Когда на погоны капает дождь

ГЛАВА 1 «ТЯЖЕЛОЕ НАЧАЛО»
— «Давным-давно в одной далёкой-далёкой галактике…» — так бы начал кто-то пафосный, в мантии и с лазерным мечом наперевес. Но я не Джедай, и мантия у меня максимум — халат с вытянутыми локтями. Поэтому начну по-нашему, по-земному.
Меня зовут Егор. Фамилия — Дымов. Самый обычный парень. Таких, как я, сотни: в автобусах, в очереди за шавермой, в метро с наушниками на всю башку. Родился в Ленинграде, но не успел оглянуться, как город снова стал Санкт-Петербургом. Местные чиновники устроили опрос: мол, вернём ли историческую справедливость? Вернули. Через три месяца, 6 сентября 1991 года, Ленинград официально превратился обратно в Питер. А я — из ленинградского школьника стал петербуржским недоучкой.
Люблю свой город — в нём кусочки Европы на каждом углу. Немного Голландии, щепотка Франции, пара мазков Швеции, и всё это сверху залито русским духом и утренним дождём. Говорят, Пётр I вдохновлялся Амстердамом, но что-то пошло не по плану, и теперь у нас на одной улице могут стоять французские балконы, итальянские арки и лужа по колено.
Школа у меня была обычная, советская — со стендами, портретами и запахом столовки, который держится в памяти крепче химических формул. Учился я неважно. Особенно в старших классах. Чуть не остался на второй год в девятом — сражение за аттестат велось кровью, потом и родительскими визитами к директору. ЕГЭ тогда ещё не придумали, и слава Богу. У нас были нормальные экзамены, рефераты, шпаргалки, написанные на линейке и спрятанные в рукаве.
Химия и биология — вот что я по-настоящему любил. Особенно химию. Это же кайф — смешивать реактивы, делать вид, что ты — второй Менделеев, хотя на деле просто бахнул в пробирку, и теперь в кабинете дым и паника. Биологию я вообще выбрал на выпускной экзамен и сдал на "отлично". А вот вступительные в вуз я благополучно провалил — даже как-то с вдохновением. Сцена была короткой: я — у доски, комиссия — с выражением вселенской жалости, и финальный аккорд: "Следующий!"
Выбор после школы был простой, как топор: либо армия, либо милиция. Армия — мимо, потому что в Чечне тогда полыхало, и всех срочников пихали туда, независимо от желания жить. Поэтому — ментовка. Правда, я ещё не знал, что с ментовки на войну попадёшь даже быстрее, чем из армии, но это уже совсем другая история.
Медкомиссия… Вот где настоящий триллер. Военно-врачебная комиссия — это такая машина времени, где тебя осматривают доктора, которые лично видели Брежнева и, кажется, лечили Андропова от геморроя. Тесты на психику — отдельная пытка. Я до сих пор хочу найти человека, который придумал эти вопросы, и прибить его в комнате с гастроэнтерологом.
Хирурги смотрят на тебя, как на ходячее криминальное досье. Тебе пересчитывают все вены, будто ищут контрабанду. Если где-то найдётся варикозный узелок — всё, свободен. Татуировки? Перерисуют с такой точностью, что кажется, художник Третьяковской галереи тайком подрабатывает в комиссии.
Гастроэнтеролог сразу отправляет тебя на гастроскопию, потому что "у тебя кожа не того оттенка". А делать это надо не в ведомственной больнице — туда тебя не пускают, ты ещё никто. Иди в свою родную поликлинику, где на УЗИ и гастру очередь из бабушек до конца света. В общем, весь путь к погонам начинается с беготни по больницам, коробок конфет и лёгкой коррупции в духе "а может, без очереди договоримся?"
Спустя два месяца ада, нервов и унижений я наконец держал в руках заветную бумажку: "Годен к службе в органах внутренних дел Российской Федерации". Я-то думал, что на этом всё — приключения закончились. Ха. Наивный. Сопливый. Но с амбициями.
Ах да! Чтобы попасть на ВВК, сначала надо пройти собеседование в отделении милиции. Я жил на Ржевке — это Красногвардейский район, кто не в курсе. Вариантов было немного, выбрал ближайшее ОВД. Прошёл коротенькое собеседование: спросили, курю ли, сижу ли на наркоте, есть ли судимость. Отвечал "нет", хотя по мне, наверное, уже было видно, что я просто не успел.
Так что да… В общем, я попал. В милицию.
Милиция встретила меня не фанфарами и формой по размеру, а запахом мокрой резины, застарелого перегара и общей атмосферой утомлённого раздолбайства. Первое впечатление было такое, будто попал не на службу, а на съёмки отечественного ремейка «Улиц разбитых фонарей». Без актёров. С живыми типажами.
Мой наставник, старший лейтенант по фамилии Кожемякин. С первой встречи он дал понять — жизни тут не будет. Особенно у тех, кто «с улицы» и не имеет родственников в прокуратуре или хотя бы дальнего кума в МВД.
— Ну что, Дымов, — сказал он с интонацией палача перед казнью, — хочешь в патруль — научись молчать, быстро бегать и не задавать тупых вопросов.
Я кивнул. Бегать я умел. Молчать — научусь. Вопросы… Ну, с этим сложнее. Особенно когда ты стоишь на улице в форме, похожей на картонную броню из магазина карнавальных товаров, и пытаешься понять, где у тебя рация, а где портупея — и почему всё это такое неудобное, чешется и пахнет как дедовский сундук с дачи.
Первый рабочий день — как первое свидание: неловко, страшно и хочется домой. Патрульный пост выпал мне на Удельной — место специфическое, с местной фауной, флорой и гражданами, у которых на лбу не написано, чем закончится твоя встреча с ними: протоколом или вызовом скорой.
В паре со мной был сержант Ковырзин. Он не курил, не пил и не улыбался с 1986 года. Говорил тихо, но угрожающе. Лично я считал, что он просто давно умер, но никто ему об этом не сообщил. Он был чем-то вроде ходячей легенды — в том смысле, что никто не знал, откуда он взялся, но все его боялись.
— Главное, — сказал он, — не геройствуй. Тут не кино. Ты не Ван Дамм. Ты даже не Дукалис.
Я промолчал. Ван Даммом себя никогда не чувствовал, а кто такой Дукалис в контексте патрульно-постовой службы — даже не рискнул уточнять.
Первый вызов был весёлый: бабушка вызвала наряд, потому что её кот нагадил в тапки, а сосед сверху утверждал, что это был именно его кот. Бабушка требовала дактилоскопию. Я пытался объяснить, что это не совсем в нашей юрисдикции. Сосед орал, что вообще-то котов у него два, и один умеет открывать двери и читать, и приносить ему газеты. Вся сцена больше напоминала сюрреализм на фоне типового хрущевского ада, где запах капусты и кошачьего корма свисал с потолка, как гобелен из депрессии.
И это был только понедельник.
Дальше — больше. Пьяные ссоры, обморочные старушки, мужики, которые забыли, как зовут их жён, и жёны, которые почему-то всегда помнили, как зовут любовницу. Один раз мы выезжали на вызов, где человек в халате посреди улицы утверждал, что он инопланетянин и требует срочно связаться с базой на Орионе. Ковырзин, не моргнув, сказал: — Передайте, что база закрыта на профилактику.
Чувак кивнул и ушёл. Я — тоже офигел.
На фоне всего этого я понял: служба — это не про героизм и пафос. Это когда ты два часа стоишь в дождь под козырьком магазина «Продукты», а потом пытаешься оттащить пьяного мужика от тёщи, у которой в руках половник и диагноз — повышенное давление.
А ещё — это про форму, которая вечно не по размеру. Берцы натирают, брюки висят мешком, китель не застёгивается на груди, зато свободно болтается в талии. Вид у тебя, как у охранника гипермаркета, который потерял смысл жизни и нашёл бутылку за гаражами.
Я ещё не знал, что впереди — настоящая заваруха. Что через какое-то время, я окажусь в горячей точке, хотя пришёл «просто в ментовку», а не в хронику войны. Но пока всё это было далеко, как армейский казарменный ужас, который я благополучно обошёл. Или мне так казалось.
Сейчас же я стоял в отделении, на которое пал выбор моей судьбы, пил чай из железной кружки, смотрел, как на соседнем стуле дремлет какой-то старший сержант с пузом, как у беременного бегемота, и думал: «Ну, Дымов… ты, походу, вляпался».


ГЛАВА 2 «ВЛАДИМИР КОЖЕМЯКИН»

История одного русского из Баку.
Он родился в городе, где солнце светило даже ночью — в Баку, среди горячих улиц, приправленных шафраном, базарным шумом и звонкими голосами, перекатывающимися по мостовой. Владимир Кожемякин, старший сын в русской семье, оказался не просто «ребёнком переехавших», а редким сплавом культур — русской прямоты и азербайджанской душевности.
Мама с папой были русскими, но судьба забросила их на берег Каспия. Здесь Володя вырос — высокий, худой, с улыбкой, в которой искрилась золотая фикса и, по мнению дворовых девчонок, обещание чего-то озорного. В Баку он не просто жил — он дышал этим городом, его языком, его запахами и людьми. С местной детворой он слился как тёплая лавашная лепёшка с сыром — органично, с хрустом и навсегда.
Русская школа — да. Но друзья у Вовы были не те, с кем сидишь за партой, а те, с кем бегаешь по базару, ловко стаскиваешь фрукты с прилавка, жмёшься в переулке от сердитого продавца, а потом смеёшься, закинув в рот ещё горячий кусок лепёшки.
Время шло. Мелкие шалости уступили место работе. Пацаны стали парнями. Где-то там, на краю солнечного базара, жизнь впервые сказала: "Хочешь яблоко — заработай". Разгрузка машин, таскание ящиков с зеленью, поездки на сбор урожая — в этих походах Вова ел фрукты, пока не начинало щипать под рёбрами, а потом возвращался домой с полными мешками, словно малолетний торговец щедростью юга.
А потом — как у всех. Школа. Последний звонок. Армия.
Служба врезалась в него, как штык в деревянный ящик — не до крови, но с характерным хрустом. О ней он думал потом ещё долгие годы, как о человеке, которого не любишь, но уважаешь. После дембеля возвращаться в Баку смысла не было — семья уехала в Саратов. А Володя — на Кубань.
Пожил немного там. Водил. Молчал. Думал. Работал. Опять думал. Что-то не клеилось. Жизнь шла, а он стоял, словно автобус на конечной без расписания. Не устраивало всё. И тут младший брат — Сашка, малой, уехавший учиться в Питер — предложил идею: "А может, и ты к нам? В училище, образование, перспектива?"
Володя не раздумывал.
Так он оказался в Санкт Петербурге — в ЛАТУГА, (Ленинградское авиационно-техническое училище гражданской авиации), в общежитии, среди гудящих коридоров, студенческих запахов чебуреков, носков и вечных разговоров «за жизнь». Поступил легко, без особого напряга. Учёба давалась просто, сокурсники были младше лет на шесть, а Володя — старше, выше, спокойнее. Высоченный (195 см), худющий, с глазами, в которых уже был прожит кусок жизни, и с той самой фирменной ухмылкой, где на переднем зубе блестела золотая вставка — не вызывающе, а с юмором.
Скоро он стал старостой. Потому что с преподавателями умел говорить без подлизы, но по делу. Потому что на экзамене знал, когда помолчать, а когда сказать одну точную фразу, от которой у препода мёрзли очки.
Учёба — учебой, но общага не про теорему. Володя стал героем локального масштаба: девчонки тянулись к нему, как пчёлы к расплавленному мёду. Старший, внимательный, не спешащий — этим он и брал. Ходили слухи, что к окончанию второго курса он знал каждую третью студентку по имени и вовсе не по зачётке.
Но всё хорошее заканчивается. Или трансформируется.
Учёба шла к финалу, а вместе с ней приходил вопрос: "И что дальше?" Возвращаться на Кубань и опять садиться за баранку? Нет. Уже пробовал — не его. Устроиться по специальности в аэропорт Пулково? Без прописки — даже не мечтай. Арендовать Питер? Это не комнату снять — тут тебя ещё и не впишут.
И вот тут судьба снова сыграла нужной стороной кубика: милиция. Собеседование прошло легко. У Вовы — армия за плечами, училище — профильное, и возможность получить сразу офицерское звание. Плюс — милицейское общежитие. А там, глядишь, и прописка, и свой угол, и город — уже твой.
Он не стал ломаться. Не колебался. Просто принял решение.
Так Володя Кожемякин остался в Питере. Город поддался не сразу — но таких, как он, он уважал: с юмором, с характером, без истерик. С головой на плечах, с золотом на зубе — и теплом в глазах.
Санкт Петербург — город странный. Он тебя либо сразу принимает, либо долго морочит голову. С Кожемякиным он пошёл по второму сценарию. Испытал, помотал, подкинул пару вопросов: «А ты точно готов?» Володя был готов. Не жаловался, не кипишевал — просто жил.
Форма на нём сидела с непривычки как пиджак школьника на выпускном — плечи широкие, ткань хрустит, а в глазах то ли тревога, то ли азарт. Начал он в одном из райотделов города — не в центре, конечно, а в таком районе, где под ногами всё ещё скользили семечки, а бабки на скамейках знали больше, чем дежурный по сводке.
Работа... Да что тут сказать? Милиция девяностых — это не кино про доблестных. Это про пыль, жирный пот, «дворики» с характером и задержания характерней. Но Кожемякин влился. Был он не из тех, кто «с мандатом» на показ. Он работал молча, цепко, по-настоящему. И гопников видел, и домашние замесы, и поножовщину на пустом месте. С каждым говорил по-своему: с кем — по-пацански, с кем — по-отечески, а с кем и матом, но так, чтобы запомнили не злобу, а смысл.
Он вообще был тонкий психолог, хотя сам себя таким не считал. Просто чувствовал людей. Видел, где врать начнут. Понимал, когда кто врёт не от злости, а от страха. Мог задержать аккуратно, без показухи. А мог и ухо открутить — когда понимал, что другого не дойдёт. И всегда оставался собой.
Жил он всё это время в общежитии милицейском — не фонтан, конечно, но тепло, крыша над головой и главное — путь к заветной прописке. Потихоньку он врос в город.
Он привык к сырому ветру, к вечно запотевшим окнам трамвая, к звонку по рации ночью: «Выезд». Привык к взгляду дежурного, в котором всё уже сказано — усталость, привычка, непробиваемый юмор. Привык к своим. Команда у него была разношёрстная: кто с деревни, кто с армии, кто — просто от жизни спасся. Но сработались. А с кем не сработался — те сами уходили. Питер не терпит лишнего.
О личном — сказать бы: всё в ажуре. Но это не про Кожемякина. Да, женщины были. Их и раньше было немало, а с формой — тем более. Девчонки любили его улыбку, его взгляд — спокойный, взрослый, с тем самым "что-то будет" внутри. Но он не был ловеласом. Просто жил. Любил по-настоящему пару раз — один раз особенно сильно, но жизнь так повернулась, что не сложилось. Она уехала, он остался. Без соплей, без обещаний. Просто принял.
Шли годы. Капал дождь. Менты менялись, власть крутилась, а Кожемякин держал свою линию. Офицер — не по званию, а по нутру. Он не лез в карьеру — не его это. Ему важнее было делать дело, а не сидеть на совещаниях. Многое повидал, но не озлобился. Даже наоборот — становился мягче к людям и жёстче к подонкам.
Он не гнался за наградами. Хотя были. Несколько благодарностей, одна медаль, пара крепких рукопожатий от начальства — всё это где-то лежало в ящике, заваленное квитанциями и спичечными коробками с надписями «Палёнка, 1996».
А главное — было уважение. От напарников, от тех, кого он вытаскивал, от тех, кому он объяснял, что жить — можно иначе. И даже от тех, кому он ломал жизнь в кабинете — они тоже уважали. Потому что понимали: по-честному всё было. Он командир роты ППС, в звании майора милиции.
И вот однажды он стоял у окна в своей комнате, с видом на питерское небо, где всё время серо, и думал: «Ну что, Володя… Жизнь прошла? Или только начинается?» Ответа не было. Только чаёк в кружке, горячий и терпкий, и город за окном, который принял его, наконец, как своего.
А потом всё изменилось. Не по щелчку, не по сигналу с неба — как чайник, который всё жизнь тихо свистел на плите, а потом внезапно заорал и взорвался лапшой по всей кухне. Так и тут. Вроде всё по-прежнему: дождь как из ведра, рация как пыльная консервная банка с кнопкой, сигареты как обязательный ингалятор для честного мента. Но в воздухе уже витал... Дымов.
Кожемякин, как обычно, пришёл первым. Он и в отпуск ходил с графиком, и в запой по расписанию — привычка. От дежурки воняло вчерашним кофе, сегодняшним ксероксом и вечной безысходностью. Володя нырнул в кресло, выудил из пачки сигарету и приготовился к стандартному набору: скука, рутина, Антон.
Антон не подвёл. Пришёл с фингалом под глазом и лицом обиженного гиппопотама.
— Опять у тёщи? — не глядя спросил Кожемякин.
— Ага... борщ не того градуса оказался, — буркнул Антон и ушёл к кофейнику, как к священному источнику.
А через пару часов случилась весть, из тех, после которых хочется тихо застрелиться степлером: В роту ППС переводится новенький.
— Служивший? — лениво спросил Кожемякин, у Дымова, делая глоток остывшего чая.
— Нет. В универ не прошёл, в армию не хочу. — в милиции пока поработаю.
— Понятно, — кивнул Володя. И всё понял.
Звали салагу Дымов Егор. Звучало как диагноз. Вроде фамилия, а вроде и предчувствие: туман, неопределённость, лёгкая гарь.
На вид — типичный «вчерашний школьник»: худой, как лыжная палка, глаза блестят, будто только что узнал, что всё это не экскурсия. Форма на нём сидела, как на бильярдном шаре презерватив — то ли маленькая, то ли слишком. Кепка торчала на затылке, как кастрюля на кошке. Говорил бодро, уверенно, а по делу — как из учебника. И всё бы ничего — ну, салага, мало ли. Но салага оказался не промах.
— Живём, пока Дымов не пошёл на вызов, — хихикали в курилке.
— Как в сказке, только наоборот, — мрачно добавлял участковый Антон Стоян.
Но хихиканье быстро сменилось настороженным «чаво?». Дымов оказался сообразительным. Он замечал то, мимо чего старики проходили годами.

ГЛАВА 3 «СЫТ ПО ГОРЛО»

    Мне казалось — майор Кожемякин меня просто ненавидел. Не сгоряча, не за что-то конкретное, а как в школьные годы ненавидят соседа по парте, который дышит громче, чем должен. Он посылал меня и моего напарника, сержанта Андрея Ковырзина, на такие вызовы, что иной раз мы переглядывались и спрашивали сами себя: «Это вообще реальность, или нас кто-то снимает в чёрной комедии без сценария?».
Мне было жаль Ковырзина — ведь страдал он, по сути, из-за меня. Если бы не я, может, его бы оставили на спокойной дежурке, со скучными пьяными ссорами да потерянными паспортами. Но Кожемякин будто изощрённо подбирал вызовы — самые ароматные, самые сочные из всей карты Красногвардейского района. У этого волчары был нюх. Настоящий инстинкт ищейки, только вместо наркотиков — дичь.
Вот едем мы с Ковырзиным, и по рации — свеженькое: соседи жалуются на «неприятный запах» из квартиры. Мы переглянулись, оба не сказали ни слова, просто хором выдохнули: — Кожемякин, сука…
На месте всё как по учебнику: возле двери — толпа соседей с вытянутыми шеями и полными надежды глазами. Театр смерти на бис. Запах — не резкий, не свежий, как с мясного прилавка, а уставший, выветрившийся, с налётом безысходности. Гнилое мясо, которому уже всё равно, что про него думают.
Сами дверь мы открыть не имеем права — если, конечно, не уверены, что внутри происходит преступление. А как это проверить? Да никак. Если соседи не нажалуются, если наводки нет — стой, нюхай, жди.
Я доложил по рации, что мы на месте: дверь заперта, изнутри, пахнет характерно. По идее, надо ждать участкового, чтобы он дал команду слесарю на вскрытие. Но...
— Дымов! — раздался голос Кожемякина сквозь хрипящую рацию. — Участковый Стоян на срочном вызове, так что вскрывай самостоятельно и потом доложишь.
И как-то отчётливо я представил себе, как он сейчас сидит у себя в кабинете с этим же Стояном, пьёт чай и давится от смеха.
— Принял. Конец связи, — ответил я.
Ковырзин, будучи старшим по званию, оперативно нашёл слесаря из местного ЖКХ. Почему он, сержант, не связывался с Кожемякиным напрямую? Я тоже задавался этим вопросом. Ответ оказался прост: Андрей страшно картавит, а наш позывной был триста тридцать третий. Спасибо, мать его, Кожемякину. Поэтому вся радиосвязь — моя. Я говорил, а Ковырзин молчал. И, кажется, ему это нравилось. Мы друг друга уравновешивали: он — молчун, я — рот не закрывается. Такая вот слаженная антенна.
Стоим мы у двери, соседи дышат в затылок. Им же интересно, что там. Может, Савелий скопытился? Может, наконец? Ждали, ждали — и дождались.
Слесарь, вскрыв замок, не стал задерживаться на автограф. Схватил чемоданчик и, как турбина, сдулся по лестнице вниз, поднимая дополнительную волну вони.
Открываю дверь. Страшно. Но надо. За мной Ковырзин — сдержан, как всегда. А сзади соседи в экстазе: лезут в открытую дверь, словно на бесплатную премьеру. Пришлось отмахиваться, как от мух.
В одной из комнат, прямо на линолеуме, лежал мужчина. Лицом вниз. Кожа чёрная, как уголь — ни очертаний, ни формы, ни человека. Просто масса, прижавшая к голове то ли руки, то ли остатки рук.
— Посмотришь, может, дышит? — сказал я Ковырзину и услышал тихий смешок. Цинизм — лучшее спасение.
Мы выгнали соседей. Одни в обмороке, другие — в шоке, третьи — в предвкушении, что ещё вернутся. Начали работать. Что значит "работать"? Да ничего особенного. Я вспомнил из школьной химии, что такие запахи хорошо сгорают газом. Открыл все окна, включил конфорки — пусть горит, проветривается. Ковырзин молчал. Смотрел, запоминал. Может, восхищался. Может, жалел.
Теперь оставалось ждать участкового. Формально — осмотр, направление на вскрытие. А пока — стоим на страже, чтоб ни одна пожилая любопытная морда не заглянула в квартиру.
Доложил Кожемякину: ножей, топоров, арматур и спиц — в трупе нет. Квартира закрыта изнутри. Следов борьбы — никаких. В беспорядке виноват только жизненный стиль покойного. Ответ Кожемякина был краток, как удар дубинкой:
— Ждите. Участковый в пути.
И мы... ждали.
Участковый Антон Стоян прибыл минут через двадцать, и сразу за ним, как карета по душу, приехала бригада «Ритуала» — носильщики смерти. Лицо одного было мне знакомо. Я как-то раз спросил у Ковырзина:
— Как, по-твоему, можно работать с трупами? Кто вообще в эту профессию идёт? Там, что, курсы какие-то есть?
Ковырзин ответил без тени сомнения:
— Да кто? Местные алкаши и пьяницы. Остальным в этой специальности делать нечего.
И тут меня поразило: как он ловко формулирует фразы, обходя букву "р", которую яростно коверкал с рождения. Другой бы и не заметил, а я — обомлел. Вот он, настоящий талант! Не в прозе — в умении молчать красиво.
Среди всей этой мрачной процессии я приметил одного ритуальщика — улыбчивого, ухоженного мужичка, лет тридцати, вечно свежевыбритого. Мы пересекались часто. Звали его Ринат Шарафутдинов. В один из таких выездов я как-то поинтересовался:
— Ринат, ты один держишься, а твои напарники меняются как перчатки. В чём секрет?
— Они не выдерживают и начинают пить. А я — не пью. Даже пиво. Вера не позволяет. Я мусульманин, — ответил он спокойно.
— А Коран тебе не запрещает работать с умершими?
— Нет, — сказал Ринат. Но лицо у него при этом сделалось такое, будто он что-то недоговаривает. Я не стал лезть дальше — человек весёлый, незлобный, и когда он появлялся на вызовах, даже в самых тухлых случаях, обстановка неожиданно теплела.
Этот день не стал исключением.
Стоян завершил осмотр, поставил жирную точку в протоколе — и пришло время извлекать тело. Ринат с напарником — бледным и, судя по дыханию, ещё не похмелившимся — положили носилки рядом с трупом, надели перчатки, взялись за тело, хотели перевернуть. Но не тут-то было.
Труп приклеился к линолеуму.
Серьёзно — как будто цементом придавлен. Когда они попытались его оторвать, под ним раздался хлюпающий звук, а по квартире тут же разошёлся волнообразный, свежий запах гнили. На лестничной клетке зазвучали знакомые звуки — соседи блюют. В унисон, как оркестр, без партитуры. А мы стоим. Мы — закалённые.
— И чё делать-то с ним? — спросил Ринат, слегка в панике.
— Надо его палкой как-нибудь оторвать. ««Рычаг»», — сказал я, и присутствующие посмотрели на меня так, как будто я предложил найти деревянную палку в пустыне Сахара.
Я вышел, привёл в чувство бабку-соседку, которая то ли блевала, то ли молилась, и попросил у неё что-то подходящее. Та с готовностью достала с балкона увесистый деревянный брусок — метра два длиной — и вручила мне с видом подношения. Я, как олимпийский факелоносец, занёс палку в квартиру под аккомпанемент всё тех же рвотных звуков.
Вот ведь народ... Стоят, блюют, но с места не сдвинутся — вдруг пропустят вынос тела, а потом всю неделю будут соседям рассказывать, как были очевидцами последнего выхода Савелия в свет. А то и вообще, скажут, что лично тянули его за ногу.
Ринат поддел труп палкой, дёрнул — тело отлипло, но... не полностью. Оно стало скользить, будто по льду. Пол под ним был уже мокрым от выделившихся жидкостей неопределённого цвета. Картина маслом.
Я закрыл лицо руками — от вони или чтобы скрыть улыбку, не знаю. Но глядеть, как Ринат гоняет труп Савелия по линолеуму, как на санках, было невозможно без внутренней истерики.
В конце концов, мы сообразили: надо не просто перевернуть, а подпереть носилками. С этой инженерной мыслью дело пошло быстрее — тело удалось аккуратно перевернуть на спину и уложить. Я мельком взглянул на лицо покойного. Точнее, на то, что от него осталось. Лицо было сплюснуто, словно кто-то катком проехал. Отпечатки линолеума отпечатались на коже, как штамп.
Я в тот момент не позавидовал судмедэксперту. Там ковыряться — дело не из приятных. После таких историй у неподготовленного человека крыша может съехать. Но мы держались. И даже шутили.
Выходим. Стоян, стоящий на лестнице, молча достаёт печать, опечатывает дверь. Ритуал уехал своей дорогой. Стоян — на базу. А мы с Ковырзиным остались в патруле. Служба продолжалась. Жизнь — тоже. Ну, у кого как.

ГЛАВА 4 «ВАЛЕНТИНА ИВАНОВНА»

Я всегда обращал внимание на мелочи — из них, как из битого стекла, складывается мозаика любого преступления, заявления, или даже самого дурацкого звонка, поступающего в дежурную часть нашего отдела. Но в тот день по рации передали одно-единственное слово:
— Панасюк.
И в тот же миг началась таинственная миграция. Входную дверь дежурки закрывали чуть ли не на висячий замок, участковые исчезали в подземельях, а их начальник растворялся в воздухе, как таракан под светом кухонной лампы.

