести, торжественно, по-особенному, со всеми возможными ласками, ибо «это» у них, конечно, уже случалось и раньше, но как-то так, между прочим, на скорую руку, без должной церемонности.

Листопадов давно и настойчиво приударял за ней. Сегодня, чем чёрт не шутит, мог последовать и главный вопрос — тот самый, с кольцом и вставанием на колено, которое в её возрасте выглядит уже не романтично, а почти комично, но почему-то хочется. Да, её нынешний ухажёр был старше, не красавец, порой наводил скуку своими рассказами о загородном доме и новом автомобиле. Но она ведь понимала — не весенняя яблонька, чтобы ждать принца. В его ухаживаниях читалось не только упрямство вдовца, но и солидное, почти отцовское уважение, и надежда на некую окончательность, что в её возрасте ценилась куда выше мимолётного блеска. Да и сама материальная основательность его бытия, та самая, что проступала в мелочах — в добротности костюма, в выборе ресторана, в самой возможности этого самого «продолжения», — казалась ей не столько расчётом, сколько редкой возможностью обрести наконец ту самую стабильность, о которой она уже почти перестала думать, как перестают думать о несбыточном.

На туалетном столике царил привычный хаос. Баночки, тюбики — армия союзников в битве за продление иллюзии. Анна Аркадьевна взяла баночку с кремом. Густой, с ароматом розы и миндаля. Запах детства, почему-то. Кончиками пальцев она втирала его в кожу — движения отработанные, почти механические, как у священника, творящего ритуал.

На краю столика дымилась чашечка кофе. Рядом — инструменты для маникюра. Она выбрала глубокий «марсала» — цвет запёкшейся крови или переспелой вишни. Осторожно наносила лак. Пока сохли ногти, она принялась за глаза. Кисточка прошлась по ресницам. Карандаш — не чёрный, а тёмно-серый, графитовый, как грифель школьного карандаша, которым она писала в тетрадках, — подчеркнул контур. Зеркало возвращало ей взгляд женщины, которая знает себе цену. Или думает, что знает.

Потом волосы. Последний штрих — лёгкое облачко лака, фиксирующее этот вечерний образ.

Только потом она протянула руку к стулу, где уже ждало красное кружево. Бюстгальтер. Тончайшие, как паутина, лепестки чашечек приподняли груди, очертили соблазнительную линию. Затем трусики. Ажурное кружево плотно облегало формы, скорее намекая, чем скрывая. Платье. Простое по крою, но из тяжёлого шёлкового крепа цвета спелого граната — цвета, который, кажется, излучает собственный свет.

Ах, да, не забыть. Она открыла шкатулку на туалетном столике — с бархатной подкладкой, выцветшей от времени, хранящей запах пудры и старых духов. Серьги — жемчужины в скромной оправе, подаренные мамой на выпускной. Цепочка тонкая, с кулоном-камеей, на которой вырезан неизвестный античный профиль. И кольца. На безымянный палец правой руки — золотое, с маленьким рубином, потускневшим от лет. На левую — два других, дорогих, когда-то подаренных первым, ныне покойным, супругом. Потом был и второй, совсем мимолётный, от которого осталась только фамилия и привычка запирать дверь на два оборота.

Она отступила на шаг. Да. Готово. Превращение свершилось. Из сонной женщины в халате — в Анну, которая ожидает свидания. Но зеркало, старый архивариус, знало больше: оно видело, что за этим «да» стоит «нет» — нет той Аньке, что прыгала через резинку, нет той девушке, что впервые надела белое платье, нет той жене, что ужинала при свечах. Оно видело всё, но молчало.

И вот настал момент духов. Французские. Флакончик из гранёного матового стекла. Guerlain, Shalimar. Она нажала на распылитель. Облако аромата окутало её: бергамот, сандал, ваниль. Запах сложный, как сама жизнь, оставляющий шлейф, в котором хочется раствориться.

Вдруг в дверь позвонили. Анна Аркадьевна вздрогнула. Пальцы потянулись поправить и без того безупречную прядь. Кто это? Он? Так рано? Взгляд метнулся к будильнику. Нет, время ещё... Звонок повторился, настойчивее, требовательнее. Он эхом отозвался в тишине квартиры, нарушая всю эту алхимию приготовлений.

А может... — пронеслось в голове, — это тот самый обаятельный улыбчивый сосед с торсом греческого бога, который, наконец-то, заметил её гранатовый силуэт в лифте? Или юркий доставщик пиццы, чей взгляд вчера случайно задержался на её разрезе платья секундой дольше необходимого? Она даже представила: вот он стоит на пороге с коробкой, от которой тянет не острыми колбасками чоризо, не сладким перцем — нет, лучше с грушей и горгонзолой. Его взгляд скользит по её дорогому шёлку, не улавливая ни сложности аромата, ни намёка на кружевное таинство под тканью платья. Он видит перед собой, по его представлениям, просто женщину, чей возраст уже не требует оправданий, которой лень готовить самой.

Впрочем, пиццу сегодня она точно не заказывала.

А что если это он всё же? Сердце снова застучало, но теперь в нём смешались надежда и абсурдное предвкушение: какую улыбку выбрать? Томную и обещающую — для ухажёра? Или дежурную — для разносчика быстрых углеводов? Или, быть может, вызывающе-невинную — на случай, если это всё-таки греческий бог с шестого этажа?


Мой телеграм-канал https://t.me/al_shvedov