Причина паники? Совсем не генерал из ГУВД и не внеплановая проверка. Всё куда страшнее. Это была бабка. Да не просто бабка, а бабка-ураган — Панасюк. Лет семьдесят, если не больше. Жила она на самой окраине, в частном секторе, который, к нашему несчастью, входил в зону обслуживания нашего отдела.
— А чего это все её боятся? — спросил я как-то у майора Кожемякина.
Тот задумался. Видимо, в его голове уже созревал коварный план. Я был новенький, Панасюк меня в лицо ещё не знала, и это значило только одно — свежее мясо отправляется на растерзание.
— Так. Слушай сюда. Спускаешься в дежурную часть, говоришь, что весь отдел срочно выехал задерживать опасных преступников. На хозяйстве остался только ты. Понял?
— Так точно! — рявкнул я и шагнул навстречу неизведанному.
Старушка оказалась на удивление бодрой. Если бы она только увидела, как от неё разбегаются милиционеры, вполне могла бы рвануть за ними в погоню. Стояла у дежурного окна, жестикулировала, голосила:
— Где участковый Коновалов?! Я требую принять у меня заявление о противоправных действиях! — голос её был как гвоздь в крышку гроба дежурного — короткий, звонкий и абсолютно беспощадный.
— Коновалова нет на месте. У него срочный вызов. Я могу передать ему ваше заявление, и он с вами свяжется, — пытался дежурный отбрехаться, глядя в стену, лишь бы не ловить её взгляд.
— Передать?! — презрительно фыркнула Панасюк. — Я требую зарегистрировать заявление и присвоить ему номер КУСП!
— Это не ко мне, такие заявления регистрируются в канцелярии, по алфавиту, и рассматриваются в течение тридцати суток… — начал он свою мантру, мечтая телепортироваться из этой вселенной.
И тут — звонок. Дежурный оживился, заёрзал на стуле, задвигал головой как сова на кофеине. Искал меня. Нашёл. Поднял брови с хищной радостью, как будто он не просто дежурный, а старшая ведьма в «Макбете».
— Вот, сотрудник милиции Дымов. «Он вам поможет», — произнёс он с садистским удовольствием.
Панасюк уставилась на меня. Я — на неё. В её толстенных очках глаза казались размером с чайные блюдца. А она, в свою очередь, изучала моё лицо с такой сосредоточенностью, будто пыталась запомнить, где именно в будущем будет класть капкан.
— Дымов? — спросила она, будто я мог оказаться кем-то другим.
— Так точно! — гаркнул я так, что даже у Панасюк дёрнулся глаз. Она, видимо, решила, что я идиот, а дежурный — псих, и с облегчением переключила всё внимание на меня.
— Дымов, вы должны принять моё заявление, — произнесла она и шагнула ближе, как палач к эшафоту.
— Конечно, давайте спокойно разберёмся. Главное — по порядку. Согласны?
— Я согласна, — сказала она с таким выражением, что я почти услышал фанфары. Мне даже показалось, что у неё случился лёгкий... ментальный оргазм.
Я взял заявление. Прочёл. Замер. Сухость во рту, пульс под двести, глаза бегают по строчкам в попытке найти скрытую камеру. Поднял взгляд на Валентину Ивановну. Та смотрела на меня с выражением святой убеждённости.
Теперь я понял, почему при её появлении в отделе все разбегаются, а на дверях появляется табличка «Закрыто на ремонт».
Суть была в следующем:
Панасюк жила в дачном секторе. Сосед Шаров Иван Николаевич держал кур и одного петуха. У самой Панасюк — курочки тоже были, но без петуха. Всё бы ничего, но тот самый злополучный петух, не сдержав гормональной страсти, периодически перелетал через забор и топтал её кур.

Заявление было написано на полном серьёзе: «Прошу привлечь к уголовной ответственности гражданина Шарова, чей петух в грубой форме надругался над моей курицей».
Я пару раз моргнул. Потом ещё пару. И всё равно — нет, не показалось. Написано грамотно, уверенно, пунктуация блестит.
Позже я узнал: у Валентины Ивановны три высших образования. Была заведующей в библиотеке, пока фляга не засвистела. И действительно, участковый Коновалов хранил у себя справку из психдиспансера: официально — шизофрения, учёт, наблюдение.
Я, как положено, взял объяснение, сделал вид, что всё серьёзно, и проводил её к выходу. Всё это время отдел был мёртв. Ни шагов, ни кашля. Воздух будто застыл.
Зато, как только за ней закрылась дверь — будто кто-то нажал кнопку «Play». Отдел зашевелился. Люди выползали из укрытий, сочувственно кивали мне, хлопали по плечу. Телефон дежурной части, ранее молчавший, теперь звонил каждые три минуты. Жизнь вернулась.
А я сидел и думал: это что же... у меня теперь личный петушиный ад начался?

ГЛАВА 5 «ПЕРВОЕ РАСКРЫТИЕ»

   В тот день мы с моим напарником, Андрюхой Ковырзиным, неспешно колесили по знакомым улицам, патрулируя вверенный нам участок и высматривая граждан, подходящих под неформальное, но вполне понятное описание — выходцы из всех мыслимых Азий. Приказ нам спустил никто иной, как майор Кожемякин, человек без фантазии, но с неистощимым талантом требовать невозможное. На сей раз — обеспечить выполнение плана по доставке в отдел иностранных граждан, пребывающих на территории Российской Федерации без миграционных документов.
Сама схема была до безобразия простая — как и её автор. Мы останавливали людей, вызывающих хоть какие-то подозрения, проверяли документы, и, если те оказывались не в порядке — вежливо, но настойчиво предлагали проследовать в служебный автомобиль, после чего доставляли их в отдел для составления административного протокола. Штраф, бумажки, формальности — всё как обычно. На первый взгляд — детский лепет. Достаточно подъехать к ближайшему метро и вычёркивать по паре фамилий за минуту.
Но, как выяснилось, иностранцы были отнюдь не наивными простаками. Они быстро уловили суть происходящего, разослали друг другу сообщения по всем своим каналам — и вот уже у входа и выхода с метрополитена никого нет. Только ветер гуляет.
План, между прочим, касался не только иностранных граждан, но и вполне себе отечественных россиян. Согласно действующему законодательству, даже гражданин РФ обязан иметь регистрацию по месту пребывания в Санкт-Петербурге. Вот и подхожу я к Вам на улице — как рядовой милиции и с удостоверением под курткой — и прошу предъявить документы.
Вы, естественно, в недоумении:
— А на каком основании, собственно, вы меня тормознули?
В этот момент я, разумеется, не могу поведать Вам, что за невыполнение плана мне грозит очередная взбучка от Кожемякина с последующим дежурством за двоих. Поэтому я с каменным лицом сообщаю, что, дескать, по ориентировке Вы похожи на человека, находящегося в розыске, и в связи с этим настоятельно прошу предъявить документы.
Вы возмущаетесь, заводитесь, говорите о том, как несправедливо, что приличных людей останавливают, в то время как «черножопые» свободно разгуливают. Я молча слушаю, киваю, а потом с сухой вежливостью напоминаю: за отказ предъявить документы предусмотрена ответственность по статье за неповиновение сотруднику милиции — и либо штраф, либо до пятнадцати суток ареста. Как правило, на этой ноте Ваш пыл уменьшается, и документы оказываются у меня в руках.
На что я смотрю? На регистрацию, конечно. Паспорт сам по себе интереса не представляет — он одинаковый от Калининграда до Владивостока. Главное — регистрация по месту пребывания, её срок действия. Многие надеются, что мы не заметим просроченные отметки. Как будто мы тут на прогулке и пришли поиграть в догонялки.
А я, между прочим, был принципиальный. И замечал всё. Если у человека нет регистрации и он утверждает, что только что приехал, то будь добр предъявить билет — хоть с самолёта, хоть с автобуса. Нет билета — значит, ты мой клиент. Предлагаю проехать в отдел, и, если слышу возражения — напоминаю про всё ту же статью.
Так и начиналось каждое дежурство. Мы с Ковырзиным садились в наш служебный автомобиль и делали план. Старались управиться побыстрее, чтобы потом спокойно отдохнуть. Да, у нас был маршрут патрулирования, но, если рация молчит — кто нам мешает съесть шаверму в машине или отдохнуть в каком-нибудь тёмном дворе? Никто, кроме Кожемякина, который изредка проводил проверки. Но его не хватало на всех — он был один, а нас с десяток.
Обед был временем священным. Кто-то ел из контейнеров, принесённых заботливыми руками жены. Кто-то заваривал дешёвую лапшу. Но мы, представители кочевой службы, могли позволить себе трапезу вне казённых стен. Самыми изысканными местами считались рынки и придорожные кафе.
Однажды, без единого слова, Ковырзин остановил машину у овощного рынка, подошёл к прилавку, быстро набрал в пакет овощей — и мы двинулись дальше. Через несколько минут были уже в кафе. Нас ждали. Официант взял у нас пакет, кивнул:
— Всё как обычно?
Ковырзин в ответ молча кивнул и занялся любимым делом — ковырянием зубочисткой в зубах, наблюдая за публикой.
Вскоре на столе оказалась горячая лепёшка, две пиалы ароматной шурпы, салат из наших овощей, общий плов и чайник душистого чая.
— Вот так бы жить, — протёр ладони я, предвкушая, как приятно согреет шурпа.
После обеда Андрюха уходил в подсобку благодарить хозяина, он же и повар, и мы, не заплатив ни рубля, уезжали. Я как-то пытался сунуть Ковырзину деньги — в ответ получил такой взгляд, что понял: отныне и навсегда — обеды у нас бесплатные.
Насытившись, мы продолжили патрулирование. Было уже темно. Вдруг в эфире раздалось сообщение дежурного — в квартире на перекрёстке улицы Лазо и проспекта Ударников, предположительно, произошло убийство. Мы, не теряя ни секунды, рванули на вызов.
Квартира встретила нас тишиной и какой-то глухой, липкой пустотой. На кухне сидела женщина, погружённая в ступор. В комнате сновал мальчик лет четырёх, который, увидев меня, подвёл к двери и сообщил:
— Тут папа сидит. Мама почему-то на кухне.
Я зашёл. Мужчина лет сорока, сидящий у дивана, мёртв. В области сердца — аккуратный разрез. Крови не было вовсе. Такое ощущение, будто кто-то вырезал жизнь, не пролив ни капли. Мальчик тем временем взобрался на диван и, не понимая, что отец уже не вернётся, крепко обнял его. Последний раз. Последнее прикосновение к ещё тёплому телу. У меня в горле встал комок, и я увёл мальчика.
Женщина не реагировала. Похоже, шок отобрал у неё даже способность чувствовать. Мальчик сказал, что с ними был «дядя Паша», но он ушёл. Я передал по рации информацию, вызвал скорую для женщины.
Через некоторое время в квартиру вошёл молодой парень в гражданке. С порога начал распоряжаться. Я чуть не врезал ему, но Ковырзин сказал одно слово:
— Опер.
Первый раз я видел оперуполномоченного. Он показался существом из другой реальности. Пока я осматривал сцену, он уже вызвал дежурного и продиктовал приметы преступника. Всё приметы он вытащил с вытащил жены покойного, когда её привели в чувство.
Приметы были банальны: мужик в чёрной куртке, серых джинсах, вязаной шапке. Выйдя из квартиры и оставив, опера на хозяйстве, мы решили ехать в отдел. Только выехали со двора — снова вызов. «Нужен один». Это значило: дежурке требовался доброволец — вымыть камеры, протереть полы, вынести мусор. Уборщица была возрастная, работала до трёх дня, и было принято её жалеть.
Ковырзин притормозил у остановки, указал на одинокого мужика. Я подошёл, попросил документы.
— Забыл, дома остались.
— Тогда придётся проехать с нами для установления личности, — сказал я.
Он согласился. При досмотре ничего подозрительного не обнаружилось. В отделе я оформил рапорт на гражданина Перелыгина Павла Сергеевича. Пока я наблюдал, как он моет пол руками, без швабры, я не мог не отметить: дежурный в очередной раз провернул своё волшебство убеждения.
Наша смена шла дальше. Я вышел покурить. Дверь отдела открылась, и на пороге появился всё тот же Перелыгин. И вот тут меня словно током ударило. Приметы, которые читал опер, совпали один в один. Мальчик говорил про «дядю Пашу» — и вот он, передо мной.
Не подавая виду, я сказал, что нужно помочь — мол, мешок с мусором донести. Он пошёл за мной. Я провёл его в камеру и, как только он зашёл внутрь, захлопнул дверь.
— Ты что творишь? Выпусти!
— Паша, — тихо сказал я. — За что ты мужика на квартире завалил?
Он сел. Помолчал.
— Карточный долг. Я — торпеда. Одноразовая. Или он, или потом я.
Я вошёл в дежурную часть. Встретил шквал недовольства.
— Опять его приволок? Зачем он нам тут? В туалет его води теперь сам.
Я молча выслушал. А потом произнёс:
— Это он. Это тот, кого опер описывал. Тот, кто убил.
Дежурные переменились в лице. Один бросился за документами, второй набрал начальника.
— Преступник по сегодняшнему убою задержан. Раскрыто.
— Кто задержал?
— Рядовой ППС Дымов Егор, — коротко ответил дежурный.
И в эту минуту я понял — впервые за всё время я действительно сделал что-то настоящее.

ГЛАВА 6 «ВОНЮЧИЙ СЛУЧАЙ»

    После нашего случайного раскрытия и неожиданного роста статистики по убийствам в Красногвардейском районе Санкт-Петербурга на утренней планёрке майор Кожемякин не появился. Это вызвало немалое удивление у всего дневного наряда: впервые случилось так, чтобы на плацу заднего двора отдела Кожемякин не устроил разнос, не выдал привычное последнее китайское предупреждение. Но главное — он никогда, слышите, никогда не хвалил.
Развод смены провёл замкомроты, Роман Соц — парень с характером: весёлый, подтянутый, словцо за пояс не прячет. Такой, каким бабушки любовались бы из окна, а младшие лейтенанты мечтали бы стать. Он сказал, что Кожемякина срочно вызвали в городское ГУВД, и когда тот вернётся — неизвестно.
Мы с Ковырзиным, немного передохнув после ночной смены, снова заступили в день. Встретили нас как героев. Соц вывел нас с Андрюхой из строя, развернул к остальному наряду лицом и с выражением глубокой признательности произнёс речь — за проявленную смекалку, внимательность и оперативность. Мол, такие как мы — золотой фонд милиции. Ну и понеслась: «таких нам надо», «горжусь», «пример для молодых» и всё в этом духе. Успевай только лапшу с ушей снимать. Типичная мотивационная речь — молодым на вдохновение, старикам на укор.
Погода была обычная для Питера: небо нависло над головами так, что казалось, его можно потрогать рукой, солнце пряталось где-то за серыми тучами, и моросящий дождь уверенно задавал тон. Осень в самом стандартном её проявлении.
Мы выполнили план по сбору иностранцев и поехали дальше по маршруту. Примерно через полчаса в рации раздался голос Кожемякина:
— Ну что, звёзды ППС. Есть для вас особое задание. Из квартиры две недели никто не выходит, бабушке звонят родственники из другого города — она не отвечает. Двигайтесь по адресу и на месте доложите.
— Принято. Отбой, — ответил я и, повернувшись к Ковырзину, сказал тихо: — Ну не сука ли он?
Ковырзин ничего не сказал. Только скривился как-то лениво и, не сбавляя хода, нажал на газ.
На месте нас встретила соседка. Указала на нужную железную дверь. Запаха не чувствовалось, паниковать пока было рано. Мы звонили и стучали — в ответ лишь тишина. Я сообщил Кожемякину по рации, что придётся вскрывать квартиру. Запах всё ещё отсутствовал.
— А ваша квалтила находится лядом? — с заметной картавостью уточнил Ковырзин.
— Да, окна выходят в один двор, совсем рядом.
— А можно посмотлеть? — спросил он.
Соседка, не говоря ни слова, пошла в квартиру. Ковырзин пошёл следом. Минут через пять он вышел и сказал:
— Дымов. Пошли за мной.
Он звал меня исключительно по фамилии — в моём имени была злосчастная буква «р», которую он, как человек с дефектом речи, старательно избегал.
Мы прошли на балкон. Я выглянул влево и увидел: у соседней квартиры балконные окна распахнуты. Но был один нюанс… Страх. Девятый этаж. И надо перелезть с одного окна в другое. Причём никто не гарантирует, что балконная дверь будет открыта. Страшно. Но если не полезу, Ковырзин решит, что я ссыкло. Хотя сам — такой же, только покрупнее и картавит.
Сначала он меня страховал, но, когда стало неудобно, отпустил руку. Я двигался по карнизу маленькими приставными шажками. Вот и заветное окно. Немного подтянулся и опрокинулся внутрь. Как и думал — балконная дверь заперта. Через стекло ничего подозрительного не было видно: всё на своих местах, идеальный порядок.
— Дымов! Ну что там? — окликнул меня Ковырзин.
— Дверь закрыта, я теперь как заложник. Обратно — никак. Еле один раз решился, второй уже не осилю. У меня до сих пор ноги трясутся.
В рации зашипел голос:
— Триста тридцать третий. Ответь Коктыбелю.
— На связи три тройки.
— Что у вас?
— Без изменений, ждём участкового и слесаря.
О манёврах по балкону я умолчал. Если бы Кожемякин узнал — прилетело бы так, что мало не показалось.
Надавил на верхнюю форточку — открылась. Пролез бы туда только я. Влезаю, и сразу в нос ударяет знакомый, тяжёлый, ни с чем не путаемый запах...
— Ооо... Этого мне ещё не хватало, — выдохнул я вслух и неуклюже рухнул внутрь. Цветок в горшке с грохотом упал и разбился на полу.
— Да твою же мать... — выругался я, щурясь от вони, и прошёл вглубь квартиры.
Всё чисто, ничего подозрительного. Но запах... Он шёл откуда-то изнутри. Я направился к двери, открыл сначала деревянную, потом — входную.
— Ты что так долго? — спросил Ковырзин. Соседка за его спиной вытягивала шею так, что казалось, она сейчас её вывихнет.
— Чего высматриваете? — спросил я.
— Да всё жду, где Клавдия Ильинична.
— Вы точно уверены, что она не выходила?
— Конечно. Я десять дней назад уезжала к дочери в Гатчину — уже тогда она не отзывалась.
Ковырзин прошёл внутрь и, подойдя к ванной, сказал:
— Дымов. Иди сюда.
Я неспешно подошёл. Ванная была закрыта. Дверь вздулась от влаги. Мы её еле открыли — и… в глаза бросилась вода. Хотя нет. Это была не вода.
Это была жидкость цвета крепкого кофе. Почти до краёв. С мелкими пузырьками на поверхности. Где-то в центре плавало нечто. Оно напоминало варёную курицу, если курица весила под сто килограмм и неделю томилась в бульоне. Голова «нечто», лежало на поверхности, утопление можно исключить. Лицо… нет, давай не будем про лицо. Скажу только, что глаза растворились в воде, и стекло на потолке над ванной запотело изнутри.
Запах — не как на прошлой квартире, где с Ринатом мы гоняли труп по линолеуму. Это было что-то новое: смесь сгоревшего желатина, аптечного спирта и чего-то металлического. В носу начало зудеть, как от кислоты. Мы прикрыли носы рукавами. Одна нота — и мутит. Соседку, опознавшую в «нечто» подругу, стошнило. Она выблевала всё содержимое желудка по всей лестничной клетке.
Разве могут произойти такие изменения с человеком, который просто сидит в ванной в воде? Оказываются могут.
Врач скорой помощи мне потом объяснил: процесс разложения трупа в воде, называется «сапонификация». Когда труп, особенно в тёплой влажной среде, начинает превращаться в нечто вроде мыла. Настоящего. С жиром, щёлочью и всеми прелестями. Только с запахом, от которого отрыжка будет до пенсии.
Самое жуткое было потом.
Пришли участковый и слесарь. Первый — подполковник Николай Синицын, новое для меня лицо. Оказался завсегдатай женских сердец, по словам Ковырзина — главный бабник Красногвардейского района.
Слесарь, почуяв амбре, попытался сбежать, но поскользнулся на рвотной луже соседки и упал. И когда понял, что это не вода, то его от отвращения самого стошнило. Лестничная площадка была заполнена рвотой уже почти по плинтус.
И всё же, худшее было впереди. В лифте появился кто? Конечно же, Ринат Шарафутдинов.
— Дымов, твою мать. Где ты — там и гниль. Хоть бы раз нормальный труп. Ты вечно ищешь приключения.
Мы поздоровались как старые друзья. Ринат — профи. Натянул длинную перчатку по локоть, спустил воду. Потом — за руку бабушку. Но когда потянул — рука, с мясом и кожей, отделилась от тела. Он выронил её и сблевал — в унитаз, благо ванная была совмещённой. Меня тоже стошнило. Мы с ним, по очереди, блевали в один унитаз. Новенький напарник Рината пропал. Просто исчез.
Что делать? Решили подложить под тело простыню. Осторожно извлекли. На носилках вынесли.
Ковырзин закрыл квартиру и отдал ключ соседке. Надеясь, что родственники объявятся. Хотя, как он сказал — тут нужен капитальный ремонт: до голого бетона. Только так и можно выветрить этот ужас.
День был тот ещё. Форму — в мусорку. Ни один порошок её не спасёт. Купил новую в военторге, под свой размер.
— А что, так можно было? — спросите Вы.
Можно. Главное, чтобы форма соответствовала уставу. Хоть каждый день покупай и меняй.
После дневного, рвотного квеста жрать в этот день совершенно не хотелось. Организм объявил голодовку, и, честно говоря, я был с ним солидарен. Впереди маячил долгий, вязкий день — сначала болтаться в подвешенном состоянии между «ещё не вечер» и «уже пора», а потом, к восьми вечера, снова заступать на дежурство. Вечерние смены — это как русская рулетка, только вместо пули — придурки. Особенно если выпадает пятница: таскаешься по району как проклятый, носишься с одного вызова на другой — то музыка орёт из окна, как будто у них там дискотека в аду, то во дворе какая-то алкашня решила, что «Голубая луна» из сабвуфера — это культурная программа для всех жильцов. В общем, к одиннадцати вечера пятницы ты перестаёшь быть человеком, и превращаешься в злого, потного ППСника, который искренне желает, чтобы вы, суки, все перегрызлись, упились в хлам и сдохли, желательно при этом не шумя.
А потом наступает полночь, но по нашему внутреннему времени — это уже обед. Живот напоминает, что кроме ненависти в него ничего не закидывали. И вот тут начиналась настоящая охота. Хотелось чего-то мясного, горячего, с первым и вторым в комплекте, и, если повезёт, с чаем, а не с хлорированной водой из кулера. Спасала нас шаверма у метро, круглосуточная, как сама ППС. Без неё мы бы с Андрюхой, наверное, вымерли. Ну а что, вечно на «Дошираке» не протянешь — даже у него есть предел прочности.
    Уже после того вонючего случая, как-то между делом, случайно пересёкся я с Ринатом. Разговор зашёл о Клавдии Ильиничне — о той самой бабуле из ванны, чьё появление в нашей службе оставило след и в памяти, и, уж простите, в обонянии.
— Что, «понравилась мёртвая старушка»? — прищурился Ринат с привычной своей ехидцей.
— Да фу ты, — поморщился я. — Что ты несёшь-то? Просто интересно стало — от чего она умерла?
— Судмедэксперт сказал, — начал он, уже без насмешки, — давление у неё подскочило от горячей воды в ванной, вот и случился обширный инфаркт. Поэтому и померла прямо там, в ванне. А запах... Ну, ты сам видел, точнее — чувствовал. И блевал рядом со мной в унитаз, не забывай.
Я поёжился от воспоминаний. Ком подступил к горлу, будто снова стою в той тесной ванной, полной гнили, влажности и смерти. Такого финала я бы никому не пожелал. Даже тем, кто и при жизни особой симпатии не вызывал.

ГЛАВА 7 «СОБИРАТЕЛИ СМЕРТИ»

   Думаю, вам будет любопытно узнать, какие необычные вызовы выпадали нам с Ковырзиным? Недаром же за нашей парой прочно закрепилось погребально-поэтическое прозвище — «Собиратели смерти». Кто-то собирает марки, кто-то — баб, а мы с Андрюхой, выходит, трупы.
Про обычные случаи рассказывать смысла нет — скука смертная. А вот необычные... вот про них обязательно расскажу. Но перед этим — короткий флешбек в учебку, где я провёл полгода в роли отличника боевой и политической подготовки.
Когда я вернулся в Питер — весна была уже в полном разгаре: город пах распущенной черёмухой, пылью, и немного — говном из канализации. Настроение было почти отличное, если не считать одного мучительного вопроса, крутившегося в голове:
— А на кой чёрт мне была эта учебка?
Отвечаю. Там мне преподавали целый букет дисциплин, от которых слегка коробило, но которые, как оказалось, жизненно необходимы. Например:
Физподготовка. Это когда ты сначала подтягиваешься, потом бегаешь, потом падаешь без сознания, а тебе говорят: «Молодец, продолжаем». Особое внимание уделяли служебно-прикладным упражнениям — проще говоря, как втащить хулигану, не оставив следов на теле и улик в суде. Я подсел на бокс, даже съездил в Сестрорецк на соревнования, победил в финале и стал кандидатом в мастера спорта. Гордился, но, по иронии судьбы, ни разу потом в реальной драке это звание не пригодилось. Потому что в реальной драке побеждает тот, у кого ствол.
Криминалистика. Здесь нас учили, как правильно забирать улики, не залапывая всё жирными пальцами. Как фиксировать место происшествия — не на стене «Вася был тут», а в рапорте.
Основы спецтехники. На этом предмете мы любовались внутренностями бронежилета, изучали из чего собран «Макаров» и сколько состоит в «Калашникове» всякого разного железа. Много, если коротко.
Правовая подготовка. Уголовный кодекс, административка, ФЗ «О милиции», и вся прочая юридическая радость. Нам объясняли, как именно можно применять силу, не выходя за рамки закона, и где эти рамки начинаются — обычно за полшага до тебя.
Документация и типовые ситуации. То есть как грамотно оформлять бумажки и что делать, если вдруг автобус с людьми заминирован, а ты — как назло — не сапёр.
В общем, после шести месяцев в этом милом заведении, я стал крепким, злобным и, по мнению инструктора, «более-менее обученным» волчарой. И главное — теперь должен был получить оружие.
Вот тут начинается комедия с элементами ада.
Чтобы тебе вручили табельный «Макар» и положили за спину автомат, ты должен был пройти все уровни бюрократического чистилища. Сначала — подпись непосредственного начальника, Кожемякина. Того самого, который учил по фамилии, а матерился по имени-отчеству. Этот гад выжрал из меня всю душу, пока я по его приказу называл наизусть каждую деталь автомата и пистолета. ТТХ, УСМ, ствол, возвратная пружина, затвор... Я мог во сне разобрать и собрать «Калаш», и даже мысленно стрелять из него по стене казармы. И вот, наконец, он удовлетворённо фыркнул, поставил подпись, и я пошёл ко второму боссу.
Начальник МОБ — мужчина в годах, с выразительной физиономией и волосами цвета поздней меди. Подполковник Тиханов. В народе — «Рэд». Все звали его так за глаза, и не потому, что он был как Джеймс Бонд — скорее, как будто он из ирландской банды переехал в Питер и случайно стал ментом.
Зашёл к нему, отдал бумагу, он на неё глянул и говорит:
— Дымов? А-а, это ты тот, что ножевика задержал? Помню, хорошая была история.
Протянул руку за бумагой и, не моргнув, спрашивает:
— А что такое «антапка»?
Я, не раздумывая:
— Это дужка на рукоятке пистолета, за которую крепится предохранительный ремешок, — отчеканил как на параде.
Он довольно кивнул, подписал.
Так в моей жизни появился официальный ствол. А вместе с ним и автомат АКСУ — складной, укороченный и, как мы шутили, исключительно для боя в лифте.
После этого Кожемякин проявил редкое великодушие и поставил меня в пару со своим бывшим напарником — Андрюхой Ковырзиным. Мы с ним когда-то уже работали — он тогда ещё был живым. Ну, условно. Сейчас в нём от человека осталась только тень — вечно угрюмый, молчаливый, с таким лицом, как будто он видел слишком много. И ел слишком мало. Но я был рад. Думаю, и он был. Хотя по его физиономии можно было определить только одно — что у него физиономия.
Так и начался наш новый сезон в составе дуэта «Собиратели смерти».
А начался он с неожиданно приятных новостей.
С самого утра нас к себе на ковер вызвал Кожемякин и убедившись, что мы пришли, проводил нас на утренний развод. Там, он вывел нас с Ковырзиным из строя и объявил о том, что за проявленную бдительность в задержании опасного преступника мне и Ковырзину присвоены внеочередные звания. Я стал младшим сержантом, а Ковырзин на удивление всех коллег – прапорщиком. Я охренел, когда он успел то? Оказывается, он давным-давно окончил школу прапорщиков и ждал присвоение звания, но что-то пошло не так, то-ли Кожемякин не давал ход, то ли кадровичка все это время спала – теперь Ковырзин «прапор». Слово еще такое – прапорщик.
Слово «прапорщик» имеет исконно русское происхождение и является производным от слова «прапор» («знамя»).
В старославянском языке существовала форма «поропор», в которой произошло удвоение корня -пор, того же, в словах «перо» и «парить». Таким образом, «прапор» буквально означает «развевающееся» (полотно на древке). А «прапорщик» — «знаменосец».
Также Кожемякин вручил нам с Андрюхой по грамоте — аккуратной, в рамке, с гербом и подписью самого начальника ГУВД по Санкт-Петербургу. Торжественный момент, вроде как. На этом, казалось бы, всё и закончилось. Но нет. Как выяснилось, на этом всё только начиналось.
Потом началась неофициальная часть. Коллеги, кто был рядом, подошли, пожали руки. Без пафоса, но по-настоящему. Кто с усмешкой — мол, теперь не зазнавайся. Кто с одобрением — «заслужили, парни». Кто просто хлопнул по плечу — и это, пожалуй, было приятнее всяких речей.
А мы с Ковырзиным стояли с этими рамочками в руках, как два первоклассника с грамотой за отличное поведение. Усмехнулись друг другу — мол, ну вот, теперь популярные.
Казалось бы, всё. Формальности соблюдены, аплодисменты прозвучали. Но не тут-то было. Как водится, в коллективе о таких вещах не забывают — с нас, как выяснилось, положена «простава». Неофициальное, но святое дело. Принято — значит надо.
С Ковырзиным мы переглянулись: не время. На дворе среда, будни в разгаре, дежурства, вызовы, дела. Решили: в пятницу отметим. Откупимся как положено — с салатом «Оливье» в пластиковом контейнере, чаем в термосе и парой тостов за «погоны, которые не давят». А пока — служба.
Работа, работа и ещё раз, мать её, работа.

«УТОПЛЕННИК»

   Не успел я донести свою грамоту до раздевалки, как из рации раздался голос дежурного — сухой, как вчерашняя булка:
— «Три тройки», на вызов.
Это мы, если что — с Андрюхой. Я ответил, и вот уже через пять минут мы мчали с мигалкой и воем сирены на очередное весёлое приключение, которое, как выяснилось, ожидало нас в дачном секторе. В пруду, по словам заявителя, обнаружено тело. Классика жанра. Вроде и грамота в руках, а уже по уши в реальности.
На месте инфа подтвердилась. С берега хорошо были видны очертания тела — лежало на животе, спина над водой, остальное где-то в толще.
— Надо его доставать, — изрёк великие, неоспоримые истины мой напарник и, не теряя времени, развернулся… от пруда. Пошёл в сторону дач, будто забыл, что водные процедуры у нас сегодня по графику.
— Ты мне предлагаешь туда лезть? — крикнул я ему в спину. — Я в воду не полезу. Пусть участковый ныряет за жмуром. Мы тут вообще-то охраняем место, а не устраиваем рыбалку на утопленников!
Бродя по берегу и глядя на длинные палки, которыми, увы, не достать даже совесть, я наткнулся на местную водную разработку — плот, сколоченный из поддонов или досок. Видимо, служил детворе судном класса "пельмень-экспресс". Спустил его к воде, встал — и моментально понял, что я для этого транспорта как минимум лишний элемент. Плот начал тонуть подо мной быстрее, чем мои надежды на тихую смену. Тут нужен кто-то полегче. Ребёнка, конечно, звать не будем — не настолько мы звери.
Я осматривал окрестности, как турель с искусственным интеллектом, пока не заметил Ковырзина, ведущего двух иностранцев.
— Снимай всё и в воду, — сказал он одному, с тем фирменным ковырзинским произношением, где «р» звучит, как перегрев в радиаторе. Иностранец только покачал головой.
— Плават не учися я. Не уметь купася, — объяснил, не без гордости.
Я отвёл Андрея в сторону, показал на плот. Его лицо не изменилось — как будто каждый день ему показывают спасательную платформу для доставки трупов. Но я-то знал: он в глубине души был восхищён моей смекалкой. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.
— Ты по-русски понимаешь? — спросил я у иностранца.
— Чуть-чуть.
— Видишь мешок посреди пруда? — ткнул пальцем в сторону тела.
— Да.
— Вот плот. Надо мешок сюда привезти.
— Да, — сказал он, пошёл к плоту, ещё не подозревая, что за «мешок» ему предстоит увидеть.
Он встал на колени, взял палку, начал отталкиваться — спокойно, даже уверенно. Плот держал его как родного. Вот он уже почти на месте.
— Скажи своему брату, чтобы толкал мешок палкой, — сказал я другому иностранцу, что остался на берегу, и теперь явно сожалел, что не пошёл работать моряком. Тот передал инструкции, и плотогон вытянул палку, слегка подтолкнул тело. Оно повернулось и показалось во всей своей мрачной красе.
Иностранец, увидев, что это не мешок, а покойник, выдал спринт, которому бы позавидовал олимпийский чемпион.
— Плыви назад, — сказал Ковырзин и эффектно передёрнул затвор «Калашникова». Тут иностранец окончательно понял, что судьба его сегодня явно решила повеселиться: с одной стороны — труп, с другой — русский с автоматом. Утонуть выглядело самым мягким вариантом.
— Скажи ему, что, если тело не подгонит, сам в этом пруду и останется, — шепнул я второму брату.
Минут через пять, поняв, что отступать некуда, иностранец перегнулся через плот и начал аккуратно гнать покойника к берегу. В это время Ковырзин уже вернулся, натянул латексную перчатку, вошёл по щиколотку в воду и вытащил труп за руку, как чемодан без ручки.
На первый взгляд — обычный мужик. Но меня смутило в нём кое-что: проломленный висок. Одет он был в спортивные треники, без футболки, без носков. Видно было — его кто-то приложил, раздел и скинул в воду с надеждой, что тот канет в Лету. Не канул. Всплыл. И именно в нашу смену.
Иностранцы, показав блестящие результаты в плавании и спринте, рванули обратно, как две молнии. Мы их не задерживали. Решили: с них на сегодня хватит.
Я по рации вызвал дежурку и без лишней лирики сообщил, что нам срочно требуется следственно-оперативная группа. Дежурный, как ни странно, сразу всё понял — случаются же чудеса — и сказал, что «будет-будет, только подождите». Мы, как люди терпеливые, начали ждать. И ждали. Ждали, пока на месте не завелись два персонажа: во-первых, приехала «скорая», а во-вторых — вдалеке показалась труповозка цвета зрелого мха, официально именуемая «буханка». Вот уж кто работает с огоньком, так это ритуальные — не успел еще жмурок как следует остыть, а они уже на горизонте, с носилками и печалью в глазах. А вот СОГ как не было, так и нет — видимо, по пути к нам кто-то из них заблудился в трёх берёзах.
Прошло ещё какое-то время. «Скорая» уже махнула рукой и официально констатировала смерть неизвестного мужчины. А Ковырзин, пока мы всё это наблюдали, умудрился увидеть не один, а минимум три сна, свернувшись клубочком в машине. И только тогда, когда уже даже комары успели нас покусать, подъехала-таки наша героическая группа — следователь, опер и криминалист в полном составе. Как водится, участкового не было. Вообще. Ни следа, ни запаха. Хотя, если уж на то пошло, по правилам именно участкового должны были дернуть первым, потому что это его пастбище. Но, похоже, тот либо потерял интерес к участию в жизни, либо уже где-то отмечал это самое преступление в компании дружественного стакана. А все шишки от разъяренного следователя, конечно же, пришлось ловить мне.
— Где понятые? — спросил следак, уставившись на меня, будто я держу их в кармане.
— Наверное, ещё не подошли, — пошутил я, но тут же понял, что здесь не стендап, и публика совсем не настроена хохотать.
— Обеспечьте двух понятых, — отрезал он и уткнулся в протокол, как в последнюю надежду.
Опером в группе оказался сам Александр Николаевич Соболев — тот самый, кто в уголовке занимает пост зама начальника и, по слухам, может дозвониться как до бомжа в подземке, так и до министра на даче. В народе его почитали, как человека легендарного. Говорили, в Чечне в первую кампанию был, первого января 1995г. штурмовал Грозный. Медалями обвешан, как новогодняя ёлка.
Соболев подошёл к нашему авто, стукнул по крыше и скомандовал:
— Ковырзин, подъём.
Тот вздрогнул, потянулся за пистолетом — видимо, думал, что война началась — но, увидев, кто его будит, моментально проснулся, пришёл в чувство и, не дожидаясь второго зова, вылез.
— Двух человек найди. Только местных.
— Понял, сделаю, — отрапортовал Ковырзин и растворился в дачном массиве.
Соболев подошёл ко мне, посмотрел так, словно пытался рентгеном просветить мой мозг.
— Дымов, значит? Наслышан. Убийцу в уборщики определил — и чуть было не отпустил. Хорошо, что приметы вспомнил. Видать, не всё в голове опилки.
Протянул мне руку.
— Александр Николаевич.
— Младший сержант роты ППС Дымов Егор, — отбарабанил я, как учили, и даже плечи расправил. Соболев прищурился и усмехнулся.
— Пошли, прошвырнемся по домам. Раз уж участковый у нас сегодня в режиме невидимки.
— С удовольствием, товарищ майор.
Он остановился, повернулся ко мне:
— Мне не послышалось? Ты сказал "с удовольствием"?
— Ну да. Интересно же — кто его убил…
— Пошли, сыщик.
Мы пошли вдоль дач, я наблюдал, как работает Соболев. Он методично расспрашивал всех встречных, описывал внешность утопленника и выяснял, не заходил ли он в местный шалман — заведение сомнительной репутации, где даже тараканы под градусом. Вскоре нас вывели к одному подозрительному дому.
— Ну что, пойдём познакомимся? — с ухмылкой сказал Соболев. — Только ты задержись у двери минуты на пять. Потом по моей команде заходи. Договорились?
— Так точно, товарищ майор.
Он вошёл, половицы под ним скрипнули, потом что-то грохнуло внутри, и вдруг я слышу:
— Егор! На тебя бежит!
Я напрягся и вижу: из дома вылетает кабан в обличье человека, явно не рассчитывавший встретить сопротивление. Я, недолго думая, машинально влепил ему в челюсть с таким энтузиазмом, что тот с ходу лёг отдыхать. Через несколько секунд появился Соболев и, тяжело дыша, глядя на валяющегося мужика, спросил:
— Он что, тётю родную увидел и сознание потерял?
— Почти. Он ещё и на мой кулак сам упал.
— А с тебя, Дымов, будет толк. Знал бы ты, кого уложил. Наручники на него накинь. Обязательно — руки за спину. Правильно. Вот.
Он кивнул на валяющегося мужчину:
— Это матерый волчара. По ориентировке проходит — сбежал из мест лишения свободы. Фамилия у него, кстати, такая, железная.
— Железнов, — сказал я.
Соболев застыл, уставился на меня, лицо перекосилось в восхищении и легком ужасе:
— Ты чё, и ориентировки наизусть знаешь?
— Да не... Просто фамилия у него запоминающаяся. Не забудешь, даже если сильно захочешь.
— Вызови по рации Ковырзина. Пусть подъезжает. Адрес скажи, — скомандовал Соболев и снова скрылся в доме.
Мы с Андрюхой загрузили беглеца в автомобиль и стали ждать. Через несколько минут Соболев вышел и, словно между делом, сообщил:
— В доме ещё один труп. Женский. Вы, ребята, доставьте задержанного в дежурку, а я тут задержусь.
Мы всё сделали как положено, потом сменились — смена подошла к концу. Железнов дремал на лавке в обезьяннике, словно ничего и не было. А СОГ, между прочим, с места второго трупа так и не уехал — видимо, составляют летопись событий.
На следующий день, когда мы заступали в ночь, я узнал, что Соболев раскрыл двойное убийство, а Железнов дал признательные. На вечернем разводе замкомроты Роман Соц вывел меня из строя и при всех в голос похвалил. Говорит, Соболев сам к Кожемякину заходил, поблагодарил за участие и пообещал в рапорте указать, что раскрытие совместное. Кожемякин, по слухам, сиял, как утюг на параде.
Вот с таких вот бодрых и слегка ржачных новостей и началось наше новое ночное дежурство.

ГЛАВА 8 «НАРКОТИКИ – ЭТО ЗЛО»

   Не вижу смысла вновь распространяться о регулярных «гостях» нашего города — гражданах ближнего и не очень зарубежья, доставляемых без регистрации. Без них ни одно дежурство не обходилось, и казалось, что без этой маленькой традиции мир бы просто пошёл под откос. Операции проходили не только возле метро, но и в формате настоящих выездных туров — на рынки, стройки и прочие злачные места, где собиралось интернациональное братство. Самым жирным куском в этом пироге всегда оставалось общежитие, где обитали наши многонациональные подопечные. Там, можно сказать, мы «делали план», как в мясном отделе: доставили — оформили — пошли дальше служить родине и охранять покой Санкт-Петербурга.
Где-то в районе одиннадцати вечера, когда город уже начинал потихоньку засыпать под завывания "Русского радио", дежурный отправил нас на вызов. Повод был традиционно бытовой, как «майонез к оливье»: из квартиры доносилась громкая музыка, которая в очередной раз доводила соседей до нервных судорог. Подходить самостоятельно они не рискнули — репутация у той квартиры была такая, что даже домовой к ней без понятых не заглядывал. Там ежедневно шли вечеринки в формате «громко, плохо, бессмысленно». День недели, как вы понимаете, значения не имел — шум и угар были круглосуточные.
Подойдя к двери, мы с Ковырзиным сразу убедились: музыка и правда орала так, что соседский кот, судя по всему, переехал жить к бабушке в Псков. Я нажал на дверной звонок, параллельно начал выбивать чечётку по двери кулаком, надеясь, что либо нас услышат, либо полотно само рухнет от давления ритма. Ответа не последовало, но дверь вдруг с предательским скрипом поддалась. Момент был напряжённый: за спиной Ковырзин, как в фильме с Ван Даммом, передёрнул затвор табельного пистолета, а я, стараясь не дышать, вошёл в квартиру.
Внутри нас встретила картина, достойная репортажа с другого мира: на полу, на диванах и в креслах сидели парни и девушки в позах буддийских монахов, только без просветления. Они спали. Причём спали не просто крепко — они ушли в такие астральные дали, что Станиславский бы не поверил.
Такая же обстановка царила и на кухне: будто не вечеринка, а погром в отделении йоги. Я подошёл к музыкальному центру и, не выдержав, выключил его к едрене фене. Аппарат сопротивлялся, но сдался. Музыка сдохла, а у меня в ушах всё ещё продолжало звенеть. Я попробовал растормошить хоть кого-нибудь из спящих — но реакции не последовало. Они продолжали дремать, словно были участниками эксперимента по замедлению биологических процессов.
— Дымов, глянь сюда, — позвал Ковырзин и указал на ванную комнату. В ванне, свернувшись в позе эмбриона, мирно покоился голый парень. Судя по всему, он сначала мылся, потом спустил воду и уже без воды отправился на край света.
Но Ковырзин не зря ел свой хлеб — его глаз сразу зацепился за синюшность кожи с одной стороны и мертвенно-белый оттенок с другой. Типичное трупное явление, которое невозможно спутать ни с чем, кроме очень плохого солярия. Я подошёл, взял его за запястье, проверил сгиб локтя — там чётко читались следы инъекций. Всё стало понятно без лишних слов. Я посмотрел на Андрюху, и одним движением головы дал понять: «Да, всё сходится. Вызывай СОГ».
Ковырзин кивнул, как человек, с которым случается это не впервые, и вышел на лестничную клетку, чтобы не орать в рацию на фоне наркоманского сна. А я тем временем начал проверять пульс у остальных, и тут началось самое весёлое. Точнее, не весёлое, а... нервно-угрожающее. У одного пульс был как у дохлого карася, у второго не было вообще, а третий лежал лицом вниз — и тоже, увы, финальный аккорд. Девица за столом и парень рядом с ней сидели, уткнувшись лицами в руки, словно уснули на лекции по химии, и оба, судя по всему, навсегда.
— Коктебель, ответьте три тройки, — сказал я в рацию, уже не скрывая тревоги.
— На связи Коктебель, — отозвался дежурный.
Почему именно Коктебель? Да кто его знает. Раз в три года позывные меняются, как шторы в мэрии. До этого был Арзамас, потом Яхрома, теперь вот Коктебель.
— Срочно направьте пару карет скорой на адрес. У пятерых — ноль пульса. У некоторых ещё теплится. В общем, быстро.
— Причина? — поинтересовался дежурный, видимо, желая услышать что-то необычное.
— Наркотики — зло, — ответил я философски. — Конец связи.
А дальше началось то, ради чего в кино обычно вставляют тревожную музыку и съёмку с дрона: одна за другой к дому начали прибывать машины скорой. Я, не выдержав этого торжества медицинской логистики, просто вышел покурить. Под шум сигнала и крики санитаров сигареты уходили одна за одной. Я стоял на лестнице, как вьетнамский ветеран, вернувшийся на место боя.
Приехали все, кто только мог: СОГ, участковый Антон Стоян — явно не в восторге от ночного пробуждения — и даже некий полковник, который оказался ночным ответственным по городу. Его лицо выражало всё: и сонливость, и раздражение, и желание притвориться дворником.
Когда всё немного улеглось, мы с Андрюхой, снявшись с адреса, доложили в дежурку и уехали по маршруту. После увиденного обедать не хотелось. И вообще — мир казался как-то особенно серым и липким. Иногда даже кофе не спасает, особенно если перед этим ты трогал за запястье пятерых покойников.

«ЖИВОДЕР»

И вот — снова выезд. Дежурный передал информацию с ноткой театральной тревоги: в одной из парадных консьержка обнаружила чужака. Причём не человека, а собаку. Бездомную. Четвероногая нарушительница якобы незаметно проскользнула в подъезд и теперь где-то скитается по этажам, путая ковры и нарушая хрупкий покой жилищного микромира.
Консьержка, судя по голосу, была на грани институционального нервного срыва. Её вселенская обязанность по охране вверенной ей территории дала трещину, а неизвестная собака, которую она не помнила «по личному делу», вызывала у неё такое беспокойство, будто это был не двор-терьер, а переодетый волк из сказки про Красную Шапочку. Ещё немного — и, мол, покусает кого-нибудь из жильцов, выйдет человек за хлебом, а там... клык в пятку.
Мы с Андрюхой подъехали к указанному дому. Всё шло как обычно — до того момента, пока из парадной не раздался звон битого стекла. Вслед за звоном что-то с глухим шлепком рухнуло на газон. Это «что-то» оказалось собакой. Маленькой, кудлатой, с ошарашенными глазами и жалким повизгиванием.
Окно, судя по всему, было на третьем этаже. Не раздумывая, я сорвался с места и рванул наверх, почти забыв про гравитацию и форму. Ковырзин остался внизу — возможно, просто не ожидал, что я, человек, обычно неспешный, вдруг включу режим олимпийского спринтера.
На лестничной клетке — стандартный погром: битое стекло, сквозняк и запах дешёвого алкоголя. Рядом со злополучным окном стоял мужчина в халате, согнутый и держал в руках кастрюлю. Образ был не то из сюрреалистической пьесы, не то из бытовой трагикомедии.
— Что тут произошло?! — рявкнул я, внутренне уже сжимаясь от предчувствия.
Мужик оказался пьян вусмерть. Язык у него заплетался, а взгляд плыл в каком-то далёком океане.
— Да я... покурить вышел... А на моём месте собака сидит.
— Ну и что ты сделал? — голос мой сорвался на крик, в горле запершило от ярости. В такие моменты мне становилось особенно плохо — когда кто-то трогал беззащитных. Животных я любил сильнее, чем многих людей. А вот живодёров... живодёров я даже за людей не считал.
— Ну... — заплетающимся языком продолжал он. — Я подошёл, а она... зарычала. Ну я пошёл домой... набрал кипятку... и, типа... шлёп её. Она, дура, не вниз побежала, а в окно...
Дальше — вспышка. Вспоминаю не всё, но по щеке вдруг прилетело.
— Очнись, твою мать, Дымов! — голос Ковырзина ворвался, как спасательный круг.
Оказалось, я немного... перестарался. Мужик уже лежал на полу. На голове — его же кастрюля. Видимо, отдала ему должное. Подняв эту металлическую корону, я увидел его лицо. Или то, что от него осталось: каша из носа, крови и синяков. Видимо, я сломал ему нос и потом — уже на автомате — бил по месту, не уточняя диагноз.
— Андрей... — прошептал я срывающимся голосом. — Он плеснул на собаку кипятком. Из-за него она выпрыгнула из окна…
Я держался, но ком в горле распирал. Ковырзин, не говоря ни слова, достал наручники, застегнул их на пострадавшем, связался с дежурной частью и вызвал участкового — оформлять материал по факту жестокого обращения с животными. Параллельно вызвали ещё один наряд ППС — передать им клиента, пусть греет скамейку в отделении.
Мы же вдвоём осторожно подняли собаку. Она ещё дышала. Смотрела на нас, как будто понимала всё и даже прощала. У меня в глазах плыло, Ковырзин — как всегда, камень. Сели в машину и поехали в дежурную ветклинику.
Нас приняли быстро. Пса забрали. Мы остались ждать. Я вышел покурить. Затягивался так, будто пытался заполнить дымом пустоту, которая всё росла внутри. Меня трясло, я уже почти сорвался. Почему? Почему кто-то видит в животном угрозу, а не просто потерявшееся существо, которое ищет тепло?
Минут через пятнадцать из клиники вышел врач. Глаза у него были усталые, лицо — каменное.
— Мы… усыпили её, — сказал он. — Множественные переломы, внутренние кровоизлияния... Прогноз был несовместим с жизнью.
Я просто развернулся и ушёл за угол. И впервые за много лет — разрыдался. В голос, по-настоящему, как тогда, когда мне было десять и у нас на даче умер мой первый пёс.
Ковырзин подошёл к врачу и, как всегда, коротко и по делу:
— Нам нужно заключение. Документ о смерти. Это пойдёт в дело.
— Это была его собака? — уточнил врач, глядя на меня, скорчившегося у стены.
— Нет. Она была ничья, — ответил Андрей. И от этого в его голосе прозвучало нечто гораздо более тяжёлое, чем если бы он сказал: «да».
Остаток смены прошёл в молчании. Впрочем, у нас дежурства почти всегда в таком стиле: Ковырзин за сутки произносит не больше двадцати слов, и каждое из них обычно звучит как окончательный приговор. Я сидел на пассажирском сиденье, шмыгал носом. Глаза опухли, лицо жгло. Мы возвращались на базу. Участковый уже звонил — требовал рапорта. Он хотел бумагу. А я — справедливость. Хотя бы маленькую. Хотя бы для одной собаки.
    Когда мы вернулись в отдел, участковый буквально места себе не находил — метался от окна к окну, будто голубь, запертый в маршрутке. Казалось, он уже все стекла пересмотрел, выискивая нашу машину, как школьник, который забыл дневник дома, а теперь высматривает мать с ремнём.
И вот, заметив нас, он пулей выскочил из отдела и засеменил навстречу.
— Сейчас что-то будет... — философски заметил Ковырзин и первым встал на пути Стояна.
— Пусти, Андрюха! Не ты, так я ему наваляю! Чтоб знал, как людей лупасить! — участковый горячился и пытался вырваться в мою сторону, но Ковырзин стоял, как бетонный забор — можно пинать, можно кричать, но пройти не выйдет.
— Ты чего себе позволяешь, а, сопляк? — кипел Стоян. — Ты понимаешь, что как он протрезвеет, так сразу в больницу помчится, снимет побои — и всё, Дымов, приехали! Превышение служебных полномочий! А это, между прочим, уголовка. Да пусти ты меня, Ковырзин! — возмущённо добавил он, выдёргивая руки.
Все в отделе знали: Стоян — человек прямой, но не крыса. С Кожемякиным дружен, но из тех, кто за спиной не шепчет. Видимо, решил провести со мной воспитательную беседу старшего товарища — и, надо признать, у него это получилось. Его слова вдруг осели в голове, как сытный ужин в желудке — тяжело, тревожно и, как бы помягче, малость обильно. Паника подступила, уверенность пошла ко дну, а вместе с ней — и я.
— Я понял, товарищ старший лейтенант, больше подобного не повторится. Честно. — Я виновато потупился, будто на линейке в школе, куда меня вызвали за двойку по поведению.
— Ладно, — сказал он уже спокойнее. — Но учти, Дымов, в следующий раз жалеть не стану. Лично рапорт в прокуратуру накатаю, Кожемякину всё доложу — а уж он знает, как из тебя человека делать. А теперь марш в кабинет. Пишите рапорты по делу, а мне ещё с десяток свидетелей опрашивать.
Он махнул рукой и, дождавшись, пока мы пройдём, влепил мне мягкий, почти отеческий подзатыльник. Так, для воспитательного эффекта.
Мы вошли в отдел, а я так и шёл с опущенной головой, будто сейчас мамка встречать будет.
     Прошло немного времени, и при очередной встрече я осторожно поинтересовался у Стояна, как там дело-то движется. Он, как всегда, без лишнего пафоса, рассказал: прокуратура, к удивлению, дело завела охотно. Этому мерзавцу дали штраф. Только и всего. Смешно и грустно одновременно.
— У нас за такое, увы, не сажают, — вздохнул он. — А я считаю, надо бы. Вот поднял руку на животинку — всё, эту руку тебе должны аккуратно и с чувством отрубить. Убил животинку — будь добр, следом за ней. Но… — он махнул рукой, — это всё мечты. Не про нашу страну. Тут и педофилы, и маньяки, и насильники — да, сидят пожизненно, и то не всегда. А животные? Ну, извини, это же просто собака. Или кошка. Или твой собственный хомяк — кому он нужен?
Я слушал и понимал: прав ведь. Грустно, что прав.

ГЛАВА 9 «ПРОСТАВА»

    Пятница наступила, как долгожданное письмо из армии — предсказуемо, но всё равно приятно. Мы с Андрюхой отработали дневную смену и, поймав момент, отпросились у Кожемякина — мол, есть веский повод отметить. Повод действительно был: Ковырзин получил долгожданные погоны прапорщика, а я — первые в своей службе лычки младшего сержанта. Мелочь, а приятно. Кожемякин удивительно легко махнул рукой: «Идите, только чтоб без криминала!» — и мы тут же испарились с маршрута.
Уже через полчаса мы ехали в сторону кафе на личной машине Андрея. Место было нам знакомое, почти родное, потому что в течение дня мы туда тихонько завозили продукты — фрукты, овощи, соки и спиртное. Правда, о последнем начальству знать было вовсе не обязательно. Всё, кроме алкоголя и соков, нам досталось безвозмездно, по старой доброй традиции: заезжали туда, где Андрюху знали и уважали. Просить особо не приходилось — давали сами, с улыбкой и пожеланиями «удачной службы» и со словами: - Приходите еще.
— Охреневшие мы типы? — спросите Вы. А наше государство, выплачивающее нам оклад меньше, чем стоимость пиджака у депутата, не охренело ли? Так что, можно сказать, мы просто восстанавливаем справедливость. Тем более, в тех местах, куда мы заглядывали, нам не только не отказывали — наоборот, благодарили за визит и говорили: - Приходите еще!
Мы с Ковырзиным накрыли такую поляну, что любой банкет в сельсовете показался бы скромным застольем. Ближе к семи начали подтягиваться коллеги: участковые Стоян и Синицын, даже Александр Соболев заскочил, чтобы пожать мне руку и поздравить.
— Ох, Дымов, заберу я тебя к себе в розыск, — мечтательно произнёс он во время тоста.
Кожемякин, услышав это, оживился, вскинул бровь и сердито буркнул:
— Нам самим такие нужны! Мы тут вам их не выращиваем, между прочим.
В общем, атмосфера была праздничная, еда вкусная, лица довольные. Но я забыл упомянуть одну маленькую, но принципиально важную деталь. По негласной традиции, тот, кто проставляется за получение звания, должен взять гранёный стакан, наполненный до краёв водкой, положить в него свои новые лычки (в моем случае — просто полоски, в случае Андрея — две звезды) и выпить залпом. Но и это не всё: во время питья нужно ухитриться губами подцепить свои лычки и ловко повернуть голову так, чтобы они упали прямо туда, где им положено быть — на погоны.
Я, конечно, человек бывалый — пиво, водка, всё это знакомо. Но гранёный стакан чистой водки... это уже была проверка на прочность. А Ковырзин вообще у нас почти трезвенник. Его долго уговаривать не пришлось — просто дали в руки стакан и сказали: «Надо». Он выпил. И его глаза в тот момент напоминали глаза космонавта, который только что понял, что в ракете забыли кислород.
Менты, скажу я вам, праздновать умеют, могут и любят. За столом разговоров про личную жизнь почти не было — обсуждали работу, службы, сводки, да и просто делились баечками с маршрута.
Кожемякин к тому моменту уже порядочно окосел, курил на улице в компании Стояна и Соц Романа. Увидев, что я выхожу из кафе, подозвали. Я подошёл, стою, переминаюсь, пытаюсь выглядеть расслабленно, а сам напрягся, как проводка в старом "Жигуле".
— Дымов, расслабься ты уже, — сказал Кожемякин, затянувшись. — Молодцы вы с Ковырзиным. Простава удалась — вкусно, сытно, весело. Прямо от пуза. Давно так не отмечали. — Он пожал мне руку, и я почувствовал, что не всё так плохо.
— А если мне теперь ещё и сержанта дадут — опять такую же поляну накрывать? — спросил я, сам не веря, что ляпнул. Но начальство оценило — рассмеялись в голос, будто я не глупость сморозил, а анекдот рассказал.
Домой я каким-то чудом добрался. Ни памяти, ни маршрута. Просто провал. Зато руки и ноги на месте, костяшки целы — значит, никого не бил и, что важно, меня тоже никто. Во рту было так сухо, будто я лично пересёк Сахару на пузе. К счастью, работать в этот день не нужно было — отлежаться можно. Но вот завтра — снова в бой.
Я пошёл по квартире, родители — разумеется — на даче. Суббота же. На столе лежала записка: «Завтрак в холодильнике». Ниже — приписка от отца: «И пиво для опохмела тоже». Скорость, с которой я подскочил к холодильнику, могла бы удивить любого легкоатлета. Достав заветную бутылку, осушил её залпом.
— Как в сухую землю... — пробормотал я и, смачно отрыгнув, отправился в душ.
После душа я, окрылённый и почти человек, решил позавтракать по-человечески. Включил телевизор на кухне, стал есть. По ящику — как обычно, новости. И, как всегда, главная тема — Чечня. На дворе стоял 1997 год.
На экране сидел генерал Александр Лебедь — белоснежный костюм, как у мафиози в отпуске. Рядом — некий мужчина в папахе, титр гласил: Аслан Масхадов, президент Ичкерии. Подписывали что-то важное, переглядывались, и Лебедь вдруг сказал в кадр:
— Хватит. Навоевались.
Раздались характерные крики «Аллаху Акбар» — и на этом выпуск закончился. О перемирии до 31 декабря 2001 года мне рассказал уже позже Ковырзин. Он как раз был там в первую Чеченскую и вернулся из командировки оттуда, во главе с Кожемякиным. Говорил скупо, но по словам было понятно — повоевали знатно.
— А как туда попадают? — спросил я у него как-то. — По желанию? Или как?
— В основном по желанию. Но у главка есть план — по количеству бойцов в командировках. Так что иногда получается… по любви, иногда — по расписанию, — ответил он, как обычно, с сильным французским акцентом, пропуская «р».
— А ты по желанию поехал, или тебя заставили? — не унимался я.
— Я по желанию. Всё, хватит. Я за месяц столько не говорил, сколько сейчас, — буркнул он, глядя на дорогу.
Я понял — лимит разговоров исчерпан. Ковырзин — он такой. Молчит, но дело делает. А если уж говорит — значит, важное.

ГЛАВА 10 «ЛЕХА И ЕГО МАМА»

Мы, как обычно, были на маршруте. Ковырзин вел машину и молчал, я тупо глядел в окно, пересчитывая пролетающие мимо бетонные ландшафты. Настроение у нас было... скажем так, ровное — не дежурство, а прогулка на колесах. А всё потому, что у нас теперь была не просто машина, а целая «Газель» — свеженькая, прямо с конвейера, как девица на выпускном. С большими окнами, просторным салоном, где за сиденьями водителя и пассажира был ещё один ряд кресел, а дальше — закрытый отсек для перевозки задержанных. Всё по уму: доводчики, рация новая, мигалка — будь здоров, как ведро на крыше, надписи по бокам «Милиция», плавность хода как у утюга по скатерти. Короче, радость, а не автомобиль. Ковырзин катался и улыбался, как будто только что выиграл джекпот.
Как нам такое чудо досталось, никто толком не знал. Ходили слухи, что в каком-то отделе «Газелей» оказалось слишком много, и нашему перепала пара штук — в лучших традициях отечественного бардака. Видать, у кого-то в отделе или гараже был перебор, а тут мы, скромные, голодные, но честные.
Дежурка вышла на связь, голос знакомый и усталый:
— Надо проехать по вызову. По словам, в квартире что-то произошло. Вас встретит сын Алексей и проводит.
Ковырзин дал газу. Мы помчались, как будто у нас не дежурство, а спецоперация.
По дороге немного поржали. Рация выдала:
— Панасюк...
А потом снова: — Панасюк требует Дымова. Не уходит. Стоит. Просит.
Я коротко ответил в рацию, что ничем помочь не могу и пожелал дежурке удачи. Панасюк — это отдельная песня, но не об этом сейчас, тем более о ней уже был рассказ.
На месте нас встретил Алексей — высокий, широкий, как шкаф-купе, и, по виду, лет моего возраста. Проводил нас в квартиру, где в одной из комнат стоял накрытый стол: бутылки, закуска, всё как положено. За столом два мужика, лет под сорок-пятьдесят. Оказались — отец Алексея и дядя, родной брат отца. Родственники, в общем, отмечали что-то горячительным.
— А чего вызывали-то? — спросил я. — Выпить с вами, что ли?
Леха, не говоря ни слова, потянул меня за рукав и жестом позвал в другую комнату. Мы прошли через коридор, он открыл дверь, и я вошёл... Внутри царил натуральный апокалипсис: разобранная мебель, сетки от кроватей, сломанные тумбочки — всё в одну кучу, как будто сюда свезли мусор со всех углов квартиры.
— Вот, — сказал он и указал на это чудо архитектурного хаоса.
— В смысле «вот»? — переспросил я. Оглянулся на Ковырзина, тот развел руками и пожал плечами.
— Мама, — тихо сказал Леха, кивая на груду хлама.
Сначала я подумал, что это какая-то шутка. Потом стал вглядываться — и у меня челюсть медленно поехала вниз. Под этой кучей мусора, едва различимая, лежала женщина. Парализованная. Судя по всему — мать Лехи. Высохшая, как мумия, с пустыми глазами и раскрытым ртом. По лицу её было видно: последние дни она провела в одиночестве, забытая всеми, и умерла, похоже, от голода. Как они вообще поняли, что она умерла? Ну да ладно, этим уже эксперты займутся.
Я доложил в дежурку, вызвал участкового и скорую. Бригада приехала быстро, зашла в комнату, поискала взглядом труп, а когда я ткнул пальцем — фельдшер побледнел, как его халат, и моментально выписал справку о смерти. Даже к телу не притронулся. Потом, не попрощавшись, испарился, будто его и не было.
А дальше, как по расписанию, появился он. Я услышал голос с порога ещё до того, как дверь открылась:
— Дымов! Опять ты, твою мать! Ну, где ты — там и хрень какая-нибудь! Иди свечку в церкви поставь — может, кто другой трупы начнёт находить!
Я усмехнулся и пожал ему руку. Это был Ринат, старый знакомый. Он осмотрел комнату и спросил:
— Запаха нет. Гнили нет. А где труп-то?
Я подвёл его к той самой куче, и он охренел в лучших традициях русского мата:
— Да ты гонишь… Как мы её доставать будем?
— Пока не суетись, участкового ждем.
Когда участковый приехал, мы сдали ему поле боя и поехали дальше. И вроде бы день закончился. Но не тут-то было.
На следующий вечер — снова вызов. Адрес тот же. Словно дежурный не поверил, что можно дважды попасть на одно и то же место. Сообщение: «висельник». Мы с Ковырзиным переглянулись — газель встала, как вкопанная.
Дверь открыл отец Лехи. Вчера — с бутылкой, сегодня — трезвый как стекло. Словно сам не свой.
— Добрый вечер. Опять вы? — кивнул я.
Он молча провёл нас в ванную и открыл дверь. Там — Леха. Мёртвый. Устроился сидя, с вытянутыми ногами, шнур от полотенцесушителя натянут, а лицо обмотано прозрачным скотчем от подбородка до самой макушки. Изощрённо. Зачем — непонятно. Наверное, чтобы уж наверняка.
Я только подумал: «Вот бы он теперь мне не начал сниться...» Становилось не по себе.
Ковырзин сообщил дежурке, мы опять ждали скорую и ритуал. И тут — как дежа вю:
— Дымов, сука, выходи! Я не могу больше за тобой трупы собирать!
Ринат, снова он. Мы поздоровались.
— Ты откуда узнал, что я тут?
— Да потому что где вонь, гниль, висельник или что-то странное — там ты, мать твою.
Я провёл его в ванную. Он увидел это дело и замолчал. Потом выдал:
— Он чего, сам? Скотчем? И повесился? Ни хрена себе…
А потом добавил, будто невзначай, но так, что у меня это в памяти отпечаталось навсегда:
— Запомни, Дымов: на висельниках никогда не трогай петлю. Срезай выше. Петля — подарок судмедэксперту. По ней видно, сам ли человек повесился, или кто помог.
Дельный совет. Такой не забудешь.
Вот так вот мы и познакомились с Лехой, его матерью и всей этой семьёй. Отец за два дня потерял жену и сына. А мы — лишь добавили в копилку впечатлений ещё одну смену. Такие дела. И, что характерно, у меня ощущение, что это ещё не конец. Как всегда — накаркал.
    Дождавшись участкового, мы с Ковырзиным решили не уезжать с адреса — Ринат, как всегда, подошёл с просьбой. И, как обычно, не по пустякам:
— Мы вчера мать Лёхи еле вынесли, — сказал он с тяжёлым вздохом. — В лифт её не уложить, грузовой не работает, а стоя носилки ставить невозможно. Может, поможете с Андрюхой этого богатыря вниз спустить?
— Конечно, поможем, Ринат. Какие могут быть проблемы, — отозвался я, ещё не зная, что проблемы уже махали нам рукой с девятого этажа, а дальше собирались только ухудшаться.
Ринат со своим напарником быстро и ловко уложили тело Лёхи на носилки, вынесли из квартиры… и тут мы встали в тупик. Буквально. Как в пробке в час пик. Лифт оказался мал, как совесть у коммунальщика, проектировавшего подъезд в 70-е. А по лестнице девять этажей вниз с носилками — это не марш-бросок, это спорт высших достижений.
— Как вы вчера мать его вынесли? — спросил я, надеясь, что ответ вдохновит на чудо.
— Да она лёгкая была, как чайник. Мы носилки боком вертели, чуть ли не наискосок тянули. А она, привязанная, лежала, как мышка. Но с Лёхой такая акробатика не прокатит — перевернём носилки, и он рухнет. Ни одни ремни не удержат.
— Ну, и чего будем делать? — спросил Ковырзин с философским спокойствием, свойственным людям, которых в жизни уже мало чем удивишь.
Но Ринат, как и полагается настоящему татарину с опытом, не растерялся. В его глазах вспыхнул огонёк изобретательности, а в голосе прозвучала та самая национальная смекалка, которая спасала людей из куда более безнадёжных ситуаций.
— Отвязывай ремни, — скомандовал он напарнику, и, не дожидаясь объяснений, стал отстёгивать тело Лёхи от носилок. Я стоял в стороне и, мягко говоря, недоумевал. Но Ринат ловко подхватил тело, поднял Лёху на ноги — и тут я понял, что, возможно, он подрабатывает на погрузке в выходные. Или ходил в зал, пока я ходил за шаурмой.
Они с напарником поднырнули под подмышки Лёхи, и теперь тот, обмякший и молчаливый, висел у них на плечах, будто они тащили не труп, а пьяного кореша с корпоратива. Смотрелось это даже жутковато. И одновременно комично.
— Дымов, вызывай лифт.
Я послушно нажал кнопку. Лифт, скрипя и думая о смысле бытия, медленно начал ползти вверх.
— Андрюха, ты носилки на первый этаж спусти, — обратился к Ковырзину Ринат. — А мы тебя внизу подождём.
Ковырзин, как всегда, кивнул, молча взял носилки и исчез за углом лестницы. Ему бы в молчаливые монахи, но вместо рясы — бронежилет, вместо свечки — протокол.
Мы втроём зашли в лифт: я у двери, Ринат с напарником и Лёхой вглубь кабины. Я нажал на кнопку первого этажа.
— Главное, чтоб на этажах никто не поймал, — заметил Ринат, и, как водится, мгновенно сглазил.
Лифт остановился на четвёртом. Двери открылись, и на пороге предстала бабушка. Из тех, кто выходит во двор строго по графику, как космический спутник, чтобы обсудить с коллегами последние новости — кто с кем развёлся, кто кого уволил, кто сколько лет живёт, не платя за воду.
Я, как мог, заслонил собой Лёхино лицо — благо, оно было обмотано скотчем до такой степени, что выглядело скорее, как чемодан, забытый в купе.
— А это кого вы тут тащите? — не унималась бабка, вглядываясь через мою грудь.
— Да Лёха ваш. Напился. Вытрезвитель ждёт, — выдал я на автомате и затаил дыхание.
— Это не тот ли пьянчужка из сто семьдесят первой, что на девятом? — подозрительно прищурилась она.
— Он самый, — подтвердил я, изобразив сочувствие.
— Ну, слава Богу. Хоть кто-то им занялся. А то сколько можно! День и ночь пьёт! Пусть теперь в вытрезвителе посидит! Надеюсь, не выпустят его дня три! По делом, алкаш несчастный!
Я краем глаза увидел, как Ринат начал закусывать губу. Он уже трясся от смеха, но держался. Чувствовалось — это не первый его лифт с сюрпризом.
Знала бы старушка, с кем ехала, — вызывали бы скорую уже ей. И не факт, что доехала бы живой. С такими-то откровениями в вечерний час.
Наконец, лифт спустился. Бабка, бурча про «мерзких алкоголиков» и «где только участковый был раньше», вышла на улицу. Мы переглянулись. Я — с Ринатом, Ринат — с пакетом.
— Дымов, ну ты артист, — выдохнул он. — Бабку так заболтал, что она его всю дорогу материла. Я чуть язык не прикусил.
— Ну ты ж понимаешь, стоило тебе хоть хрюкнуть — и выносили бы уже два тела. С полным социальным сюжетом.
— Это точно, — согласился он и вместе с напарником уложил Лёху в чёрный мешок, застегнув молнию до подбородка. Почти как спальник. Только в один конец.
По счастливой случайности лавочка у подъезда была пуста. Видимо, бабушка решила приберечь впечатления на потом — когда до неё дойдёт новость, что Лёхи и его матери больше нет. И если память её не подведёт, то она, возможно, вспомнит, что последний раз видела Лёху не просто пьяным… а окончательно и бесповоротно трезвым.

ГЛАВА 11 «ЗАСАДА НА ШЕРХАНА»

Мы с Андрюхой только заступили на дежурство и, как водится, катались по маршруту, вяло переговариваясь и посматривая по сторонам, как вдруг из рации раздался голос Кожемякина — у него, как всегда, баритон с командирским нажимом:
— Триста тридцать третий, на связь выйдите.
— На связи три тройки, — ответил я.
— На базу.
— Принято, — отозвался я с уже привычной покорностью судьбе.
Разворачиваемся и мчимся в сторону отдела. Ковырзин давит на газ с такой любовью, словно он и впрямь родил эту «Газель». Приехали. Поднимаемся в кабинет к Кожемякину. Там нас уже ждали — в кресле, развалившись с прямотой уверенного человека, сидел заместитель начальника уголовного розыска, Александр Соболев. Он приподнялся, пожал нам руки — по-людски, без снобизма. В отличие от самого Кожемякина, который, видимо, только что нас впервые сегодня заметил. Может, воспоминания о Чечне мешали, а может, просто день был такой — не до приветствий.
— Егор, Андрюха, слушайте внимательно. Помощь ваша нужна. Бомбят у нас дачные дома. Сил уже нет — как будто черти какие орудуют. Ни поймать, ни засечь. То ли свой у них, среди нас завёлся, то ли удача у этих налётчиков безразмерная. По слухам, работают иностранцы. Из Таджикистана. Старший у них с кличкой… Шерхан.
Имя это он произнёс с таким выражением, будто речь шла не о человеке, а о персонаже из советского мультфильма, только без Балу и Каа. Мы с Ковырзиным молчали. Перебивать опера не хотелось — рассказывал он с увлечением, да и вообще слушать его было почти приятно: будто не на дежурстве, а на лекции по криминальной этнографии.
— Задача у вас будет простая. Переодеваетесь в гражданку, надеваете сверху лёгкие бронежилеты — так, чтобы сильно не выпирали, но и не дай бог не пригодились. В общем, прогуливаетесь по району, изображая подвыпивших граждан, и глядите в оба. Вдруг на кого-то наткнётесь.
— А на людей они нападают? — уточнил Ковырзин, который, видимо, хотел знать, стоит ли брать с собой палку или ограничиться пистолетом.
— Нет, только дома. Действуют быстро и аккуратно, но как вывозят всё — не поймём. Кто-то их покрывает, или они просто очень удачливые.
Соболев сделал паузу, как будто взвешивая следующее предложение, и выдал с долей тактической вежливости:
— Сейчас можете отдохнуть. С разрешения вашего командира, конечно, — добавил он с усмешкой, глядя на Кожемякина. — А к девяти вечера жду вас вот здесь, — он ткнул пальцем в точку на карте, — чтобы были готовы. Не забудьте оружие, бронь — и ведите себя естественно. Будто вы просто ребята, которые потеряли смысл жизни, но не паспорт.
Мы кивнули, как люди, которые ещё не знали, чем всё закончится, но уже внутренне прикидывали, какие кроссовки подойдут под штатские брюки и не порвутся при прыжке через забор. До вечера было время — немного, но хватит, чтобы подкрепиться, морально собраться и как следует натренировать выражение лица «я не при делах».
После короткого инструктажа мы с Ковырзиным спустились по лестнице, переглянулись и синхронно выдохнули — как будто только что прошли мимо включённого детектора лжи. Было в этом задании что-то от театра: играешь пьяненького, а в любой момент — хлоп! — и уже не актёр, а мишень.
— Ну что, Андрюха, у нас официально выходной с элементами боевика, — буркнул я, отстёгивая кобуру. — Осталось только бутылку кефира в руки взять и изображать расслабленного мужика с разбитым сердцем.
— Надо будет джинсы из багажника достать, — задумчиво ответил Ковырзин. — Эти синие, помнишь? С заплатой. В них я похож на сантехника, которого бросила жена.
— Вот и отлично. А я тогда накину куртку, в которой я похож на человека, которого уволили с автосервиса за воровство гаек.
До вечера время тянулось как в старой очереди в ЖЭК. Мы разошлись по углам: я поехал домой переодеваться и заодно выспаться хоть пару часов, Ковырзин — скорее всего, к себе в гараж, где он отдыхал душой и телом, перебирая тормозные колодки. К девяти вечера мы снова встретились у указанной точке — на границе частного сектора, где дома выглядели так, будто их строили по принципу «из того, что было».
Выглядели мы действительно впечатляюще. Я с лёгкой щетиной, в потертом свитере и с безучастным взглядом человека, который уже второй день ищет собаку по объявлению. Ковырзин — как человек, который только что продал холодильник с рук и теперь ищет, где бы выпить на вырученные деньги. Настоящие звёзды «микрорайонного реалити».
— Ну что, пошли дежурить, — сказал я, поправляя кобуру под свитером. — А вдруг врежемся в Шерхана? Глядишь, автограф возьмём.
— Только не проси его подписать тебе паспорт, — хмыкнул Андрюха. — А то ещё подумает, что ты миграционщик под прикрытием.
С наступлением темноты район начал оживать в своём особом ключе. Где-то гавкали собаки, где-то бухтели телевизоры, в одном доме за забором тихо тренькал баян. Мы шли вдоль заброшенных дач, стараясь выглядеть, как пара лохов, которых никто не будет бояться — и никто не станет жалеть.
Минут сорок всё было тихо. Пару раз нас обогнали пыльные «девятки» с тонировкой, но никто не остановился, никто не предложил подвезти. Вроде бы — обычная ночь. Но была в воздухе какая-то вязкая настороженность, как перед грозой.
— Стой, — вдруг сказал Ковырзин и вцепился мне в рукав. — Вон та тень у ворот. Движется?
Я присмотрелся. Да, чёрт побери. У дачи, метрах в тридцати от нас, кто-то возился с замком. Слишком ловко, слишком деловито. В темноте мелькнула короткая рука, что-то щёлкнуло.
— Ну что, Егор? — тихо спросил Андрюха. — Догоняем?
— Дай ещё пять секунд. Вдруг там Шерхан. Я бы хотел его увидеть вживую. Хочу знать, у него там морда тигриная или просто харизма.
Мы шагнули в темноту. Медленно, стараясь не скрипеть подошвами. Всё как учили: сначала тень, потом движение, потом — мгновенный контакт.
И как по команде — один из мужиков у калитки резко обернулся. Наши взгляды встретились. Он понял. Мы поняли. И понеслось.
Шерхан, если это был он, оказался очень быстрым. А может, просто хорошо знал район — нырнул за угол, проскочил через соседний двор и растворился в кустах. Мы за ним — через забор, через песок, по какому-то навесу, потом по чужому огороду.
— Я сейчас задохнусь, — прохрипел Ковырзин. — Он точно из Таджикистана? Мне кажется, он из сборной по паркуру.
— Молчи и дыши носом! — крикнул я, цепляясь за проволоку. — Это тебе не картошку копать.
Но догнать его мы не успели. Только забор качнулся, и осталась лишь сорванная рукавица на гвозде. Живая. Тёплая. Следствие продолжалось.
Мы переглянулись, молча отдышались и направились обратно — докладывать, что дичь видели, но не взяли. Зато теперь точно знали: Шерхан — не легенда. Он реален. И он где-то рядом.

«ТИГР В КЛЕТКЕ»

Было это спустя несколько дней, когда от наших переодеваний под алкашей остались лишь стойкий запах сигарет в куртках да привычка всматриваться в тени. Мы уже начали думать, что Шерхан — это как Баба Яга с дачным акцентом: все про него говорят, а вот чтобы в лицо — никто не видел. Но судьба, как водится, вышла на маршрут вместе с нами.
Началось всё в час ночи, когда мы как раз собирались перекусить у киоска с шаурмой, где продавец знал нас по имени и мог выдать без очереди.
— Триста тридцать третий, на связь, — раздалось в рации.
— Три тройки на приёме.
— Поступила инфа. Сторож с дачного массива видел, как трое лезут на участок. Один в чёрной куртке, высокий, лицо смуглое. По описанию — может быть Шерхан. Адрес сбрасываю.
Рация щёлкнула, и тут же пришёл адрес. Мы глянули друг на друга. Шаурма подождёт.
Газель с визгом взяла поворот и понеслась по тёмным улицам. Маячки не включали — не та ситуация. Тут надо было не эффектно, а эффективно. На месте мы были минут через семь. Всё тихо. Но в тишине было напряжение, как в хрупком бокале перед тостом.
— Видишь их? — прошептал я, опуская стекло.
— Вон, на крыше гаража. Черт, они действительно лезут.
— Поехали. Работать.
Мы выскочили из машины, вытащили пистолеты. Один из них — тот, что на крыше, — нас заметил и завопил на незнакомом языке. Остальные двое метнулись врассыпную, как тараканы под светом. Началась настоящая охота.
Один рванул в лесополосу — за ним пошёл Ковырзин. Я погнался за главным — наверное за Шерханом. Он был быстрый, как пугающая мысль, но я был злее. Он перепрыгивал через заборы, петлял между деревьями, сбрасывал одежду, чтобы сбить с толку. На одном из поворотов я его почти упустил, но тут он оступился — и я догнал.
Он развернулся. Был выше меня на голову, мускулистый, с лицом, как у статуи в гневе. Попытался ударить первым. Пропустил я — но только по касательной. Впаял ему под дых — не сработало. Он шагнул ко мне, как танк, я едва увернулся, вцепился в него, и мы покатились по гравию. Была драка — настоящая, без киношного лоска. Была кровь — моя и его. Он бил, я бил. Он целился в голову — я ушёл в корпус. Потом я ловко подсек, сбил его с ног, заломил руку, выдернул пистолет и крикнул:
— На землю, сука! Милиция!
Он дернулся — я всадил рукояткой под ухо. Легко. Без ненависти. Просто чтобы лег. И лёг.
Когда прибежал Ковырзин — в одной руке наручники, в другой пистолет, — я уже стоял над Шерханом и держал его руку, как рыбу, которую только что вытащил из воды. У Андрюхи на лбу была царапина, куртка порвана, но на лице — ухмылка.
— Тот второй? — спросил я.
— Убежал. Но по пути выронил рюкзак. В рюкзаке — дрель, шкатулки, пачка купюр и… золотая звезда ветерана труда. Теперь точно пришьём.
Мы защёлкнули Шерхану наручники, дождавшись наряда с опергруппой. На лице у него была смесь ярости, боли и… почти уважения. Типа: «Ну ладно, мужики. Заслужили».
Следователь и оперативник пришли в тихий восторг — в рюкзаках его подельников нашли кучу краденого. И тут уж Шерхану было нечем крыть.
— Ты видел, как он смотрел, когда его в камеру вели? — спросил я позже, откидываясь на сиденье.
— Как бультерьер, у которого отобрали тапок, — фыркнул Ковырзин. — Но запомнит. Больше на наши дачи нос не сунет.
А я подумал: странная, конечно, работа. Один день — шаурма и скука. Другой — кровь на руках и драка под луной. А потом опять маршрут, чай из термоса и всё по кругу.
Только теперь, если кто скажет: «Шерхан», я не усмехнусь. Я его уже видел. Я его задержал.  И нос ему сломал тоже я.
   Героев, как известно, народ любит. Но только после того, как они отмоются, за штопаются и сдадут оружие в комнату хранения. Так было и с нами: задержали мы Шерхана, в камеру сдали, кровь с лица отскребли, лоб Ковырзину пластырем залипли, а мне — выдали новую форменную куртку вместо той, что теперь похожа на декорации к фильму ужасов.
На следующее утро нас вызвали к начальству. Не просто к дежурному или в отдел по оформлению — нет. Вызвали наверх, в самый главк ГУВД. Туда, где стены моются, а не пачкаются, и где от кофе пахнет, как в хорошей кофейне, а не как у нас, где из автомата вытекает нечто, подозрительно похожее на бульон из сгоревших тапок.
Мы поднялись по лестнице — лифт, конечно, как всегда, не работал. Ковырзин ворчал под нос, что за задержание международного грабителя можно было бы хотя бы раз включить лифт вручную, но я шёл молча — в голове крутилась мысль: «лишь бы не сказали "молодцы", а потом — "и всё, свободны"».
А там — весь цвет отдела. Заседание похоже было на театральную постановку в духе "Органы в лицах": майоры, подполковники, погоны сверкают, усы блестят, лица каменные, как будто их в мраморе отливали. В кресле у окна сидел Кожемякин с выражением вселенского умиротворения, как будто три дня ел одну гречку и наконец-то понял суть жизни. Рядом с ним — Соболев, тот самый опер, что нас и заслал в эту комедию с перестрелкой, кровью и Шерханом. А ещё трое незнакомцев, которых я до этого видел только в коридорах мельком — и всегда думал, что они работают не на милицию, а прямиком на космические силы.
Во главе стола восседал мужчина в звании полковника. Когда мы входили, на двери его кабинета значилось: Начальник криминальной милиции ГУВД по г. Санкт-Петербургу. Сразу стало понятно — тут чай с печеньками не закончится.
— Ну, проходите, герои, — сказал Соболев, потирая руки так, будто собирался выдать нам ключи от дачи на Ладоге. — Не стесняйтесь, тут все свои.
— Нам бы в душ и поспать, — буркнул Ковырзин, но я быстро ткнул его локтем под рёбра.
— Потом, — сказал я, — сначала слава и почёт. Надо же людям праздник не портить.
— Слава будет. Даже, хе-хе, орден, — вставил Кожемякин, с таким лицом, как будто он сам его выковал.
— Ну, не орден, конечно, — уточнил Соболев. — Но грамоты красивые. С печатью. Можно жене показать или коту. Кто кого больше ценит — тут уж по ситуации.
Грамоты нам действительно вручили торжественно. Прямо как дипломы Гарварда, только шрифт жирнее и без латинских слов. Вручали, будто мы родину спасли. В тексте грамоты значилось следующее:
«За проявленную отвагу, смекалку, настойчивость и крепость духа при задержании опасного преступника на территории дачного массива, с риском для жизни и здорового внешнего вида».
Ковырзин едва не прыснул, но сдержался. У него вообще талант — смеяться внутри себя, как у буддиста, но с лицом прапорщика.
Следом нам вручили премию. Да, деньги! На двоих. Тысяча рублей. В конверте, аккуратно подписанном: «На личные нужды». Видимо, кому-то казалось, что тысяча — это роскошь, способная покрыть и духовные, и физические потребности, включая три шаурмы, пачку сигарет и половину бака в «Газель», если заправляться на уклон и по акции.
— Что-то как-то скромно, — прошептал Ковырзин, разглядывая конверт на просвет.
— Зато от души, — ответил Соболев. — Вы же за идею работаете, а не за деньги?
— Конечно, — кивнул я. — Только идея, как известно, в такси не садится. Особенно в час пик.
В комнате прошёл гулкий смешок. Кожемякин подхватил, похлопал по столу и сказал, что уже оформил представление нас к медали «За отличие в службе». Правда, добавил:
— С учётом внутреннего положения по медальному фонду и, скажем так, бюрократического сальдо, не обещаю. Но подам. Хоть с припиской карандашом, но подам.
После официальной части настал «банкет». Чай. В подстаканниках. Пряники. Без сахара. Сложилось впечатление, что пряники были из военных запасов — где-то между Афганом и развалом Союза. Зубы скрипели, но держались.
— В общем, мужики, — сказал начальник КМ, поднимая подстаканник, — молодцы. Побольше бы таких. Если этот ваш Шерхан ещё раз вынырнет — мы знаем, кому звонить.
— Только пусть выныривает в другом районе, — подал голос Ковырзин.
— Или в другой стране, — добавил я. — Мы свою порцию экшена уже отработали. Пусть теперь кто-то другой бегает по огородам.
Так всё и закончилось. Мы вернулись в дежурку, усталые, но с лёгким глянцем героизма в глазах. Грамоты повесили рядом с чайником — чтобы, наливая кипяток, не забывать, что мы не просто пьём чай, а пьём его с привкусом служебного подвига.
И с тех пор, стоило где-то в отделе шепнуть: «Шерхан», — мы оба начинали тихо ржать. Потому что знали: у нас есть опыт, грамоты, тысяча рублей и история, которая отлично идёт под рюмку… или хотя бы под шаурму с двойным мясом.

ГЛАВА 12 «СЛУЧАЙНОЕ ЗАДЕРЖАНИЕ»

    Мы с Ковырзиным только что сдали смену. Оружие — в оружейку, форму — почти что в прачечную, а сами — в дежурную часть, по традиции, не просто прощаться, а с определённым умыслом. Видишь ли, у нас в органах есть такое суеверие: если пожелать дежурному «спокойной смены», то дальше всё пойдёт наперекосяк. Как по заказу, случится кавардак вселенского масштаба — и преступления, и звонки, и кто-нибудь обязательно потеряется или найдётся в неподходящем месте и без документов. А вот если, зайдя в дежурку, без стеснения послать всех к чёрту — включая дежурного участкового, — то вечер пройдёт почти идиллически, как будто сам Уголовный кодекс ушёл в отпуск.
Так что захожу я по накатанной — пошуметь, попрощаться и "на всякий случай". А в дежурной части пусто. Ни дежурного, ни помощника, ни даже намёка на кофе. Зато городской телефон орёт, как будто ему наступили на провод — звонит, звенит, трещит. Ну, я и снял трубку, соблюдая протокол:
— Младший сержант патрульно-постовой службы Красногвардейского отдела внутренних дел г. Санкт-Петербурга, Дымов. Слушаю.
— Я убил человека, — пробормотал в ответ чей-то глухой, надтреснутый голос.
— Представьтесь, пожалуйста. «И сообщите адрес», — сказал я уже ровнее, наблюдая, как дежурный внезапно материализуется в проёме, переминаясь с ноги на ногу. Видимо, вспомнил, что звонки с признаниями — это его профиль.
— Дачный сектор… Ново-Ковалёво… восьмая параллель, дом семь, — пробубнил голос, как будто его самого уже накрыло, и тут же оборвал связь. Положил трубку, как топор в пень.
— Ну что там, Дымов? — дёрнул бровью дежурный.
— Позвонил мужик, пьяный, кажется. Сказал, что убил кого-то. Назвал адрес и исчез.
— Ново-Ковалёво?.. — дежурный чуть не перекрестился. — Дымов, умоляю. Съезди, проверь. Реально больше некому. Все экипажи на Дворцовой — охраняют концерт. Люди, звёзды, сцена… Ты понимаешь.
— Да я табельный уже сдал. И Газель наша уже уехала на маршрут. На чём я туда поеду, на своей совести?
— А ваша старая шестёрка? Она же стоит на парковке, и вроде даже бензин в баке остался. Ну Дымов, ну родной, ну надо.
— А Ковырзин ушёл уже. Он водитель. У меня прав-то и не было никогда. Я на велосипеде, и то не всегда.
— Сейчас я Андрюху верну. Он нормальный парень, в отличие от тебя. Ты стоишь, ломаешься, как будто тебя на свидание зовут, а не на проверку возможного убийства.
— Давай свои ключи, — махнул я рукой, психанул и вылетел из отдела как есть — без ствола, без бронежилета, даже без формы. Один энтузиазм, и тот слегка помятый. Хорошо хоть, Ковырзин всегда в форме — в смысле, одет по уставу. Он принципиально переодевается в гараже, в своём родном, тёплом… ладно, холодном, но родном гараже. Там у него шкафчик, гражданка и ритуал. Я его подкалывал: мол, тебе до дома сто метров, зачем эти театральные переодевания в холодной коробке с консервными стенками?
— Привычка, — отвечал он с загадочной улыбкой.
Вот он как раз и идёт мне навстречу — уверенный шаг, форма на нём сидит, как литая, лицо в лёгком недоумении. Жестами и бровями выражает: мол, ты что там опять натворил, почему я возвращаюсь в отдел после смены, и куда мы вообще мчимся?
Я протянул ему ключи от нашей старенькой шестёрки и, подражая интонации из «Улиц разбитых фонарей», сказал:
— Андрюха, у нас труп. Возможен криминал. По коням.
Ковырзин взял ключ, посмотрел на меня, как на неудавшегося актёра, и со всего уважения влепил мне легкий подзатыльник. С намёком, что вечер у него был, возможно, распланирован, и в этих планах не значилось кататься по дачам за убийцами. Ну, теперь уж — поехали.
Андрюха мчал по встречной полосе, выжимая из видавшей виды «шестёрки» всё, что в ней ещё не умерло. Сирена завывала, мигалки бились в глаза, как в приступе эпилепсии. В салоне пахло перегретым пластиком, адреналином и усталостью.
А у меня в голове крутились мысли… О, сколько их было. Это мог быть розыгрыш. Это могла быть засада. Есть ведь такие персонажи — звонят в милицию, сообщают о преступлении, а потом ждут, когда приедут сотрудники, чтобы всадить в них нож и забрать табельное. Весёлые ребята, если не считать, что от них пахнет мылом и судмедэкспертизой. Я в голове перекрутил столько вариантов, что чуть мозг себе не перегрел. А ведь ещё и спать хотелось жутко. И есть. А на дворе, между прочим, пошёл уже лишний час сверхурочного, непланового, черт бы его побрал, дежурства.
В какой-то момент я поклялся Ковырзину, что больше не буду заходить в дежурку прощаться. Ну его, эту сентиментальность. Лучше просто махну рукой сквозь стекло, как на зоне — целее будем.
Въехали в деревню. Я выключил сирену и маячки — не пугать же местную живность. Нашли нужный адрес по выцветшим надписям на калитках. Дом стоял весь в огнях, как будто в нём не беда случилась, а Новый год наступил на день раньше.
Мы с Ковырзиным пошли по классике — полная стопа, без пятки и носка. Хитрая техника, но эффективная. Даже если пол под ногами скрипит, как совесть у карманника — всё равно можно идти бесшумно, если правильно распределить вес. Главное — не забыть потом, как ходить нормально.
Вошли. Ни пистолетов, ни автоматов у нас, конечно, не было — зачем они, когда можно и так на пролом. Пробирались вперёд, полагаясь на собственную отвагу и абсолютную наивность.
На кухне я первым делом увидел ноги. Выглянул — весь человек в наличии, вернее, то, что от него осталось. Мужчина, лет под пятьдесят, в трико и с голым торсом, лежал на полу. А в соседней комнате — ещё один, живой. Храпел, как паровоз, опоздавший на станцию.
Я оставил Ковырзина охранять этого спящего красавца, а сам подошёл поближе к телу. Всё ясно без лишних слов: мёртв. Причём мёртв капитально. Левая сторона тела — как после встречи с экскаватором. Рядом — нож. Такой, что хлеб резать было бы грехом. Клинок длинный, широкий, тяжёлый. Работа серьёзная.
Рана — от плеча до подмышки. Как будто кто-то целенаправленно пытался вытащить сердце наружу, да ещё и с разворотом. С какой стороны ударили — не ясно, но покойный уже не подскажет. Если бы и хотел — всё равно не смог бы. Мёртвые, знаете ли, в диалоги не вступают.
Время будить храпящего. Подошёл, потряс его за плечо. Он открыл глаза, промычал что-то на древнеславянском и снова вырубился. Ещё раз потряс. Мужик сел, посмотрел на нас, понял, что это всё ему не снится — и снова улёгся. Почти по-шекспировски.
— Кто вызывал милицию? «Кто убил мужика?» —спросил я его, больше для галочки.
— Я, — сказал он и снова рухнул спать.
— Ну и что здесь произошло? — спросил я у пространства.
— Андрюха, вызывай дежурку и СОГ. Пусть оформляют.
Ковырзин пошёл к машине, связаться по рации. А мы остались ждать. Скучно. Страшно. И снова хотелось есть.
Минут через сорок в дом зашёл оперуполномоченный Александр Быстров. С пистолетом. Ну, на всякий. Увидел нас, спрятал пушку и спросил:
— Что здесь?
— Сам бы хотел знать, Санёк, — вздохнул я. — Приехали — один храпит, другой с дырой в груди. Ни к чему не прикасались.
— Только попытался разбудить его, — добавил я. — Он только и успел сказать, что это он звонил и он же убил. Всё. Остальное — догадайся сам.
Через некоторое время приехала следственно-оперативная группа во главе со следователем. Начали раздавать команды, как будто у них тут съёмки «Улиц разбитых фонарей»: найти понятых, оцепить периметр, собрать пробы воздуха с кухни...
Я вежливо, но твёрдо отказался. Предложил вызвать участкового или хотя бы патрульный наряд. Мы свою работу сделали — обнаружили, доложили, дождались. Всё, свободны.
Через пару недель — сюрприз: вызывает нас прокурор города. Не дежурный, не старший, не зам — сам. Городской. Санкт-Петербургский. Нас с Ковырзиным.
— Это вы задержали Симакова, который убил хозяина дома? — начал он.
— Получается, что мы, — отозвался Ковырзин, не моргнув. Он, вообще, при начальстве вел себя свободно, будто сам прокурор — его подчинённый. Даже слегка подначивал.
— Что делал Симаков, когда вы вошли?
— Лежал в комнате, пьяный. На кухне — труп. Всё, — отчеканил Андрюха.
— Что именно он делал в комнате?
— Пытался вставать. Безуспешно, — добавил я, чувствуя, что Андрюха сейчас ещё немного и скажет что-то про инопланетян.
— А теперь слушайте. Симаков нанял адвоката и теперь утверждает, что это была самооборона. Что Зайцев, хозяин дома, на него напал, а он защищался. Хочет уйти по статье 107 — превышение пределов.
— Но, когда мы приехали — никакого конфликта не было, — пожал я плечами. — Был мертвец, был пьяный. И всё. Ни борьбы, ни крови в других комнатах. Как сказал прапорщик Ковырзин: один труп, один спящий.
— Суд скоро. Вас вызовут. Расскажите всё, как есть. Без художественной самодеятельности.
— Так точно, — ответил я.
Суд был, как и предсказывал прокурор. Вопросы каверзные, давление — как на допросе в тридцать седьмом. Но мы держались. Я мельком глянул на Симакова — да, он изменился. Будто и правда двумя людьми стал: до убийства и после. В итоге — восемь лет строгого режима без права на условно-досрочное. Заслужил? Да, пожалуй. Жалко ли его? Честно — не особо. Хотя… кто мы такие, чтобы судить?

ГЛАВА 13 «ДЫМОВ ПАДЛА, ВЫХОДИ»

Мы заступили на дежурство и, выполнив обязательный план, привычно колесили по маршруту. Скука в салоне — как обычно, пока не ожила рация:
— Квартира. Долго не выходит мужчина. Из замочной скважины — характерный запах, — сообщил диспетчер.
А через секунду в эфир влез Кожемякин — бодро, с издевкой:
— И не благодарите. А то смотрю — совсем расслабились. Зазвездились. На месте осмотритесь и доложите. Дежурный участковый на срочном вызове, так что пока без него.
— Принято. Накрываем сами, без прикрытия, — буркнул в рацию Андрюха.
— Ковырзин. Ты у меня дошутишься, честное слово, — процедил Кожемякин.
— Отставить трёп в эфире, — рявкнул дежурный по отделу. Между прочим, подполковник. Имел полное право.
Кстати, чуть не забыл. В каком-то американском фильме главный герой, заходя в помещение с трупом, закуривал сигару — перебить запах разложения. Идея показалась мне гениальной. В тот же день я рванул к табачному магазину, купил две кубинские сигары — в металлических тубусах, чтоб носить в кармане. Одну вручил Ковырзину, человеку, не курящему и не пьющему. Он, разумеется, фильм не смотрел и, крутя тубус в руках, спросил:
— Это теперь вместо табельного? И куда мне, по-твоему, вставлять его задержанному?
Я согнулся пополам от смеха и ржал до икоты, как проклятый ишак.
На адресе нас уже ждал слесарь. Чемодан с инструментами, на лице — выражение такой хрупкой решимости, что только скажи слово — расплачется и уйдёт.
Я припал к замочной скважине — запах тухлого, гнилого, плотного… Понял: смена началась паршиво. Значит, не переодеться, и весь день будем дышать через зубы.
Слесарь наконец справился с замком. Дверь щёлкнула, приоткрылась, он молча показал нам путь рукой, как метрдотель в аду, собрал чемодан — и растворился в закат без прощаний.
Я толкнул дверь, собрался зайти, как вдруг она начала закрываться обратно. Я снова — от себя. Она снова — ко мне.
— Не надоело тебе резвиться? — буркнул Ковырзин. — Явно ж, что-то мешает. Открой, подопри ногой и голову сунь — посмотри, что там.
Я так и сделал. Пролез взглядом — и тут он мне открылся. Висельник. У самой двери. Это он развлекался со мной, играя дверью туда-сюда.
— Там это… ну, короче, висит он. Прям у двери. Из-за него и не зайти.
— Ты из нас самый тощий. Давай как-нибудь просачивайся, — предложил Андрюха.
— А ты как зайдёшь?
— Ты дверь посильнее откроешь, а труп чуть сдвинешь. Вот я и пройду.
Сказал так, будто дома у него свой висельник и он уже наловчился обходить.
Я протиснулся. Висельник — на какой-то веревке, рядом табурет на боку. Ну логично: сам бы он на такую высоту не прыгнул.
Провернули план Ковырзина по штурму квартиры. Осмотрелись. Ковырзин тут же доложил в дежурку — и стали ждать скорую и участкового. Бардак — не криминальный, скорее бытовой. Типичный хаос одинокого мужчины.
— Нам бы личность установить, — сказал я. — Андрюха, глянь на столе, нет ли паспорта?
Через пару минут он отозвался:
— Нашёл. Паспорт и предсмертную записку.
К слову, разрушу вам киношный миф: записку оставляют далеко не все. Один из двадцати, может. Остальные — мол, разбирайтесь сами, почему я тут на верёвке. А вот то, что висячие мертвецы обмочены и обгажены — это правда. И под этим — аккурат засохшая лужа, к которой я подходить отказался категорически.
Задыхаясь от вони, я вынул сигару, подпалил, поднёс к носу — и, о чудо, запах действительно сместился. Но это действо — строго в одиночку, чтобы потом не объяснять родственникам покойного, почему мы с напарником в квартире решили курить кубинские сигары. Причём оба.
Так что я хулиганил украдкой.
Записка была от самого хозяина квартиры. Вкратце — устал, мол, жить в этом государстве. Работы нет, денег нет, смысла тоже. Подломила его система.
Приехала скорая. Молоденькая, симпатичная фельдшер. Я, как всегда, не упустил возможности:
— Может, Вам стульчик подставить?
— Зачем?
— Ну, пульс пощупать. Вдруг ещё жив?
— Очень смешно, молодой человек, — буркнула она и занялась бумагами.
А на лестнице вдруг началось движение. И чей-то голос:
— Дымов, сука! Я знаю, что ты здесь! Выходи, трус позорный!
— Ринат, — сказал я Ковырзину, улыбаясь. — Интересно, куда он меня будет бить?
Дверь открылась — и снова закрылась. Ринат повторил попытку — тот же результат.
— Дымов, что за хрень? Боишься, что ли? Не пускаешь?
Я распахнул дверь и прижал ею труп. Ринат зашёл, резко затормозил.
— Так я и думал... Ну твою мать. И висельник, и гнилой. Дымов, сука, где ты их находишь?
— Они сами меня находят, Ринат. Я только собираю.
Увидев у меня сигару, он кивнул:
— Кубинская? Дай затянуться.
И потекло время. Мы курили, болтали, ждали участкового. Дежурил Синицын — тот ещё писатель, пока опишет, пока протокол напишет…
Я никогда не видел, как снимают висячих. Ринат устроил показательное выступление. Один держит за ноги, второй — с табуретки — режет шнур. Но труп был гнилой, скользкий, кожа как слизь. Сложность — как у игры в «Твистер», только с мертвецом.
Напарник Рината подошёл, схватил ноги, приподнял… и тут поскользнулся в той самой луже и упал бедром в неё. Всё это — как вскрытие биологической мины: мгновенно по квартире пополз густой, тёплый запах.
— Да твою ж мать, Петрович! — взвыл Ринат. — Ну какого хрена ты разлёгся?!
Он всё ещё стоял на табуретке, лицо его почти касалось мертвого. Я глянул и подумал: как он это терпит?
Неужели не может найти себе нормальную работу?
Хотя… надо будет спросить. Может, платят прилично. Тогда, глядишь, и я брошу это наше ППС и пойду собирать трупы с Ринатом. Глядишь, там без отчётности.
В общем, они труп сняли, мы помогли. Уложили на носилки, и они ушли к своей зелёной «буханке».
А мы с Андрюхой чуть подышали свежим воздухом, прокашлялись — и поехали дальше. Дежурство продолжалось.

«СМЕРТЬ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ»

Примерно через час после нашей первой зловещей находки в рацию раздался голос дежурного, отзывавшийся с тем самым тоном, который обещает, что спокойного дня точно не будет:
— Триста тридцать третий, на связь.
— На связи, — ответил я, на всякий случай делая вид, что бодр и весел.
— Проверьте информацию по адресу. По утверждению мужчины, его соседка не дышит.
— Принял, — сказал я и глянул на Андрюху. Тот без слов дал газ. Не зря ведь в народе говорят: как смена началась, так весь день и пойдет. А у нас смена началась с покойника — значит, к вечеру, считай, откроем филиал морга на колёсах.
На месте нас встретил мужчина лет сорока пяти — седой ёжик на голове, такая же седая бородка, затейливо собранная в миниатюрную «эспаньолку». Без слов — только кивком головы — он развернулся и повёл нас по длинному коридору, где линолеум старательно не выживал. Квартира оказалась коммунальной, тех самых времён, когда стены слышали больше, чем участковый. Жили они с девушкой вдвоём: у него свой угол, у неё — свой. Кухня, ванна и вечная очередь в туалет — общие, по-советски.
— Вот, — сказал он глухо и толкнул дверь её комнаты.
Я, мягко скажем, приостановился. Ковырзин тоже не сразу понял, то ли ему галлюцинации пошли, то ли это действительно та самая сцена, которую и во сне пересказать трудно. Попробую всё же описать, чтобы не погрешить против истины.
В комнате был диван. На нём — девушка. Точнее, её верхняя половина: голова, плечи и грудь лежали на подушке, а нижняя часть тела, абсолютно обнажённая, стояла на коленях на полу. Позы — исключительно для акта в жанре "неожиданное искусство". Даже если бы я зашёл в эту сцену в музее современного искусства, то всё равно вышел бы с подозрением, что это уже перебор.
— И как вы её обнаружили? — спросил я, одновременно кивая Андрюхе, что информация подтвердилась и пора вызывать и скорую, и участкового.
— Да как… — Мужчина почесал за ухом, взгляд его слегка стекленел. — Я сегодня пораньше с работы вернулся, думаю — чайку бахну. Смотрю, дверь у Надьки приоткрыта. А мы с ней в нормальных отношениях были. Без церемоний. Могли и без стука друг к другу зайти. Ну, я и заглянул… и вот. Подошёл, пальцем к шее — артерия солнечная, как её… ну, в общем, пульса нет. Сразу скорую и милицию вызвал. Кстати, скорая уже была, велели вам вот это передать.
Он протянул справку, на которой чётко значилось: "смерть констатирована, причина устанавливается". Андрюха как раз вернулся из прихожей, где болтал по рации, и сказал:
— Участковый в пути, должен быть с минуты на минуту.
Я тихо кивнул. Всё шло по знакомому сценарию. Слишком уж знакомому.

«НАЙДЕНЫШ»

   До конца смены оставался ровно час, и мы с Ковырзиным решили заглянуть в кафе — попить чаю с пирожками. Жрать хотелось зверски. Не знаю, как у Андрюхи, но я вечно голоден. В любое время суток, в любую погоду, при любой фазе луны — желудок мой живёт отдельной жизнью.
Только подъехали к кафе, и — как по заказу — дежурка:
— Триста тридцать третий, где территориально находитесь?
— У северного рынка крутимся, — честно ответил я.
— Давайте-ка дуйте на местное кладбище, вас там опер Быстров ждёт.
Мы с Андрюхой переглянулись. Всё стало ясно — этот последний час дежурства спокойным не будет.
На кладбище нас встретил сам Быстров — опер, что надо: умный, не ленивый, с хваткой.
— Ну что случилось, Сань? — спросил Ковырзин.
— Да такое дело, мужики… Мне ваши глаза нужны и удача Дымова. Один сиделец в СИЗО раскололся: мол, заказали ему мужика, он завалил и закопал. Где? На этом самом кладбище.
— А место хоть указал? — спросил я.
— Указал. Даже схему нацарапал на бумаге.
— Ну, пойдём смотреть, — сказал я, понимая, что наш «часик» легко может перерасти в «парочку». Ну не бросать же Быстрова одного с этой веселухой.
— Вот, — показал Сашка место, и мы начали осмотр.
— Сань, а давно это было? Год? Два? Пять?
— Нет, месяца два назад, не больше.
Тут я заметил неподалёку трактор — старенький «Белорус» с ковшом.
— Ща, погодите, — сказал я и метнулся к нему. Становилось темно, кладбище быстро погружалось в густую, настоящую, как в ужастиках, темень.
Тракториста нашёл быстро. Немного пободались — мол, смена закончилась, ничего не знаю, никуда не поеду — но минут через пять он уже сидел в кабине и направлял ковш в нужную сторону.
— Дымов, ты чего творишь? — крикнул Быстров.
— Да так мы до утра искать будем. А так — сейчас трактор снимет верхний слой, и посмотрим.
Сказано — сделано. Ковш прошёл по земле, мы с фонарями начали осматривать. И тут — удача. Верная, как старая собака. Из земли виднелась человеческая кисть.
— Парни, кажется, есть, — сказал я, присев на корточки и подсветив находку.
— Дымов, мать твою, ты как всегда… Если это наш жмур — палка идёт и в ППС тоже.
Я ничего не ответил. Палочная система была мне глубоко противна. Раскрытие — это палка. Чёрточка в графе. Сама идея — бред. Вот представьте: начальник ППС за год зафиксировал — сто преступлений. На следующий — не меньше. А если меньше — всё, ты профнепригоден. Кто не вписался — тот вон, в народное хозяйство. И не слушайте министров, когда те уверяют, что палочной системы нет. Врут. Чем больше я раскрываю, тем больше с меня спросят в следующем году.
Мы оставили Быстрова ждать следственно-оперативную группу, а сами пошли к машине — вроде как успели в смену уложиться.
Перед уходом я заметил ещё одну деталь:
— Саш, если кладбище под круглосуточной охраной, как убийца заехал сюда на машине и выкопал могилу? Без шума?
— Мда… — задумался Быстров. — Может, кто-то из сотрудников, а может, и директор...
Он пожал мне руку:
— Не зря мне Соболев уши прожужжал. Говорил: ты умный и сообразительный. Спасибо тебе.
Я только усмехнулся. И тут — как по сценарию ужасов — услышал слабое:
— Помогите…
В кустах сидел мужик. Я подошёл — он вылез, озираясь, на коленях. От него шёл резкий запах бензина.
— Что за вонь? — спросил подошедший Ковырзин.
— Это от меня, — сказал тот. — Меня облили бензином, хотели поджечь. Но увидели вашу машину — испугались. Я сбежал.
— Ни хрена себе… А кто они?
— Вон в машине, БМВ у ворот кладбища.
— Дымов, что делаем? Это покушение, надо задерживать и везти в отдел.
— Согласен. Сейчас объедем и встанем сзади, перекроем выезд.
— Голова, — сказал Ковырзин, и, как в кино, передёрнул затвор автомата.
Операция прошла чётко, за исключением одного: пассажиры БМВ выходить отказались. Пришлось стрелять в воздух.
Спесь слетела мгновенно. Руки вверх, выход, обыск, автоосмотр — под сиденьем пистолет. Не тронули. Вызвали СОГ. Потерпевший — всё ещё в нашем салоне, вонь стояла такая, что глаза резало. Мы дождались напарников из ППС, оставили им охранять БМВ.
— Андрюха, ты где там? — Он где-то шарился, потом подошёл, сунул что-то в карман. Окей.
В отделе сдали задержанных, потерпевшему вызвали скорую — более часа в бензиновых парах — это серьёзно.
А потом началось веселье. Выстрел из табельного — значит рапорт. Почему, зачем, когда, в каком настроении. Я написал. Сдал 15 патронов из 16.
— Дымов, ты что, первый день? Где гильза?
— Какая, блин, гильза?! — побледнел я.
— Ты стрелял? Да. Где гильза? Я как патрон без гильзы спишу?
— Не видел я её, темно там, ночь, кладбище, она улетела...
— Пока не принесёшь — рапорт не приму. А пока доложу Кожемякину.
— И что мне теперь? В темноте искать?! А если бы я в перестрелке всё всадил и погиб? Меня бы не хоронили, пока гильзы не принесу?! Что за бред? — Даже если из Калашникова всадишь — всё равно гильзы? — А ГАИшники по колёсам стреляют — потом по трассе бегают, собирают?
Помощник дежурного захлопнул окошко перед моим лицом. Я сел, обхватил голову руками. Это дурдом. Гребаная система.
И тут пришёл Ковырзин и молча положил передо мной гильзу.
— Значит, ты её искал…
— Перед тем как стрелять, думай — стоит ли.
— Андрюха, ну это же идиотизм.
— Такие правила, Дымов. Не мы придумали, не нам менять.
Я сдал гильзу. Помощник проверил номер — совпадает. Вернул мне «карточку заместитель» — там моя фотка, звание, и номер пистолета. Пока оружие на мне — карточка в ячейке. Всё по уму, чтоб видно было — кто с пушкой ходит, а кто забыл сдать.
Дежурство вышло насыщенным. Ковырзин подвёз меня до метро. И выдал свой месячный запас слов:
— Слушай, «травматы» сейчас как пирожки делают. Нам только справка нужна от участкового и медкомиссия. А у меня там знакомая...
— Хорошая идея, — ответил я. — Так и сделаем. Но после сегодняшнего дня… табельный — только на крайний случай.


ГЛАВА 14 «МУСОР, В ПРЯМОМ СМЫСЛЕ СЛОВА»

    Как всегда — дежурим. Уже на маршруте, уже качаемся в креслах, как в маршрутке на дачный кооператив. В термосе — кофе, тёмный и крепкий, как начальник на планёрке. В кармане — пачка сигарет, а в специальной трубке, похожей на какой-то раритетный предмет из аптечки XIX века, лежала сигара. Та самая — для гнилых вызовов. Есть у нас такой ритуал: если дело совсем дрянь — курим не спеша, философски и перебиваем запах. Чтобы не сойти с ума раньше времени.
Хотя на календаре уже бодро стоял октябрь, погода играла в август. Тепло, солнечно и даже немного обидно — будто бы природа нарочно издевалась, зная, что нам не до прогулок. Для Северной столицы — почти курорт. Мы катались по маршруту, прислушивались к эфиру и томно ждали, пока дежурка подаст голос.
— Триста тридцать третий, ответьте Коктебелю, — раздалось в рации.
— На связи три тройки, — ответил я, не без гордости. У нас позывной, как у казино.
— Частный сектор. Женщина на месте встретит. Говорит, в дом кто-то залез. Доложите, как будете.
— Принял. Конец связи.
На указанном адресе нас действительно ждала встревоженная женщина лет тридцати пяти. Хотя — встревоженной она была чисто номинально. Голос сдержанный, лицо — нейтральное. Сказала сразу:
— Я зашла домой и нашла мужа. Он мёртв.
— Ну, пойдёмте посмотрим, — сказал я, и мы с ней и Ковырзиным двинулись внутрь.
— А вы, когда заходили, ничего странного не заметили? — спросил я, почти автоматически.
— Из странного... У нас в вольере сейчас сидят два добермана. Они по двору бегали. Если бы кто-то чужой зашёл, они бы устроили из него гуляш. Знаете, когда бесхозное мясо дать хищникам, они его на лоскуты рвут. Так и тут. Без разрешения — не пропускают.
Я глянул на неё внимательнее. Женщина только что обнаружила мужа мёртвым, а на лице — ни боли, ни страха, ни даже лёгкой драматичности. Такое ощущение, что она на утреннюю планёрку опоздала, а не в трагедию попала. Может, не любила? Или уже всё выплакала заранее. Или просто крепкая, как армейский котелок.
В доме — просторная ванная, по размерам с нашу питерскую двушку. Там и лежал он. Муж. Лет тридцати пяти. Голый, выбритый до зеркального блеска, как будто собирался на операцию, а попал в вечность. Солнечный свет бил в окно и отражался от головы, как от начищенного хрома. На груди — россыпь колото-резаных ран. Рядом валялся кухонный нож. Стандартный, ничего особенного. Всё это выглядело… ну, очень старательно.
Помните, как я говорил, что есть тысячи способов покончить с собой? Вот один из самых безжалостных. Бери нож — и тыкай, пока не достанешь до сердца. Главное — не сдаваться на полпути. Умереть с усилием — прям по-русски.
Жена тем временем продолжила:
— У него последние годы фляга свистела сильно. Психиатр поставил "вяло текущую шизофрению". Сегодня с утра был особенно возбуждён, политикой интересовался. Голосил что-то про законы и апокалипсис.
— А он… мог бы сам такое сотворить? — спросил я, больше себе, чем ей. В голове пока не укладывалось.
— Думаю, да. Хотя неожиданно всё это. Вроде только вчера варил уху, пел “Любэ”.
Я уже собрался высказать очевидное: мол, а вы как, уважаемая, больного шизофреника одного с ножами оставили? Да ещё и доберманов в придачу? Тут только табурета с петлёй не хватало для полного комплекта.
На всякий случай вызвал участкового и СОГ — следственную оперативную группу. Пусть прокурорский глянет — у них глаз, как микроскоп: видят, где даже мы трое в упор не различим.
Дождались всех, отчитались, рапорта написали. Сели в служебную машину и поехали дальше, будто бы только что не ходили по ванной с трупом. Солнце всё так же припекало, воздух был как в июле, а октябрь, казалось, где-то курил в сторонке, одетый не по сезону.
И правда — прикольно. Всегда бы так. Только вот без трупов, если можно.

«ПОМОЙКА»

   Дежурка не заставила себя ждать. Из рации раздался голос: обеспокоенные соседи жаловались на других, менее обременённых совестью граждан, которые мешают им жить. Типичный вызов, под прицел участкового. Его профиль, его хлеб. Но вот незадача — участкового на месте не оказалось, а значит, эстафета переходит нам.
Я взглянул на Ковырзина — мол, ты понял, в чём дело? Он лишь скривил физиономию, изобразив на лице искреннее недоумение, и мы, как два сомнительных супергероя, выехали спасать мир от бытового апокалипсиса.
У подъезда нас ждала целая делегация. Импровизированный митинг, разогретый до точки кипения, вёл свою активную жизнь, и в его рядах мы даже заметили представителей ЖКХ. Все говорили одновременно, и потому не было ясно, то ли они требуют, чтобы их спасли, то ли хотят нас линчевать.
— Тишину поймали все! — рявкнул Ковырзин. Тишина наступила моментально, как будто мы не на митинге, а на сеансе гипноза. Ни одного вопроса, ни единого «а вы кто такие вообще». Уважение, всё-таки форма действует.
От имени общественности выступать взялась дама из ЖКХ.
— Меня зовут Вероника Борисовна, я ведущий инженер по этому району. Ситуация, следующая: на пятом этаже проживает семья — мать и её сын, инвалид. Семья, мягко говоря, неблагополучная. Не в смысле скандалов — они тихие, шума от них нет. Проблема в другом. Хозяйка квартиры тащит домой всё, что плохо лежит. Буквально всё. С помоек.
— Я живу этажом ниже, — вступила в диалог соседка, которая, если уж быть откровенным, выглядела довольно симпатично.
 — Мы с мужем сделали ремонт, и представляете наше состояние, когда с потолка стала капать жидкость… Только не вода. Помои. Стоки, неведомого происхождения. Они просочились сквозь плиту перекрытия!
— Ну и… что вы хотите, чтобы мы сделали? — возмутился я, по привычке переводя всё в режим «а при чём здесь мы?».
— Я сегодня вызвала спецконтейнер, чтобы очистить квартиру от мусора. Даже дворники согласились помочь.
Я перевёл взгляд на дворников. Те стояли с видом людей, которые согласятся на всё, лишь бы их не отправили обратно в солнечный Таджикистан. Уговорить их было легче, чем девушку на пиццу.
— То есть вы хотите, чтобы мы убедили хозяйку квартиры разрешить вывоз всего этого… добра?
— Да! — хором отозвался весь двор. Прямо греческий хор, только в куртках и с ведрами.
— Хорошо, сначала посмотрим, что там у них внутри. Но только мы и Вероника Борисовна. Остальные — оставайтесь на месте.
Подниматься на пятый этаж без лифта — занятие для мазохистов и курильщиков, чтобы в очередной раз пожалеть о своей привычке. Ковырзин, кстати, не курит. И не пьёт. Но дышит при этом так, как будто тащит на спине холодильник. А я? Ну я, по сравнению с ним, вообще олимпиец. Значит, дело, может, и не в сигаретах.
Дверь открылась с такой скоростью, как будто за ней дежурили у глазка. На пороге появился молодой человек, по габаритам напоминающий холодильник, а по лицу — первоклассника.
— Привет. Мама дома?
— Нет.
— А тебя как зовут?
— Тата.
— Что делаешь, Тата?
— Туп варю.
Только потом я понял, что парень путает звуки, и «туп» — это, оказывается, «суп». Инвалидность у него была, судя по всему, умственного характера, и выражалась в добром, испуганном взгляде и полном доверии ко всему происходящему.
— Пройдём? — спросил я.
Он кивнул. И мы вошли. Ну как вошли — зашли в преисподнюю.
Попробуйте представить, что вы принесли домой миллион полиэтиленовых пакетов. И начали их складывать в ванной, на кухне, в шкафах, под кровать. Только в этих пакетах не пусто — в каждом что-то лежит. Причём это «что-то» — результат регулярных экспедиций на ближайшие помойки. От пола до потолка — настоящий мусорный колосс, и по всей этой массе перемещаться можно только боком. А иногда, видимо, и вплавь.
Мы с Вероникой Борисовной с трудом протиснулись в коридор. До комнаты надо было буквально карабкаться, как на гору. В голове не укладывалось, как эти дворники собираются всё это выгрузить. На месяц работы, если не на два. И то, если повезёт с погодой.
— Окна выходят во двор? Где мы только что были? — уточнил я у инженерши.
— Да, совершенно верно, — обрадовалась она, явно предвкушая план спасения.
— Тогда пусть мусоровоз подгонят прямо под окна. А вашим ребятам — по лопате. Руками тут делать нечего.
— Всё будет, — бодро сказала Вероника Борисовна и умчалась вниз отдавать приказы.
— Ну что, бойцы, по-русски понимаете? — обратился я к дворникам.
— Понимаем, — ответили они хором.
— Тогда открывайте окна настежь и выбрасывайте всё в контейнер.
— Понятно, командир!
Работа закипела. Мы с Андрюхой спустились вниз и задержались, наблюдая, как дворники, с удивительным проворством, кидали пакеты в контейнер. Грязь летела, как снаряды на фронте — и каждый точно в цель.
Позже, уже в отделе, я случайно наткнулся на Веронику Борисовну. Разговор зашёл сам собой.
— Всё прошло успешно, — рассказала она. — Мусор вывезли. Целых три контейнера. Правда, хозяйка квартиры… ну, скажем так, осталась не в восторге. Вернулась с очередного рейда по помойкам и, обнаружив «разгром», устроила истерику. Хорошо, что мы к тому моменту уже всё вывезли.
— Три контейнера? — удивился я. — Это ж сколько лет она копила?
— Видимо, всю жизнь.
— А что она сейчас?
— Наверняка снова где-то роется.
— А вы чего в отделе?
— Да, хозяйка квартиры на меня заявление написала — мол, вместе с мусором исчезли её документы: паспорт, дипломы, свидетельства какие-то. Говорит, лежали в пакете. В каком именно — знала только она. Видимо, имена у пакетов были.
— Ну, восстановить же можно.
— Можно, — вздохнула она. — Вот теперь бегаю, занимаюсь этим.
Мы попрощались, и я пересказал Ковырзину весь эпизод. Три пятитонных контейнера. Вдумайся. Это не просто мусор. Это целая философия жизни. И ведь наверняка она снова начнёт всё с начала. Потому что таких не исправить — просто другой у них способ существования. У одних жизнь — это путь, а у неё — это маршрут от помойки до дома.


ГЛАВА 15 «ДА КТО ИХ СЧИТАЕТ ВООБЩЕ?»

   Опять маршрут, опять дежурство, опять всё то же — кроме погоды. Петербург в очередной раз устроил демарш осени, не желая признавать её права на существование. Сухо, тепло, ни намёка на промозглость, только золото опавших листьев да редкое солнце, которое, похоже, застряло где-то в сентябре.
Мы с Андрюхой все утренние хлопоты уже порешали: заехали в автомагазин — ему нужно было что-то по мелочи, то ли щётки, то ли тормозная жидкость, не вникал — после чего, плотно пообедав, катались по району. Вяло и методично выискивали персонажей, которые, несмотря на будний день и светлое время суток, решили разлить первую по кустам. Наш парк — не рюмочная, но желающих поспорить с этим всегда находилось немало.
И вдруг — дежурка. Вызов. Причём странный какой-то: то на связи, то в молчанку, то снова трезвонят. Какой-то дачный участок в частном секторе. Вроде бы что-то произошло. Внятно — ничего.
Андрюха, как местный навигатор с человеческим лицом, сразу прикинул маршрут и дал по газам. Минут сорок в пути — и это с включёнными мигалками и лёгким пренебрежением к правилам дорожного движения.
На месте нас встретил внушительный отряд граждан Таджикистана. Слишком много для обычного воскресного сбора на шашлыки.
— Что случилось? — поинтересовался я у ближайшего из них.
Те были на взводе, галдели наперебой, и все почему-то на родном. На таджикском я не специализировался, поэтому в лучших традициях дипломатии рявкнул, чтобы говорили по-русски и по одному.
Один из старожилов, возможно, уже год как с пропиской, взял слово. Суть происшествия он выдал по ходу движения, пока мы направлялись к месту трагедии. Оказалось, трое его земляков устроились на подработку — копали колодцы. Работа тяжёлая, грязная, но денежная. Один из них ушёл в землю метра на пять. Землю передавали в ведре, привязанном к канату. Потом этим же способом планировали его и поднимать — когда вода появится.
Но тут что-то пошло не так. Копатель вдруг замер на дне и не реагировал. Брат пытался достучаться до него — звоном ведра по каске, звать по имени, чуть ли не петь песни — но в ответ только тишина. Решив, что брату стало плохо, второй стал спускаться к нему, а третий подавал верёвку. Однако на полпути канат ослаб — и второй брат улёгся рядом с первым, в таком же молчаливом состоянии.
И только тогда третий, уже собиравшийся сам лезть вниз, почувствовал резкий запах. Метан. Газ. Из земли. Вероятно, скопился в замкнутом пространстве — и вот вам трагедия. Копали не воду, а свою смерть.
— Скорую вызвали? — уточнил я, мрачно догадываясь, что в такой ситуации врачи, скорее всего, будут не лечить, а констатировать.
— Вызвали. Но они ещё не приехали.
Ну классика жанра. А мы, как водится, впереди планеты всей. Я по рации запросил МЧС — пусть вытаскивают. Мы ж туда не полезем, мы же не самоубийцы. Да и наши задачи немного другие: живых задерживать, а не покойников извлекать.
И всё равно — осмотреть тела надо. Обязанность. Вдруг там вовсе не газ, а, скажем, удар в затылок лопатой? Я, конечно, не параноик, но воспитан на уголовке, где всякий брат Хаджа Насреддина может оказаться ещё тем романтиком с топором.
Минут через десять прибыли спасатели — шумно, с дымком и в полном обмундировании. Спустили лестницу, полез человек в маске, крепко обвязанный. Один за другим вытащили погибших. Осмотрел — всё чисто. Ни тебе синяков, ни следов насилия. Мёртвые, как будто уснули на дне этого злосчастного колодца.
— Участковый пусть выходит из сумрака, — сообщил я в рацию. — Всё чисто. Никакого криминала. Трагедия, не больше.
Уже на обратном пути, когда мы приближались к городу, я смотрел в окно и пытался переварить увиденное.
— Вот скажи, Андрюха, — начал я, — ведь странная штука жизнь. Кто-то до старости доживает, на лавке во дворе умирает, а кто-то, как эти ребята, просто спустился в землю и больше не поднялся. Мы ровесники с ними, между прочим.
— Дымов, — фыркнул Ковырзин, — да кто их считает вообще?
— Ну как кто? Родственники считают. Мать их считает. Представляешь, каково это — получить весточку: два сына и оба насмерть, в один день, в чужой стране, в каком-то колодце.
Я вспоминал, как сидели на земле их товарищи. Плакали. Не стесняясь. Громко, открыто, по-настоящему.
— А ты заметил, как наши себя ведут в подобных ситуациях? — продолжил я. — Озлоблены. Стиснут зубы. Улыбаются, как будто всё в порядке, а внутри — пепел. Как будто боятся, что кто-то сочтёт их слабыми.
— Да ну тебя, Дымов. Тебе к психологу пора, а не в патруле кататься. У тебя там, на тренировках по боксу, явно что-то с головой случилось.
Я ничего не ответил. Смотрел в окно, где октябрь, наконец, чуть-чуть напомнил о себе. Жёлтый лист сорвался с ветки и полетел вниз. Быстро. Молча. Как жизнь.

«ТРЕТИЙ»

   Опять вызов по рации. Только-только подумал, что день подходит к логическому затуханию, как в эфире снова запищало.
— Триста тридцать третий, ответь Коктебелю, — прогремело в динамике.
— На связи три тройки, — ответил я, привычно. Я всегда брал рацию на себя — не из жажды славы, а из практических соображений: у Ковырзина «р» отсутствовала в звуковом ассортименте, как горячее — в меню диетического стола.
— Вы ещё не покинули дачный сектор?
— Нет, на светофоре толкаемся, — доложил я, бросив взгляд на ленивую пробку.
— Отлично. Записывай адрес. Там, на пересечении улиц, иностранцы из Таджикистана капают траншею. По ходу, одного из них землёй придавило.
— Принял. Конец связи, — отрапортовал я и повернулся к Андрюхе:
— Ты по дороге, случайно, никакого таджика не спас? Я понять не могу, у нас что сегодня — чёрный день календаря? Почему их бог решил забрать сразу троих?
Мы были недалеко, и вновь — та же сцена, как по кальке: сидят на корточках, плечи подрагивают, лица — заплаканные. Кто-то всхлипывает, кто-то глотает воздух, как будто от него уже мало толку, но привычка осталась.
Я подошёл к самому пожилому, судя по морщинам и взгляду, давно знакомому с этой землёй, и спросил:
— Что произошло?
— Мы, как всегда, работали, копали канаву вдоль дороги. Махмуд, мой сын, был внизу, ровнял дно. Начальник сказал копать глубже и шире — трубу, мол, класть будут, большую.
Старик вздохнул и продолжил, будто заново переживая момент:
— Вдруг Махмуд закричал. Мы все обернулись, а его уже накрывает землёй. Большой, спрессованный пласт, как от стены оторвался, и прямо на него. Он даже вылезти не успел...
И заплакал. Прямо, без стеснения. Слёзы текли по лицу, и в этих слезах не было ни капли демонстрации — только ужас и горе.
— Его насмерть придавило землей? — уточнил я, не желая верить в услышанное.
Я подошёл к канаве. Там, где копал Махмуд, действительно всё было засыпано. Только из-под земли торчали ботинки и одна ладонь — неподвижная, растопыренная, как будто в последний момент хотел остановить весь этот ком земли.
— Неужели правда может убить такой пласт? — сказал я в сторону Андрюхи, не отводя взгляда от безмолвной сцены, в которой смерть выглядела как неудачное движение почвы.
Ковырзин подошёл к краю:
— Конечно может. Представь: пласт, как кусок стены, отслаивается от канавы. Он весит — тонны, не меньше. А теперь представь, что ты внизу. И всё это — хрясь! — на тебя. Как бетонной плитой.
Он указал пальцем:
— Смотри, земля сырая. Влага её связала, она не осыпалась, как сухая пыль, а отделилась целиком, плотным куском. Это и стало причиной.
— Но как же так? Разве рабочие сами не знают, что так может случиться? Да и тот, кто их нанял — он что, никогда про технику безопасности не слышал? — возмутился я.
— Ты себя нормально чувствуешь, Дымов? — усмехнулся Ковырзин. — Какая, к лешему, безопасность? Если бы начальник этой шайки думал о безопасности, он бы давно нанял экскаватор, а не бригаду за еду и ночлег. Траншея бы уже была выкопана, и труба уложена. А эти бедолаги — третий день с лопатами мучаются.
Он пожал плечами и добавил с иронией:
— Вот тебе и банальная арифметика. Экскаватор — дорого. А три таджика — дёшево. Один погиб — ну, минус зарплата.
Он махнул рукой, как бы закрывая тему, и отошёл. Похоже, для него это было эмоциональное извержение, и он себе такого позволяет не чаще одного раза в сезон.
По рации, между тем, прошуршал его голос:
— Информация подтвердилась. Требуется участковый. Несчастный случай. Оформлять.
Я остался у края канавы. Ветер чуть колыхал свежую землю. Тишина казалась плотной, как тот самый пласт, что стал могилой.

«ЧЕТВЕРТЫЙ»

    Опять вызов из дежурки — день, похоже, решил не отпускать нас просто так.
— Триста тридцать третий, ответь Коктебелю, — хрипло раздалось в рации.
— На связи три тройки, — откликнулся я, уже чувствуя, что добром это не кончится. Интуиция у нас, как у старых котов — по сквозняку знаем, где мышь сдохла.
— Мужики, не поверите... Только что поступил вызов со строительной площадки. С девятого этажа сорвался и насмерть разбился гражданин Таджикистана. Раз уж вы сегодня специализируетесь по иностранцам — вот вам, как говорится, фиалочка к концу смены. На стройке, вас встретит охранник.
— Принято. Конец связи, — отозвался я и повернулся к Ковырзину.
Тот сидел спокойно, держал руль двумя пальцами и мельком взглянув на меня опять смотрел за дорогой.
— Что? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.
— Да ничего. Просто это уже четвёртый таджик за день. И я вот думаю... У их бога, случайно, совесть имеется? Или он там, наверху, устроил зачистку к пятнице?
Ковырзин пожал плечами и, не глядя на меня, процедил:
— Может, у него там субботник. Или депортация на небеса по упрощенке пошла.
Я хотел улыбнуться, но почему-то не смог. Всё это уже не выглядело смешным — даже с нашей служебной циничной колокольни. Слишком уж плотно смерть сегодня легла на маршрут.
 Мы ехали на стройку молча. В машине повисло густое, как цементная пыль, молчание — вязкое, оседающие в лёгких. Даже рация, обычно болтливая, как старуха у подъезда, будто взяла отгул: ни тебе хрипа, ни шороха, ни надсадного «тридцать вторые, приём». Только шины гудели по асфальту, словно выражали сочувствие — за нас, за него, за всех.
До стройки добрались быстро. Территория — типичная: забор из ржавого металлопрофиля, уныло-синего, кое-где помятого и болтающегося, будто намекает — всё здесь держится на соплях, да на вере в отечественный авось. У ворот стоял охранник: невысокий, с сигаретой, которую он дёргал так, будто от этого зависела его жизнь, а не только утренний никотин.
На форме у него — пятно, на лице — смесь усталости, тревоги и желания стать невидимым.
— Здрасьте, — сказал он. — Это я вас звал. Там… наверху, на девятом. Беда. Только что случилось. Он сорвался — и всё. Улетел. Миг — и нет человека.
— Где тело? — спросил я, ощущая знакомую тяжесть под ребром. Где-то между селезёнкой и совестью, в тёмном уголке, где всё личное мешается со служебным.
— Да вон, — он махнул рукой в сторону, где за лентой угадывался квадрат трагедии под башенным краном. — Уже накрыли, но… ну, вы гляньте сами.
Мы подошли. Под брезентом чётко вырисовывалось человеческое тело. И снова это мерзкое чувство: не страх, не жалость — что-то тупое, липкое. Когда смерть не в госпитале, не на войне, а вот так — в грязи, между кирпичей и ржавых гвоздей. Как сбой в системе. Как чей-то сонный косяк.
— Документы есть? — глухо спросил Ковырзин.
— Паспорт у прораба. Он в вагончике. Все мигранты у него… ну, как оформлены… — охранник развёл руками. — Сами понимаете.
Мы понимали. У нас в учебке этот навык — "понимать без слов" — встроили где-то между строевой подготовкой и уголовным правом. Особенно когда дело касается стройки, мигрантов и тотальной экономии на всём, кроме премий начальству.
Я приподнял край брезента. Тело лежало аккуратно, как по инструкции. Каска — белая, как новая, ремень безопасности — застёгнут по всем правилам, карабины блестят. Прямо пособие по охране труда, иллюстрация для рекламного буклета. Только вот человек — мёртв.
Я отвёл Ковырзина в сторону:
— Нам тут пытаются нарисовать картину: мол, сам, по неосторожности. Только вот смотри — каска целая, не поцарапана. Он с девятого летел, Андрюха. Она хотя бы съехала бы, лопнула, хоть треснула бы. А тут будто на голову аккуратно надели. Уже потом.
— Думаешь, спектакль? Один актёр, один дубль? — Ковырзин скривился. — Только прораба не видно. Работяга разбился, а начальника, значит, ветром сдуло?
Я прищурился. Камера. На столбе. Целая, чистая — чудо, а не объект.
— Камера-то гляди — гляделка. Над местом падения.
Повернулся к охраннику:
— А можно посмотреть, что камера записала?
— Нельзя, — ответил тот. — Она онлайн. Записи не ведёт.
— Ладно. А вы сами видели, кто-нибудь подходил к телу после падения?
Он дёрнулся едва заметно, но я успел уловить. Лицо — пустое, как заброшенный подъезд.
— Не-а. Упал — и всё. Мы только накрыли и ленточкой — для важности.
Я подошёл ближе, без предупреждения двинул ему в солнечное. Он согнулся, захрипел. Я заломил ему руку и потянул вверх — крепко, чтобы прочувствовал.
Ковырзин замер, глаза — как у коровы перед транспортом на мясокомбинат.
— Понимаешь, гнида, — процедил я, — что сейчас я тебя за соучастие закрою. Вы мне тут концерт с переодеванием устроили? Думаешь, я идиот, и не пойму, что вы с трупом колдовали?
— Ааа! Это Николаич! — заверещал охранник. — Он мне денег дал, чтоб я молчал!
Ковырзин только кивнул и пошёл в прорабскую. Вернулся с прорабом в наручниках. Тот кричал, плевался, обещал нам увольнение, губернатора, мэра, дона Карлеоне и кару небесную.
— Ну что, — сказал я в рацию, — задержали охранника и прораба. Пытались выдать падение за несчастный случай. На труп средства защиты надели уже после падения. Ждём участкового. Рапорта напишем, как доставим в отдел.
Мы сели в машину. Минуту молчали. Потом я повернулся к Андрюхе:
— У меня сегодня ощущение, что мы не в патруле, а в траурной процессии. Колодец, траншея, теперь вот девятый этаж. День таджикской трагедии. Только хоронить некому.
Ковырзин вздохнул, провёл ладонями по лицу, будто хотел стереть с него всё увиденное.
— Дымов, не начинай. У нас работа такая. Видеть то, что другим — лучше бы даже не знать. Мы как фильтр. На нас всё липнет. А потом уже — в систему.
— А с них, по ходу, не липнет. «С них сыпется», — сказал я, глядя на стройку. — Приезжают за жизнью, получают смерть. Без перевода. Без объяснений.
Он хотел что-то ответить — но не стал. И правильно. Всё уже было сказано.
Когда вернулись в отдел, за окном уже темнело. Небо — багровое, как простуженное горло. Такое бывает только в холодный сезон, когда промзона коптит небо, а солнце — сдаётся без боя.
Мы оформили задержанных, отдали рапорта. Бумаги всё стерпели. И девятый этаж, и грязь, и прораба. Стол напоминал болото: бумаги липли к нему, как мох к мосткам.
Ковырзин потянулся, хрустнул спиной.
— Дымов, давай без философии. Вечер уже. Перекусить бы. У меня от всего этого таджикского апокалипсиса желудок в спазме.
Я встал рядом:
— А у них, Андрюха, уже ничего не свернётся. Ни желудок, ни жизнь. Только письмо с печатью домой.
— Вот ты опять. Почему ты такой? — он покачал головой. — Мы ведь своё сделали. Не дали замять. Дальше — не наша забота.
— А чья?
Я пожал плечами. Было ощущение, будто мы просто стоим у конвейера. Трупы, бумаги, виновные. Лица разные — смысл один: всё от безысходности.
Ковырзин усмехнулся, достал «доширак».
— У тебя сегодня философия без границ, — пробормотал он. — Всё, хорош. Иначе я сам в колодец полезу. С концами.
Я накинул куртку, глянул в окно.
— Надеюсь, завтра будет просто патруль. Без тел, без катастроф. Без этой мигрантской боли.
— Завтра пятница, Дымов, — вздохнул он. — У нас ночь. Будет или пьянь, или поножовщина. Всё, как ты любишь.
Он хлопнул меня по плечу, а я вышел на крыльцо и вдохнул вечерний воздух. Он пах пылью, осенью и сгоревшими шансами.
Но всё равно — было ощущение, что в этом городе пока ещё есть кому открыть глаза. Даже если глаза устали смотреть.

ГЛАВА 16 «ПОТОМУ ЧТО ПЯТНИЦА»

Я ведь вам ни разу не рассказывал про свою личную жизнь. Ну, если быть честным — про её отсутствующую версию.
А вы, наверное, думали, что у меня есть девушка, романтика, свечи, совместные фотки на фоне закатов? Как бы не так. Какая в своём уме девчонка вытерпит одиночество, если тебя вечно нет дома, а если и появляешься — то сразу сползаешь на кровать и спишь, как сурок после запоя. Вот и вся романтика.
Не понимаю, как живёт Андрюха. У него и семья есть, и жена, и детишки. Я подозреваю, что весь быт держится на его супруге, потому что сам он дома бывает не чаще редкой птицы, долетающей до середины Днепра. Работает, зарабатывает — ну так, чтобы не умереть. С концами концы связывает. Иногда.
Да, были у меня отношения. И девушки были. Не то чтобы толпами, но бывали. Сейчас же я свободен, как ветер. Ни обязательств, ни ответственности, ни лишних голосов по утрам. Живу с родителями, мама готовит еду, а я с недавнего времени начал отдавать ей часть зарплаты — на коммуналку.
Хотя однажды я, в порыве взрослости, предложил маме вариант моего переселения в ментовское общежитие. Реакция была мгновенной и убийственной. Идея была сожжена дотла, засыпана солью и больше никогда не поднималась.
Так и живём. Точнее — не живём, а обитаем, в основном на работе. У вас, может быть, и офис приличный: тепло, светло, кофе из машинки, компьютер с виндой, может, даже не 97-го года, а поновее.
А у нас с Андрюхой «офис» — это кабина «Газели». Просторная, светлая, с обзором на весь район. Кофе — в термосе, компьютер — в телевизоре, когда удаётся посмотреть. Компьютеров мы вживую почти не видели. Это у них, за бугром, в каждом доме техника, как у нас — табуретки.
Интересно, кстати, что они там с ними делают?
В нашем отделении, если подняться на этаж, где заседают следаки, участковые и прочие товарищи, можно оглохнуть от звона печатных машинок. Такое ощущение, будто ты в цеху, где производят документы.
Я как-то ради прикола решил напечатать рапорт. Ковырзин хохотал: «Ты на этой бабушке и за десять минут строчки не выжмешь!» Ну, строчку я выжал. И всё. Кто бы знал, что надо держать рычажок, возвращать каретку, прокручивать барабан... Я выл. Не техник я.
Но участковые печатают. Безысходность — сильный мотиватор. Материалы-то сами себя не закроют, а отказные в возбуждении дела без копирки не подпишутся.
Порой даже бумагу добыть — как воду в пустыне. Начальник тыла только руками разводит — мол, финансирования нет, держитесь. И мы держимся. Клянчим бумагу у знакомых коммерсантов. У кого-то пакеты, у кого-то рулоны, у кого-то, прости господи, обрезки от бухгалтерской отчётности.
А как-то я впервые увидел настоящий копир — Ксерокс. Штука умная: положил бумажку, нажал кнопку — опа! Копия! Не магия, конечно, но очень похоже.
А теперь угадайте, у кого в отделе есть и бумага, и техника, и мини-принтеры, и даже кондиционер с ароматом ментоловой мяты? Не у начальника, нет. А у отдела по борьбе с экономическими преступлениями.
Элита. Там мужчины в костюмах, в галстуках, с парфюмом за ползарплаты. В кабинетах — кресла, на которых хочется не сидеть, а медитировать. Машины — как из глянца. Им бы в рекламе банков сниматься, а они здесь, с нами.
Однажды мы с Андрюхой поехали на вызов. В сберкассе всплыла фальшивая купюра. Как кассирша это определила — остаётся загадкой.
Мужик сидит бледный, в наручниках. Видно, что сам не понял, что произошло. Судя по лицу — чуть что, и расплачется. Ну, явно втюхали ему эту бумажку где-то на сдаче, а он ею коммуналку решил оплатить.
Мы сидим, ждём опера по экономике. Час... два... три...
Наконец он появляется. С небес, почти на облаке. Щеголь, как с подиума. Ботинки — начищены до зеркала. Волосы — как по линейке. Парфюм — наверное, с феромонами. Мужик в наручниках при его появлении просто упал в обморок.
Опер, едва войдя, начал на нас наезжать. Мол, почему купюру не изъяли по форме, почему подозреваемого не опросили?
Я ему: мил человек, моё дело — догнать, повязать, в отдел доставить. Всё. Он обиделся, потребовал представиться, записал мою фамилию в блокнот, грозно посмотрел. Ну а я — демонстративно снял с мужика наручники и сунул себе в карман.
Он, естественно, возмутился:
— Что вы творите?!
А я ему:
— А что ты за опер, если даже наручников своих нет?
Попал я ему в самое больное. Он ничего не сказал, только попросил оставить ему наручники. Мол, потом зайдёшь, заберёшь.
Так я впервые оказался у них в кабинете. А туда просто так не попасть. Домофон. Спецбрелоки. Нет брелока — стой у двери, хоть ты министр МВД.
Позже я узнал, что этот опер — подражатель своего начальника-подполковника. Худой, высокий, как лыжная палка, но с осанкой Мефистофеля.
Он мне устроил воспитательную лекцию, аккуратно, со знанием языка. Слова подбирал как хирург скальпель. Оскорбил и унизил — интеллигентно.
Наручники отдал, но дал понять: с экономистами лучше не спорить. Они, если что, и начальству настучат, и в один миг карьеру сдуют, как осенний лист.
Я тогда не спорил. И правильно сделал. Потому что потом Ковырзин мне рассказал — у этих ребят связи. Связи — это даже не слово. Там и кумовство, и знакомства, и «одна рука моет другую». Впрочем, как везде, особенно в Питере.
Здесь многое решается не по инструкции, а по звонку. Иногда — по очень дорогому звонку.
С тех пор я понял простую истину: в ментовке главное — не геройствовать. А особенно не геройствовать перед экономистами. Эти ребята могут с виду быть гладкими, как кафель в поликлинике, но при этом злопамятны, как налоговая инспекция.
С Ковырзиным мы вывели правило: если на горизонте появляется экономический опер — убирайся с горизонта. Молча, быстро и с вежливой улыбкой. Как будто ты вообще случайно заблудился, и вообще, ты здесь курицу выгуливаешь.
Они-то живут в каком-то своём параллельном измерении: костюмы, кофе, кондиционеры и служебные машины с тонировкой. А у нас — газель, ноги вечно мокрые, печатная машинка времен первого Брежнева и отчаянное чувство, что всё, что мы делаем, — это не работа, а драма в десяти действиях без антрактов.
Иногда, знаете, кажется, что вся наша жизнь — это один бесконечный вызов, где ты вечно куда-то мчишься, кого-то хватаешь, чего-то ищешь… и всегда без бумаги.
Пятница — день особенный.
Магия в том, что даже если неделя прошла в относительном спокойствии, именно в пятницу обязательно произойдёт нечто из ряда вон. И, как правило, ночью. Потому что пятница.
Вот в прошлую пятницу, например, мы уже собирались домой. Я даже мысленно ощущал запах котлет из маминой кухни и предвкушал законный сон в позе морского огурца. Но тут дежурный бодро объявляет:
— Парни, ещё один вызов, недалеко. Какие-то непонятки в магазине — продавец позвонил, говорит, бабка что-то украла.
Мы переглянулись с Ковырзиным. Он вздохнул и философски изрёк:
— Потому что пятница.
Приезжаем. Магазин. Полночь. Свет флуоресцентный, запах — как всегда, смесь моющего средства и дешёвого вина. Стоит бабуля, на лице выражение невинности уровня “я просто держала яблоко”. Продавец на взводе, у нее, по ходу, пятница тоже выдалась не сахар.
Выясняется, что бабуля решила не платить за банку шпрот. Говорит, думала, что это бесплатная дегустация.
— Бабушка, — говорю я, — дегустация — это когда дают попробовать, а не когда кладут в сумку и уносят.
Она посмотрела на меня с укором, как будто я только что распял Ленина на Красной площади.
— А ты, внучек, сначала поешь нормально, а потом поговорим, — отрезала она и демонстративно отвернулась.
Ну что делать? Заполняем объяснительные, бабулю не трогаем — пожурили и отпустили. Продавец злится, но мы его утихомирили фразой, которая в таких ситуациях работает безотказно:
— Считай, что сегодня ты сделала доброе дело. В пятницу. В счёт будущей кармы.
На обратной дороге Ковырзин задумчиво сказал:
— А ведь всё, что у нас есть — это газель, термос с кофе, наручники и бабка со шпротами, которую мы любезно решили подбросить домой.
Я пожал плечами:
— Не забывай печатную машинку. Она же как член семьи — вечно рядом и всегда шумит.
И мы поехали дальше. В ночь. В пятницу. Потому что другого у нас нет.

«ПО СЛЕДАМ КРОВИ»

    Мы мчались на вызов. Пятница, как известно, день особенный — все бегут, все звонят, у всех что-то случилось. Даже у тех, у кого ничего не случалось годами. А дежурный участковый, понятное дело, не справляется. Он мог ввалиться в приёмное отделение и застрять там с обоюдной поножовщиной на руках, слушая, кто кого резал и почему это была "самооборона". Вот и подстраховываем. Куда оперативный дежурный скажет — туда и несёмся. У него мы как шашки на доске: он двигает — мы бежим.
На этот раз вызов пришёл из классической питерской коммуналки: четыре комнаты, общий коридор, атмосфера вечной драмы и запах капусты. Нам открыла симпатичная женщина, лет 35, и за её плечом тут же нарисовался муж — примерно того же возраста, в майке и с выражением лица «я ни при чём, но сейчас расскажу всё».
— У нас коммуналка на четыре комнаты, — начала она бодро, будто не труп в квартире, а пресс-конференция.
— Две комнаты освободились, соседи их продавали, а по закону мы имели первоочередное право выкупа. Ну и выкупили. Муж в банке работает, зарплата приличная.
— Три комнаты теперь наши. А вот в четвёртой жил Василий Иванович, — вступил в разговор супруг, явно отыгрывая заранее согласованную партию.
— Инвалид, первой группы, не ходил. Полгода назад совсем слёг. Родных нет. Мы решили ухаживать за ним. В здравом уме был, предложил сам оформить договор на пожизненный уход. Комната, мол, после смерти — наша. Ну, мы ухаживали. Жена кормила, мыла, пардон, убирала за ним.
— А как поняли, что он умер? «Жаловался?» — спросил я.
— Давление у него было высокое. Я ему всё время таблетки давала, мерила, следила, — ответила она с усталой, но деловой интонацией.
— Хорошо. Давайте глянем на тело.
— А что там смотреть? Старик, не вставал вообще. Мы его каждый вечер обтирали от пролежней. Я, вот, два раза в неделю на руках носил его в ванную, вместе мыли, — сказал муж.
— Скорая была? — уточнил Ковырзин.
— Была. «Вот справка», — девушка протянула бумагу.
На первый взгляд — всё обычно: дедушка, плед до подбородка, тишина и грусть. Но в голове всплыла лекция от молодой, но тертой в моргах судмедэксперта, которую нам однажды привели в актовый зал. У неё стаж был 15 лет, и говорила она такие вещи, что после её рассказов борщ есть расхотелось.
— С петли, — говорила она, — верёвку снимать нельзя! Мы по следам на шее понимаем, сам повесился или помогли. И обязательно — вскрытие. Особенно из дома. Старички, оказывается, умирают не всегда своей смертью. Вроде бабушка, божий одуванчик, а под майкой — след от удара шилом. Так что всегда — осмотр тела. Смотреть надо: грудь, спину, всё.
— Откройте, пожалуйста, плед, — сказал я.
— А зачем? Старик же! — не сдвинулся с места муж.
— Ну, раз вы не хотите — открою сам.
Под пледом — футболка, я её приподнял. Девушка всплеснула руками, прижалась к мужу и выдала сцену из оперетки:
— Вы что, думаете, мы его убили?!
— Никто ничего не думает. Но участковый сейчас приедет и напишет направление на вскрытие. Закон такой.
— А можно без вскрытия? Василий Иванович просил...
— Просил — не просил, но Минздрав — не бабушка. Все тела из дома — на вскрытие, - резко сказал, как отрезал Ковырзин.
Через полчаса приехал участковый. Майор Фрадков, старый пёс с опытом и раскрытыми преступлениями. Я хотел сказать ему, что мне тут не нравится...
— Товарищ майор... Они как-то...
— Всё, Ковырзин, вы с напарником свободны. Сам разберусь.
— Ну-ну, — буркнул я ему в спину. — Послушал бы сначала.
И вот уже другой вызов: в парке женщину изнасиловал иностранец. Всё по классике — тьма, кусты, свидетелей ноль. Мы подкатили к месту, и нас встретил встревоженный муж.
— Это я вызвал. Жену мою изнасиловали. Я её каждый вечер встречаю, а тут не нашёл. Искал, звал, потом из кустов голос: «Помоги!» — всё лицо в крови, одежда порвана...
— Где она сейчас?
— Вон, в скорой.
Мы втроём рванули к машине. Фельдшер открыла. Женщина — лет под 60, лицо — как после спарринга с Майком Тайсоном. Куртка рваная, нога — босая, глаз заплыл, губа как у утки, в носу — вата.
— Спрашивайте молодой человек. «Я в порядке», — сказала она бодро.
— Он был один? Как выглядел?
— Вонял рыбой, футболка синяя, куртка серая. Таджик, скорее всего.
— Приметы особые?
— Язык я ему прикусила. Прям в рот полез целоваться, а я как цапнула! Он заорал, кровища, и меня снова бить. Я отключилась.
— Вещи какие-нибудь пропали?
— Да. Бежевая сумка. В ней паспорт, пропуск, две тысячи, ключи...
— Спасибо. Поправляйтесь.
Муж женщины показал, где ее обнаружил и поехал с ней в больницу, а мы — искать следы. Кровь. Слюна. Хоть капля. И вот — есть! Первый след, второй, третий — редкие, но есть. И выводят нас они в гаражный кооператив, рядом с парком.
— Андрюха, нам бы собаку, а то мы с тобой тут состаримся, пока найдем.
— У нас Маша в отделе с собакой. У нее нюх. Я — бегом.
— Надеюсь, ты про собаку, а не про Машу, — хмыкнул я.
Пока ждал — город просыпался. Утренние бегуны бежали по парку, не подозревая, что там недавно чуть не убили человека.
И вот Ковырзин прибегает с Машей — кинологом, такая же, как и Ковырзин, акцент французский, "р" не выговаривает. А с ней — пёс. Настоящий зверь.
— Найда, след!
И Найда берёт. Уверенно, чётко. Ведёт вглубь гаражей — и садится у одного. Молча.
— Андрюха, он там. Что, сами?
— Только не стреляй. Травмат вытаскивай. Да смотри не перепутай с табельным и если что, то целься по ногам.
— Понял.
Дёрнули дверь — закрыта. Я постучался. Потом еще раз. Шорох за дверью.
— Кто там?
— Мурад, это я, — говорит Маша. Мы переглянулись. Я поднял большой палец в верх. Блестяще.
— Мурад, я заблудилась, воды хочу...
— Нет тут никакого Мурада, — прозвучал голос на ломаном русском.
— Черт. «А у тебя водички попить не будет?» —сказала Маша.
Щелк — щеколда. Щель приоткрытой двери. Я резко — рывок, Ковырзин резко — удар. Мурад — на полу. Кричит, плюётся, сопротивляется. Даже начал рычать. Надели на него наручники. Потом поняли, что бесполезно, связали по полной — в позе «ласточка».
— Орёт? Пусть полежит. На зоне ещё и не такое будет. Там он орать не будет, там он закукарекает.
Нашли и сумку женщины. Вызвали СОГ. Всё по науке: понятые, изъятие, следы. До десяти утра нас крутили, потом отпустили. Хотели уже идти домой, но нас остановил дежурный:
— «Вас вызывает Кожемякин», — сообщил дежурный, скривившись, будто ему нужно было позвать на казнь.
В кабинете уже сидели Соболев и майор Рыбкин, начальник участковых. Настроение у обоих — как у погоды перед грозой. А вот Кожемякин сиял, как лампа в туалете — неуместно и подозрительно радостно.
— Герои, — сказал он. — Вчера вы были в коммунальной квартире с Василием Ивановичем?
— Мы, — подтвердил я. — Потом подъехал Фрадков.
— Так вот. Дедушка мёртв. Убит. Спицей. В сердце. Чисто, аккуратно, без крови. Прямо со спины. За семейной парой уже поехали.
Я молчал. А Ковырзин, как всегда, нет.
— Мы ему так и сказали. Прямо тогда. А ваш Фрадков послал нас — «валите мол отсюда», говорит. Даже слушать не стал.
Соболев отложил ручку.
— То есть вы сообщили участковому о подозрениях?
— Я что, теперь каждому это рассказывать должен? Он нас даже не дослушал! Важный, в погонах, с головой в облаках. Или в жопе — непонятно.
— Ковырзин! — взорвался Рыбкин. — Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?! Офицеры перед тобой!
— Вижу, — спокойно ответил Андрюха. — Сидят. Ничего не делают. Лицо кирпичом — это еще не работа.
— Да ты у меня вылетишь из ППС, как пробка из шампанского! — закричал Кожемякин, краснея, как будто ему под погоны кипяток налили.
— Ну и что? Я сюда не карьеру делать пришёл, а работать. Пока вы тут в кабинетах кресла протираете — мы по трупам ходим. Без обогрева.
Я вмешался, потому что градус стал закипать.
— Простите, а в чём вообще проблема? Мы всё сделали, как положено. Предупредили. Осмотрели. А что Фрадков — глухой или гордый — это не к нам вопрос.
Соболев посмотрел в окно.
— Убийство могло бы остаться на нашей совести. Но Фрадков всё же направление на вскрытие подписал. Видимо, где-то глубоко внутри у него что-то зачесалось. Опыт, так сказать.
— Да какое там «всё же»? — буркнул Ковырзин. — Судмедэксперт сама говорила: всем, кого забрали из дома, положено вскрытие. Это правило. Мы его помним. А Фрадков у нас, выходит, полубог с правом миловать?
Майор Рыбкин шумно выдохнул, будто собрался ещё наорать, но вдруг замолчал.
— Ладно, — сказал Соболев, уже спокойнее. — Молодцы. И дедушку не дали закопать, и насильника упаковали. Герои. — Он встал и пожал нам руки.
— Только вот героями вас никто, кроме нас, не назовёт, — добавил он уже тише. — Тут таких не любят. Тут любят отчёты без крови и трупов.
Когда все посторонние вышли, а Кожемякин наконец выдохся орать, мы пошли по домам. Без фанфар, без медалей. Просто была пятница, а сейчас уже суббота.
В метро я поймал своё отражение в окне вагона — мрачное, усталое, с лёгким налётом «на хрена всё это?».
Мои одноклассники сейчас водку пьют и в клубах девчонок за уши таскают, а я...
Как там в «Улицах разбитых фонарей»? — Санитар леса.
Вот только тогда это звучало смешно. А теперь — почти как диагноз. И ни хрена не смешно что-то.

ГЛАВА 17 «ОСЕННЕЕ ОБОСТРЕНИЕ ВО ВСЕЙ КРАСЕ»

     Вы когда-нибудь смотрели безумцу прямо в глаза? Не по телевизору, не в новостях, не в киношке про маньяков, а вот так — лицом к лицу, в упор, в эти стеклянные, беспокойные зрачки, в которых не то, чтобы смысла — даже отражения вашего лица нет? Думаю, нет. Потому что такие встречи — это как шрам на психике. Они остаются. Заставляют задуматься: а как? Как так можно? Как устроен человеческий мозг, что в какой-то момент в нём щёлкает, перегорает, взрывается — и всё, человек исчезает. А вместо него в теле остаётся... ну, какая-то дичь. Полнейшая. С шизой, визгами и пляской внутреннего апокалипсиса.
И ведь не сказать, чтобы этому нужно много: стресс, нервное потрясение — и здравствуй, тёмная сторона разума. Вчера ты — нормальный, хлебаешь борщ. А сегодня — псих с глазами, полными космоса, в котором нет кислорода.
Панасюк из частного сектора на этом фоне — просто розовая пони с тревожным мешочком на голове. Я про настоящих, реальных психов говорю. Тех, которых не только держать надо взаперти, но и молиться, чтобы таблетки не подействовали слишком хорошо, и лечащий врач не решил: «А, нормальный уже, пусть погуляет». А он гуляет. Шатается по району. Пока транквилизаторы держат. А потом — хлоп! — и снова начинается кино. Только не с конца, а с середины — с самого угара.
Осенью и весной нас стабильно подключают к «психомарафонам» — помогать доставлять таких граждан в лечебницы. Не поверите, мурашки до сих пор по спине бегают. И не от самих психов страшно, а от мысли, что они — вот они, рядом. Могут напасть на кого угодно. Бабушку, ребёнка, мужчину, женщину — по фигу. Реальности у них нет, есть только какой-то бредовый внутренний сериал, и, если ты туда попробуешь влезть, нарушить гармонию их безумия — просыпается монстр. Неугомонный, невменяемый, не подлежащий суду. Только лечению. А как лечат — смотри выше.
Вот и сегодня: дежурка выходит на связь по рации и говорит с мрачной будничностью:
— На проезжей части бегает абсолютно голая женщина. Кидается на машины.
— Да твою мать, — вздыхает Ковырзин. Его этим не удивить — у него стаж. Он таких куриц по району видел больше, чем нормальных водителей.
А вот для меня — первый раз.
— Чего ты бурчишь, Андрюха?
— Коктебель, блин... Скорая хоть на месте? Или нам самим эту бешеную курицу по трассе ловить?
— Три тройки, скорая уже вас ожидает.
— Прекрасно. А чего сами не ловят? Их же клиент.
— Три тройки, вопрос фельдшеру зададите. Конец связи.
— Принято, — рявкнул Ковырзин, сжав рацию, и начал колотить по рулю. — Сука! Сукааа! Сукааааа!
Я не понимал, что его так взбесило. Но подозревал — ничего хорошего.
— Ты чего орешь-то?
— Ты когда-нибудь догонял психа?
— Нет, ни разу.
— Вот сейчас и займёшься. А я из машины посмотрю на этот цирк. Со стороны.
— Цирк?
— Да, Дымов. Это и есть самый натуральный ужас. Во-первых, эту обезумевшую молнию надо как-то поймать. Во-вторых — запоминай: никаких подножек, подсечек, ударов по голове и телу. Бить нельзя.
— В смысле — нельзя? А если она меня убивать начнёт? Я что, не могу применить табельное?
— Применяй. Потом «Гестапо» приедет, закроет тебя, суд даст срок — и поедешь, Дымов, валить лес где-нибудь под Мордовией. Со своим табельным.
В МВД словечком «Гестапо» между собой называли отдел собственной безопасности. Те самые, кто по должности обязан был шерстить своих же — милиционеров — за косяки, криминал и прочие прелести служебной жизни. Формально, у них было две задачи: задерживать оборотней в погонах и, в теории, защищать коллег, если тем кто-то угрожал.
Но вы же понимаете — чтобы всерьёз угрожать менту, надо быть не просто смелым, а полностью безбашенным. Так что случаи реальной угрозы случались реже, чем честный тендер на госзакупках. Поэтому «гестаповцы» быстро забыли про пункт "защищать", и занимались исключительно вторым — гоняли своих по уголовке, как овчарки по плацу. Иногда даже с особым энтузиазмом. Видимо, чтоб никто не подумал, что у них с совестью тёрки.
— Это же бред. Есть закон, где прописано: если угроза жизни — огонь на поражение!
— Ты, похоже, законы только с обложки читал. Слушай внимательно. Запрещается применять огнестрельное оружие с производством выстрела на поражение в отношении женщин, инвалидов, несовершеннолетних, когда их возраст очевиден... — начал он почти по памяти. — ...если только они не оказывают вооружённое или групповое сопротивление, угрожающее жизни.
— Так. А кто у нас там бегает?
— Женщина.
— Психически больная?
— Да.
— Значит, у неё очевидные признаки инвалидности. А теперь скажи: откуда у неё пистолет?
— Ну, логично, ниоткуда.
— Вот. Значит, и вооружённого сопротивления быть не может. А значит — ни пиф, ни паф.
— А если она меня палкой ударит? Или кирпичом? Это что — не оружие?
— Это — бытовой кошмар. Палка не стреляет. Запоминай.
— Может, ты трактовку неправильно понял? Палка, арматура — это тоже оружие!
— Я понял, когда своих пацанов навещал в СИЗО, за то, что применили табельное к такому же клиенту. Вот там всё правильно трактуют, с комментарием прокурора и сроками.
У меня волосы на шее встали дыбом. Что нас там ждёт?
— А ещё, — добавил он, — когда поймаешь её, поедешь с ней в машине «скорой». Я — следом.
Я повернулся к нему с лицом полного отчаяния.
— Да не кисни. Я же рядом. Посмеюсь, если что, — сказал Ковырзин и заржал как ишак.
— А ты в курсе, как в психушках охраняют буйных? У них свой закон. Там даже оружия нет. Только дубинки и наручники. А в законе написано — минимизация вреда при применении спецсредств.
— Спасибо, успокоил, — съязвил я.
— Дымов, покажи-ка мне своё спецсредство. Меня особенно интересует резиновая дубинка.
— Ты что, издеваешься? У меня по бокам два пистолета: табельный и травмат. На плече — Калаш. Мне дубинка уже как-то не влезла.
— Ну тогда иди и голыми руками лови эту курицу, — резюмировал Ковырзин. — Удачи.
— Понял я, понял. Влип, как обычно. Только дежурство началось, а я уже устал.
— Всё потому, Дымов, что ты вышел на дежурство неготовый. Без дубинки, — подытожил он и снова захохотал.
А вот мне было как-то не до смеха. Предчувствие скребло по внутренностям. И явно не хорошее.
Мы заметили её сразу. Она шла прямо посреди проезжей части, будто бы улица принадлежала только ей одной, и при этом бормотала что-то себе под нос, уткнувшись взглядом в асфальт. Машины, проезжавшие мимо, сигналили ей — одни от возмущения, другие из страха, третьи просто по привычке, — но каждый раз, услышав гудок, девушка хваталась за голову, сжимала уши ладонями и вздрагивала всем телом. Было видно, что сигналы не только не помогают, но и злят её.
Я внимательно посмотрел на неё — и, черт возьми, она была очень даже ничего. Высокая, спортивная, ростом под метр восемьдесят, с тёмными волосами до плеч и симпатичным лицом. Такая, знаете, будто случайно сбежала с обложки журнала в наш суровый мир.
— Да она красотка, — отметил я, присвистнув, как в каком-нибудь американском кино.
— Ну давай, иди, Дон Жуан, знакомься со своей судьбой, — усмехнулся Андрюха, бросив в мою сторону многозначительный взгляд.
— Что-то я не вижу здесь «скорую». Где они?
— А вон они, смотри. Как будто мимо проезжали и решили постоять, поглазеть. Никакой инициативы, — Ковырзин кивнул на припаркованный у обочины белый УАЗик с красным крестом.
— То есть, мне её туда загонять?
— Именно. План простой, Дымов. Загоняешь девушку в скорую, фельдшер ей укольчик, ты — наручники, и пока она под действием лекарства — везёшь в психушку. Всё по классике.
— А ещё...
Он остановил меня, когда я уже тянулся к дверной ручке, готовый выйти.
— Раз уж она тебе так приглянулась, можешь по пути жениться. Главное — паспорт не забудь, — ухмыльнулся Ковырзин и засмеялся в голос.
Я с силой хлопнул дверью, а он, довольный собой, крутанул пальцем у виска через лобовое стекло, подмигнув на прощание.
Она шла от меня, поэтому я решил не пугать её резкими движениями и окликнул на расстоянии:
— Красавица, ты чего тут одна гуляешь? Я пришёл, чтобы мы вместе прогулялись.
На голос она обернулась и впилась в меня взглядом — острым, напряжённым, зловещим. На секунду мне показалось, будто я попал в ужастик, где с виду обычная девушка оказывается зомби. Она смотрела на меня, будто решала — укусить или пощадить. Спина моментально взмокла, и я замер, даже стараясь не дышать лишний раз. Вокруг было прохладно, совсем не погода для голых прогулок, но она, кажется, этого не замечала. И вдруг — будто что-то внутри неё щёлкнуло — она заулыбалась. Улыбка у неё была на загляденье: ровные белые зубы, как по учебнику стоматологии, и никаких сомнений — идёт ко мне.
— Как тебя зовут, красавица? — спросил я, когда она подошла почти вплотную.
Вот тут меня и накрыло. Ну очень красивая. Прям вот до обидного красивая. И тут же в голове прозвенело тревожное "но": в жизни ведь всё уравновешено — если идеальная внешность, значит где-то должна быть и катастрофа. И, увы, катастрофа пряталась у неё в голове.
— Меня зовут Настя, — ответила она, улыбаясь.
— Настя, а давай вот туда, в машинку. Там тепло, уютно, и никто сигналить не будет, — предложил я, показывая на "скорую".
Но, как назло, какой-то шутник в машине посигналил и захохотал. Настя вздрогнула, резко зажала уши и рванула прочь.
— Ну хотя бы в нужном направлении, — пробормотал я, глядя ей вслед.
Фельдшер, предчувствуя развитие событий, открыла боковую дверь машины. Настя почти добежала, но в последний момент села прямо на дорогу, обняв колени и начав раскачиваться, будто утешая себя. Я понял: вот-вот кто-то уставший, в полглаза, просто не заметит её — и всё.
Андрюха тоже сообразил, в чём дело. Он вышел из машины, обошёл Настю сзади и стал между ней и потоком машин. Теперь её объезжали уже по его наводке.
— Настя, пойдём в машину. Видишь, там дверь открыта, там тепло и безопасно, — сказал я, присев рядом и протянув ей руку.
К моему удивлению, она взяла меня за ладонь, поднялась и пошла рядом. Чуть ли не под ручку. Шли мы медленно, и я краем глаза продолжал любоваться её внешностью. Выше меня, с модельной внешностью, но с тяжёлым внутренним сломом. Мир, как водится, несправедлив.
Я помог ей подняться в салон "скорой", фельдшер с каким-то заговорщицким видом показала мне шприц и тут же спрятала его за спиной.
— Настя, ложись вот сюда, я тебя пледом укрою.
— Давай, — спокойно ответила она, и легла. Тело её затрясло — то ли от холода, то ли от всего, что внутри.
Как только дверь захлопнулась, фельдшер, та ещё хитрюга, устроилась на переднем сиденье и оставила нас с Настей наедине, разделёнными металлической стенкой с маленьким окошком. В какой-то момент она выглянула в это окошко и показала мне большой палец — мол, молодец. Я бы с радостью поверил, если бы не...
Настя вдруг вскочила, изменилась в лице, и с горящими глазами навалилась на меня:
— Ты же хочешь меня? Возьми! — промурлыкала она, прижимаясь всем телом.
Я начал отодвигаться, она разозлилась, зашипела, начала лупить кулаками и царапаться. Щека вспыхнула от царапин, грудь приняла несколько ударов. Как-то удалось застегнуть один браслет наручников на её запястье, но вот к чему пристегнуть — вопрос. На потолке — ручка. Подхватил, щёлк — готово. Настя прикреплена. В этот момент фельдшер, только услышав мой крик, удосужилась заглянуть в салон и попросила водителя остановиться.
А Настя продолжала раздавать пинки, не смущаясь своей наготы и вообще не особо осознавая, где она. Машина остановилась, фельдшер зашла внутрь и тут же получила ногой по корпусу. Ещё один удар — в подарок за то, что не осталась рядом.
Она глянула на меня с укором: мол, чего сидишь? Я навалился на Настю, удерживая её и стараясь не попасть под укус. Фельдшер вколола укол — прямо в бедро. Через пару минут Настя обмякла, осела и превратилась в нечто безвольно-вегетативное.
Доехали без приключений. Я снял наручники, и санитары тут же оказались рядом. Надели на Настю рубашку с рукавами, завязывающимися за спиной, и бережно сопроводили внутрь. Там нас встретил дежурный психиатр — крепкий, пожилой, с глазами, повидавшими всякое.
— Аааа... Коновалова Анастасия Сергеевна. Давно не виделись. Видимо, снова бросила таблетки и не смогла справиться с собой, — покачал он головой.
— Доктор, а что с ней? Почему так?
Больные в коридоре уже начинали сбиваться в кружок, наблюдая за нами. Доктор сделал знак санитару, и тот оперативно разогнал зрителей.
— Я хорошо её помню, молодой человек, — вздохнул психиатр и слегка передёрнулся, будто вспомнил что-то неприятное. — У неё была серьёзная трагедия: в один день погибла вся её семья. Родители и любимый человек. Автомобильная авария. Психика не выдержала. Сначала — глубокая депрессия, потом — резкий уход в расстройство. Вот теперь маятник и качает её то туда, то обратно.
— Боже мой... — только и смог я вымолвить.
Позже мы с Ковырзиным ехали обратно, и я рассказал ему всю эту историю. Мне искренне было жаль Настю. Похоже, разум спрятал её в глубине сознания, защищая от реальности.
— Хорошо, что ты сегодня отделался царапинами, Дымов, — философски изрёк Ковырзин. — А ведь могло бы быть и хуже. Но, как говорят, то, что могло случиться, но не случилось, обязательно случится в другой раз. Непременно.
В последнее время он что-то зачастил с мудростями. Стареет, что ли?

«СВЕРХСИЛА»

    Мы были на маршруте и, надо признаться, обед у нас сегодня выдался знатный. Вкуснейший логман – такая лапша, что аж усы сворачиваются. Ковырзин, как истинный знаток восточной кухни, опять заказал что-то с заковыристым названием — «бешбармак», «шакароб», что-то ещё, чего я и повторить не рискну. Но сытно — так, что весь день можно про еду даже и не думать. Не знаю, как он мониторит, кто на районе открыл очередной оазис узбекско-киргизской кулинарии, но палец у него точно в гастрономическом пульсе. Всё жирное, сытное, до состояния счастливой комы.
— Три тройки, ответьте Коктебелю! — раздалось из рации, нарушая наше пищеварительное блаженство.
— На связи, три тройки, — ответил я.
— Ну что, ребята, сегодня день психов. Дуйте по адресу, там уже скорая.
— Принято. Конец связи, — отозвался я и, повернувшись к Ковырзину, хмыкнул: — Накаркал гад. Теперь твоя очередь охотиться за буйным.
— Ну, конечно. Я же старший по званию, между прочим, целый прапорщик. А ты у нас кто? Салага зелёный. Так что тренируйся, пока я рядом. А вдруг меня рядом не будет — кто, спрашивается, будет разруливать?
— Есть, запоминать и вникать, пока Вы здесь, товарищ прапорщик, — отсалютовал я с самым серьёзным лицом.
— Клоун, — добродушно фыркнул Ковырзин.
На месте нас встретила фельдшер и, как водится, с порога ввела в курс дела: в квартире проживает мать и два сына. Один — в порядке, а вот второй — шизофреник с графиком весенне-осеннего обострения. Брат его обычно контролирует, следит за таблетками, но, похоже, что-то пошло не так — то ли дозировка подвела, то ли таблетки попались какие-то китайские. Короче, парень стал вести себя странно, и мать, не дожидаясь сюрпризов, вызвала скорую.
Дверь открыла пожилая женщина.
— Его нет дома. Убежал. Взял кухонный нож, положил в пакет и ушёл.
— Во что он был одет? — спросил Андрюха.
— Серые брюки, чёрная футболка с короткими рукавами, чёрная жилетка и кепка.
— А ушёл когда? — уточнил я.
— Минут тридцать назад, — сказала она.
Мы выскочили из подъезда и начали озираться по сторонам. И тут Ковырзин вскинул руку:
— Вон он!
Парень действительно подходил под описание: одет точь-в-точь, а в руке пакет. Он заметил нас, и в его голове, похоже, сработал простой алгоритм: «мент — беги». И он побежал.
— Стоять! — крикнул Андрюха и сорвался с места.
— Осторожно! У него в пакете нож! — добавил я и тоже рванул следом. Ковырзин оказался самым резвым: догнал парня, схватил за плечо, и тот неожиданно рухнул на спину. Так резко, что мы даже опешили.
— Надо пакет забрать, — сказал я и потянулся к нему, но всё оказалось не так просто.
Больной лежал и визжал: «Хайль Гитлер!» — и глядел на нас так, что даже у меня, видавшего всякое, по спине холодок пошёл.
Мы с Андрюхой в четыре руки пытались вырвать у него пакет. Два взрослых мужика против одной руки. Но она была словно сварена с телом. Мы дёргали, крутили, а она — ни в какую. Казалось, в нём врубился какой-то запредельный внутренний режим силы.
Тут подоспела фельдшер — юркнула между нас, и, особо не церемонясь, всадила парню укол прямо через штаны. Минут через пять пациент сдался, расслабился и отпустил руку. Теперь ему было всё равно.
— А вы что, пытались у него пакет отобрать? — спросила фельдшер с ухмылкой.
— Ну да. А что?
— Напрасно старались. В момент приступа, особенно если рядом “враги народа” в форме, у них открывается какой-то резервный источник силы. У нас один пациент железную дверь вынес, четырёх охранников раскидал. Его связывали кожаными ремнями — он их рвал как нитки. Наручники надели — он цепь между кольцами разорвал. Пока ему «лошадиную» дозу успокоительного не поставили — бесполезно было.
— Нихрена себе, — выдохнул я, вслушиваясь в её рассказ.
Возвращались мы из психушки молча. Смена только перешагнула за экватор, а ощущение было, будто мы третьи сутки без перерыва на ногах.
Пять часов вечера. До конца дежурства — ещё два с половиной часа. В идеале, конечно, можно было бы где-нибудь в переулке затаиться, перекурить, переварить увиденное. Но, как водится, судьба не спрашивает — она просто подсовывает. Опять вызов.
На этот раз — парк. Женщина ударила другую женщину молотком по голове.
— Снова псих? — спросил я у Андрюхи.
— Что за день, Дымов? То таджиков с утра собираем по мешкам, теперь весь день с психами. Мир слетел с катушек?
— Да всё нормально, Андрюха. Просто у нас такая работа. Я уже не жду чудес, я жду трэш. Я даже четверостишие по этому поводу сочинил. Слушай:
«Обманчива наша земная стезя,
Идёшь то туда, то обратно.
И дважды войти в ту же реку нельзя,
А в то же говно — многократно».
— Вот это сильно! Особенно про говно! — захохотал Андрюха.
— Иди ты, — буркнул я, отвернувшись от его широкой ухмылки.
На месте уже стояла «скорая» с включёнными маяками. Мы припарковались рядом, вышли синхронно.
— Добрый день. Что у нас? — поинтересовался я у фельдшера.
— Закрытая черепно-мозговая травма, — сказала она, аккуратно бинтуя голову пострадавшей. Рядом крутилась маленькая девочка, лет трёх, игравшая с капельницей, выданной тётей-доктором, видимо, в качестве игрушки.
— Можете говорить? — спросил я у женщины.
— Да, конечно.
— Расскажите, как всё произошло? Кто эта женщина? Как выглядела?
— Мы шли с дочкой по узкой дорожке в парке. Навстречу шла женщина с пакетом. Я подумала, что дочь пропущу вперёд. И тут она — бац! — ударила меня этим пакетом по голове. Внутри что-то тяжёлое, металлическое. Я закричала, дочка заплакала, а та просто развернулась и побежала вглубь парка.
— Когда это было?
— Минут сорок назад.
Ковырзин подключился к расспросам.
— Возраст, внешность, одежда?
— Женщина лет сорока, волосы короткие, вьющиеся. Бордовая кофта, такая, как будто сама связала. Под ней — белая ночнушка с синими цветочками. Пакет — ярко-оранжевый.
— Спасибо. Вы очень помогли.
Мы передали информацию в дежурку, и вскоре с нами связался участковый Антон Стоян.
— Три тройки, не предпринимайте ничего. Я знаю, кто это. Выезжаю. Ждите.
Он подъехал на гражданской машине, высунулся в окно:
— За мной, ребята.
Мы покатались по району и оказались у одного из домов.
— С момента нападения прошёл ровно час десять, — доложил я, стараясь, чтобы звучало с уважением к деталям. Всё-таки в каком-то смысле я — Дымов.
— Уже вызвал скорую. «Сейчас пойдём за ней», —сказал Стоян.
— Так кто эта женщина?
— Боевая мадам. Каждый год кого-то бьёт. То голову проломит, то плечо подрежет. Сейчас документы собираю, чтобы на стационар её. Соседи боятся — особенно дети. А чтобы закрыть её надолго, нужно столько бумажек, что можно дом построить.
Когда приехала скорая, фельдшер, взглянув на нас, напряглась:
— Это что, к Журавлёвой?
— Ну походу да, — подтвердил я.
— Может, вы сами, а я вам шприц дам? Я её боюсь.
— Давайте, — согласился я, беря у неё успокоительное.
— Зря взял, — проворчал Ковырзин. — Если что не так, всё на тебя свалят. Думай, Дымов, думай.
Квартира была открыта. Журавлёва сидела в зале и спокойно смотрела телевизор, будто и не била никого молотком в парке. Пакет с молотком висел в прихожей.
— Ну что, Журавлёва, доигралась? — сказал Стоян и жестом позвал меня.
Журавлёва закричала так, что у подъезда стекло задребезжало. Но, как всегда, никто не вышел. Народ нынче трусоват. Особенно мужчины. А женщины — смелее.
Я вколол ей укол, пока Стоян с Ковырзиным её держали. Когда расслабилась, связали руки, накинули на голову чёрный непрозрачный пакет и вывели на улицу. Загрузили в «скорую», поблагодарили Стояна и направились на базу.
Хватит с нас психов на сегодня. А то ещё немного — и сам в стационар попрошусь. Лучше добровольно. С завтраком и в тапочках.

ГЛАВА 18 «КАК ЭТО МОЖНО ВЫТЕРПЕТЬ?»

   Наступила зима, долгожданная и привычная, как утренняя побудка по рации. С приходом ноября нас по команде переодели в зимнюю форму одежды, которая, по сути, ничем особенно не отличалась от летней. Разве что к привычному комплекту теперь полагался бушлат, а вместо кепки — зимняя шапка. Вот тебе и вся зима в интерпретации родного ведомства. Ну, если уж на улице совсем лютая стужа — тогда, конечно, можно было натянуть и зимние штаны, полукомбинезон. Но в них было так жарко, что я быстро решил: лучше уж немного замерзнуть, чем свариться заживо внутри этого ватного ада.
Как водится, на сезонную смену формы внезапно наведывается проверяющий из Главного управления по Санкт-Петербургу. Такой себе «санитар милицейского леса», только не с ведром и шваброй, а с блокнотом и суровым взглядом. По регламенту, тревога должна подниматься в шесть утра, и на построение у нас есть полтора часа. Но то ли проверяющие были людьми с сердцем, то ли информация «случайно» просачивалась заранее, но к моменту тревоги мы уже бодро отполировали сапоги, проверили пуговицы и принялись пылесосить содержимое вещевых мешков.
Отдел гудел, как улей. Каждый срочно набивал вещмешки по списку. Мне, по личной просьбе Ковырзина, начальник тыла тоже выдал пустой мешок. Правда, с оговоркой: «Заполняй за свой счёт». Сразу после смены началась охота по магазинам — маршрут был известен: военторг, хозтовары, продуктовые, потом снова военторг. Гонка выживания, где главным призом был полный вещмешок.
Что туда должно входить? Ах, вы только послушайте.
Аптечка, запас питьевой воды — пара бутылок, продукты питания: галеты, консервы, сахар, соль, концентраты, конфеты. Далее — личная посуда: миска, кружка, ложка, нож, фляжка и маленький котелок. Для огня — туристические спички и сухое топливо в таблетках. Гигиена — стандарт: мыло, бритвенные принадлежности, зубная паста и щётка, носовой платок, туалетная бумага, полотенце. Документы — личный жетон и удостоверение. Инструменты — сапёрная лопатка, нож, нитки с иголкой для починки формы. Одежда — комплект сменных носков и нижнего белья. Навигация — карты, компас. Канцелярия — блокнот, ручки, карандаши, конверт на всякий случай. Вот с этим рюкзаком счастья я и встал в строй.
Стояли мы в импровизированном плацу за зданием отдела — всё строго, по шеренгам, как в кино. Офицеров осматривали отдельно, как привилегированную касту. Дошла очередь и до меня. Я бодро доложился, открыл вещмешок, предъявил иголку с ниткой, как на экзамене по домоводству. Проверяющий, мордатый капитан с лицом человека, которого выдернули из объятий теплого одеяла и семейной собаки, удовлетворённо кивнул и попросил показать личный жетон и удостоверение.
Я достал удостоверение, в котором значилось: рядовой милиции. А на погонах у меня уже красовались две полоски младшего сержанта. Капитан нахмурился.
— Не понял... — сказал он, протирая глаза, словно надеясь, что размытый текст сам подстроится под погоны. — Почему удостоверение не соответствует званию?
— Потому что, — говорю, — отдел пропусков в ГУВД утверждает, что бланков нет. И когда будут — неизвестно.
Я это сказал тоном, из которого легко считывалось: «Ты же из ГУВД — вот и иди, воюй с бюрократами».
Но капитан был из тех, кто в бой идёт неохотно.
— Что за бред? Какие ещё "бланков нет"? Это залёт. Фамилия?
— Младший сержант роты ППС Дымов, — ответил я спокойно, как будто представлялся для награждения.
Он что-то пометил в блокноте и потерял ко мне интерес. Как выяснилось, я был не один в этом несоответствии: капитану приходилось то и дело записывать таких же несчастных, у кого удостоверение отставало от погон, как бюрократия от здравого смысла. Формально, конечно, он прав. Но где взять это удостоверение, если наш отдел кадров разводит руками, а в ГУВД всё оформляют вручную, на каких-то древних пергаментах и исключительно одним отделом, чтобы не дай бог кто-то не подделал или не потерял.
Когда проверка закончилась, и я понял, что не один попал под раздачу, стало чуть легче. Это означало, что Кожемякин на меня не сорвётся, не наорёт и не проклянет мою семью до седьмого колена.
Дальше начались учения — какие-то показушные «захваты отдела», операции по «освобождению заложников» из тех же коридоров, по которым мы каждый день ходим в туалет и обратно. Полный театр абсурда. Но отыграли.
А потом, как ни в чём не, бывало, снова вышли на маршрут.
    Так, тихо, почти крадучись, как это бывает только в Петербурге, наступил новый год. Для кого-то — праздник и хлопушки, для нас — та же карусель: иностранцы без регистрации, семейные конфликты с разбитой посудой и громкая музыка по ночам, будто в одном и том же доме всё время живёт один и тот же диджей. Смены шли по кругу, как пластинка с заевшим припевом.
Но был один плюс: холод такой, что даже самые заядлые гуляки прятались по домам. Парки, скверы — всё вымерло, словно декорации, забытые после съёмок. Лишь редкие собачники прогуливались по аллеям, кутаясь в шарфы, как в защиту от самой реальности.
Потом пришла оттепель. Питер начал неспешно сбрасывать с себя зимнюю броню. С крыш поползли сосульки — длинные, злые, как мечи из старинных сказок. Снег сползал с домов, срываясь вниз тяжелыми пластами, будто город сам устал от этой зимы и пытался встряхнуться. Машины на обочинах становились жертвами — всё, как всегда, ничего нового.
И всё же в этом «ничего нового» случилось то, что до сих пор не отпускает.
Дежурство шло обычным чередом, но день выдался редкий — по питерским меркам почти курортный: ясное небо, солнце светит по-настоящему, будто всё на свете можно пережить. И вдруг вызов. Скорая на линии. Что-то с ребёнком. Адрес — частный сектор. Участковый и МЧС уже выехали, и дежурный попросил нас тоже срочно направиться туда.
— Нихрена себе! — только и выдохнул Ковырзин, разогнав нашу «Газель» так, что за поворотами она почти подпрыгивала. — Если уж всех туда бросили, значит, дело совсем дрянь.
По указанному адресу нас встретила картина будто из хроники бедствий: скорая, участковый Панин уже на месте, рядом машина МЧС. Все суетятся на заснеженном участке, будто ищут сокровища. Только лица у всех — не те, не к находке радость.
— Ковырзин, Дымов, быстро сюда! — окликнул нас Панин, вгрызаясь в снег руками, будто в нем спрятана жизнь.
Мы тоже стали копать, без толку, не зная, что именно ищем. Панин между делом рассказал: в доме бабушка с внучкой — девочка, три года. Собрались гулять. Бабушка, обнаружив, что забыла варежки, велела девочке постоять во дворе. Вбежала в дом... и, как водится, дверь захлопнулась. В этот момент с крыши дома сошёл пласт снега и льда — прямо туда, где стояла малышка.
Я на секунду замер. В голове — тишина. Всё стало чёрно-белым, как в старом кино. Потом резко поднялся, прикинул угол падения, место, где могла стоять девочка — и бросился туда, разгребая снег голыми руками. И нашёл. Сначала — маленькая ручка. Как будто она всё это время тянулась к жизни. Мы бросились откапывать. Панин метнулся к машине скорой: фельдшер возилась с бабушкой, которой стало плохо.
Мы достали девочку. Но было поздно. Тело хрупкое, маленькое, как фарфоровая статуэтка, — раздавлено тяжестью того самого проклятого снега.
Фельдшер, мельком глянув на нас, покачала головой — медленно, будто не хотела говорить вслух то, что и так было ясно. Тут же из машины вылетела бабушка, закричала, рванулась к внучке... но, как в замедленной съёмке, её ноги подломились. Она упала, не дойдя до девочки каких-то два метра. Мы подбежали, перевернули её на спину, фельдшер пыталась её спасти. Напрасно.
Я стоял, и слёзы, как вода из пробитой трубы, лились сами. Не хотелось скрывать, нечего было сдерживать. Ковырзин побелел, как тот самый снег. Он просто стоял. Неразрешимый ужас застыл в его глазах. МЧС-овцы рядом — молча, без движения. Даже у них, привычных ко всякому, на глазах стояли слёзы.
Банальная случайность. Случайность, которая разрушила две жизни: малышки, которой жить бы и жить, и бабушки, не вынесшей страшной вины.
Фельдшер опустила руки.
Панин сел прямо в снег, у тела девочки, и заплакал. Не как мужчина. Не как полицейский. Просто как человек. Мы молчали. Никто не искал слов. Да и зачем? Каждый мысленно примерял эту боль к себе. У кого-то получилось быстро стряхнуть её, как тот самый снег с крыши. А кто-то, как Панин, так и не оправился.
Через неделю он подал заявление — ушёл в инструктора по физподготовке и огневой. Участковым он больше быть не хотел.
Вот такая история. Простая и ужасная. Для кого-то — эпизод. А для меня — след в душе, как от ожога.

«ПОТЕРЯШКА»

    Знаете, когда работаешь в милиции, твоя жизнь постепенно перестаёт быть твоей. Всё, что у других зовётся «личное время», у нас растворяется где-то между дежурствами, вызовами и пересохшими бутербродами в бардачке служебной машины. Остальное — так, для антуража. А знаете почему? Да потому что ты, прости Господи, элементарно ничего не успеваешь.
Вот, казалось бы, закончилась смена, день ещё не умер окончательно, и ты мчишься домой с одной-единственной мечтой — упасть на диван и провалиться. Пока доберёшься, уже глубокий вечер. Куда-то идти? А куда, спрашивается, идти-то? Поэтому и остаётся — сидеть перед телевизором, тупо таращиться в экран и делать вид, что отдыхаешь. А на следующий день я сплю до десяти утра, ведь к восьми вечера снова на дежурство. На всю ночь. Красота.
После ночной смены вроде как положены два выходных. Теоретически. Но вот скажите, куда ты пойдёшь в день, когда утром сменился? Да никуда. Потому что уже к обеду тебя просто вырубает. И в лучшем случае проснёшься ближе к шести вечера. А дальше что? Уехать из города? Не выйдет — через день опять рано утром на службу. Выпить? Потусить? Ха! Не смешите. Короче, жалуюсь, конечно, но как-то же люди умудряются жить в таком ритме. Вон, Ковырзин, мой напарник, вообще успел и жениться, и детей нарожать. Значит можно. Просто надо как-то научиться. А я пока не могу. Не то чтобы не хочу — просто не умею.
Зато я теперь мастер по сбору подснежников. Не тех, что цветы, нет — тех, что в кавычках. Тех самых, которые появляются в лесу весной, когда сходит снег, и граждане с собаками натыкаются на «нечто». Ну или кто-то идёт в лес по грибы, а возвращается с ужасом в глазах и адресом ближайшего ОВД.
Знаете, сколько заявлений о пропаже людей регистрируется в дежурке? Да тьма. Один — вот старичок, страдающий склерозом, ушёл из дома. Сиделка зевнула — и всё. Появляется заявление с подробным описанием, приметами и размытой фотографией. Перед сменой я обязательно просматриваю ориентировки: и на преступников, и на потеряшек. Преступников, честно говоря, встретить — это всё равно что выиграть в лотерею, не покупая билет. Разве что случайно наткнёшься, когда он перед тобой через дорогу прёт.
В основном их ловят по наводке от наших тайных агентов — то есть стукачей. Те шепчут, мол, прячется такой-то по такому-то адресу — и мы всей опергруппой мчимся брать. А вот с потеряшками — другой разговор. Их находят чаще. На вокзалах, помойках, в трущобах и убогих квартирах. Но много и тех, кто умер в лесу. Просто лёг человек поспать, да и не проснулся. Запорошило снежком — и всё, лежит до весны.
Есть и такие, которых убили и закопали, но таких мы сами не находим. Только если кто-то точно скажет, где копать. За всю мою службу ни разу случайно не находил такую «потеряшку».
Вот почему дежурные стараются участкового не дёргать. Бедолага и так крутится, как белка в колесе, а тут ещё и в лес тащиться. Проще послать нас — ППСников. Мы и съездим, и проверим, а если что-то серьёзное — тогда уж «барина» подключат.
В тот день мы ехали в лесной массив. Я на ходу достал из бардачка папку с ориентировками.
— Да брось ты, — хмыкнул Ковырзин. — Вероятность совпадения — ноль целых, ноль десятых.
— Может и так, но просматривать их надо. Мало ли.
— Вдруг — это только пук, — отрезал он и заржал так, что птицы в лесу испугались.
Подъехали к опушке. Нас уже ждали мужчина и женщина. Мялись с ноги на ногу, видно, замёрзли.
— Скорая была? — спросил я.
— Нет, ещё никого, — ответила женщина.
— Можно мы покажем вам место и пойдём? Мы уже час мёрзнем, если честно, — добавил пожилой мужчина.
— Конечно, конечно, — ответил я с голливудской улыбкой, а про себя подумал: чтоб вы пропали в этом лесу. Зачем вас туда вообще понесло? Но вслух — ни намёка на раздражение.
Идти пришлось минут десять. Тело лежало ничком. Сначала показался только затылок и кусок чёрной куртки.
— Ну, в принципе, вы свободны. «Спасибо за сигнал», —сказал я, а мысленно добавил: сволочи.
Если бы приехал участковый, вы бы сейчас стояли здесь понятыми до конца осмотра. А так — счастливого пути.
Семейная пара поспешила прочь, а я принялся за осмотр. Надо убедиться, что тело сюда не притащили, что ноги и руки не связаны, что в грудной клетке не торчит нож, а в голове нет следов удара. Но тело лежало на промёрзлой земле, и ворочать его было, мягко говоря, нелегко. А перевернуть всё же нужно — хотя бы ради документов.
С усилием я перекатил тело на спину. Руки у него были прижаты к груди, лицо — расплющено, изуродовано. Жалко таких — стариков, бомжей, забытых. Они, как будто и не жили.
В кармане оказался паспорт. И вот тут у меня сработало моё секретное милицейское оружие — фотографическая память. Я его уже где-то видел. Точно — в ориентировке. Лицо, одежда — всё совпадало.
— Ковырзин обалдеет, — сказал я себе. — А ведь говорил — не читай их, мол, зря время тратишь.
С годами я стал распознавать лица лучше, чем таблички на подъездах. Не знаю, дар это или профессиональная деформация, но работает безотказно.
— Дымов! Выходи, подлый трус! — раздался знакомый голос. Это был Ринат из ритуала, вечно с новым стажёром.
— Привет! — искренне обрадовался я. Рината всегда было приятно видеть — не то чтобы человек-луч солнца, но хотя бы не зануда. А нового его напарника он даже не представил. Видимо, знал, что тот завтра нажрётся и будет уволен.

— Что-то ты рано. Ни скорой, ни участкового ещё не было.
— Ну всё, значит, застряли мы тут надолго.
И тут, будто по заказу, в лес вошёл фельдшер и молодой участковый в лейтенантских погонах.
— Мне бы понятых, — буркнул тот и посмотрел на меня, как будто я прячу их в рукаве.
— Ну вот, бери, — кивнул я на Рината с напарником.
— Дымов, сволочь! Подо что ты меня подписываешь?!
Лейтенант успокоил Рината — мол, просто формальность, ни в суд, ни к следователю никто не поедет.
Уже в машине, размахивая ориентировкой перед Ковырзиным, я довольно хвастался, что они, оказывается, иногда и совпадают. Хоть редко, но метко. А то, что в основном нет — так это уже совсем другая, печальная история.

«ТРУП В СУГРОБЕ ИЛИ УТРО С НЕОЖИДАННОСТЯМИ»

Утро началось, как всегда, не по расписанию. Ещё не успели рацию включить, как по рации вызов:
— Обнаружено тело. Женщина. Без одежды. На улице. Срочно.
Ковырзин хмыкнул и, чихнув в ворот бушлата, философски заметил:
— Ну наконец-то, а то я уже начал скучать по криминальной романтике.
Доехали быстро. На перекрёстке дворов, в полуметре от проезжей части, прямо на тропинке, ведущей от домов к остановке, лежал труп женщины.
Я машинально сжал зубы, Ковырзин — губы. Оба мы синхронно выдохнули в воздух пар, как два старых тепловоза.
— Кто-то выходные провел весело, — буркнул Ковырзин, глядя на то, что осталось от человеческой тайны. Тело было полностью обнажённым. Ни трусов, ни носка, даже серёжки кто-то снял — или она сама сняла, что, учитывая температуру, казалось особенно странным.
Я медленно обошёл тело, проверяя следы. Следы были. Босые. Петляли, кружились, а потом резко обрывались там, где теперь лежало тело.
— Не похоже на насилие... скорее на замёрзшую, — пробормотал Ковырзин. — И где ж она так разогрелась?
— Вопрос философский, — пожал плечами я. — Может, мужчина бросил, а может, мир разлюбил.
Пока ждали участкового и охраняли труп, я достал из внутреннего кармана шоколадку. Поглядел на неё, потом на тело и вздохнул:
— Даже не знаю, уместно ли теперь сладкое.
Ковырзин пожал плечами:
— Мы ж не на похоронах. Мы на работе. Дай чуть-чуть.
— Странно все это, кто же ее раздел то?
Приехала бригада скорой помощи. Труп осматривал пожилой мужчина - доктор, который на своем веку повидал такого, что нам и не снилось.
Я у него поинтересовался, почему так происходит, что замерзающий на морозе человек, вдруг начинает раздеваться?
И вот, что он мне поведал:
— Это явление называется парадоксальное раздевание. Когда человек сильно переохлаждается, терморегуляция мозга — особенно в гипоталамусе — начинает сбоить. Кровеносные сосуды, долго сжатые от холода, внезапно расширяются, и к коже приливает тёплая кровь. Возникает ощущение резкого жара. В панике человек может начать снимать одежду, как будто ему стало жарко, хотя на деле — это финальный сбой в системе. Часто это сопровождается «терминальной активностью» — попытками куда-то залезть, спрятаться, как животные в норы.
Вот и всё. Мозг сдается. А тело — ложится и засыпает. Навсегда.
Так что на снегу лежала не просто жертва холода. А, скорее, человек, которой в какой-то момент стало невыносимо тепло — в ледяной, равнодушной Питерской ночи.

«САМЫЙ ВОНЮЧИЙ СЛУЧАЙ»

Дежурство продолжалось спокойно, если не считать того, что Ковырзин забыл надеть термобельё и ныл, как бабка у парадной. А потом пришёл вызов с формулировкой:
— Запах из квартиры. Жильцы подозревают труп. Дом старый, третья парадная, второй этаж.
Ну, классика. Мы с Ковырзиным к такому приучены: открой дверь — старичок на кухне в тапках и муха на лбу. Походка квестовая, носы прижаты к воротнику, в руках — пластиковый пакет, на случай если от кого-то из нас вдруг откажется желудок. Но там, в этом доме, всё пошло как-то… по-другому. Такое я видел впервые.
Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Вся дрожит, как от мороза, хотя в парадной тепло. Говорит: — Запах… с неделю уже… и из щелей, и из вентиляции, будто тухлый сыр.
Мы переглянулись. Ковырзин фыркнул: — Может, у соседа пармезан неудачный?
Но неудачный там был не сыр.
Дверь нам открыл слесарь — замок срезали по заявке участкового, которого, как всегда, не было на месте. Внутри — жара, как в сауне. Обогреватель греет на полную, окна закрыты, воздух такой густой, что ложкой черпай. И вот, на кухне, прямо на стуле — сидит оно.
Нет, не человек. Точнее, уже не человек. Это был мертвец, но настолько распухший, настолько облезлый, что он казался сделанным не из мяса, а из какой-то мягкой, тёплой брынзы. Кожа — жёлтая, местами зелёная, пузырится. Руки — как запекшийся студень, по которому ползали мокрицы.
А запах… Он был живым. Он не просто вонял — он бил в лицо, вползал под веки, пробирался в мозг. Мешал дышать, думать. У Ковырзина моментально потекли слёзы, и не от чувств, а от того, что глаза будто натирали сыром с аммиаком.
Я попытался осмотреть тело. Но когда подошёл ближе, увидел, что правая щека сползла на грудь. Реально — пластом, как если бы кто-то срезал горячий сыр с пиццы. Соскользнула и осталась висеть на майке. С неё капало.
Мы вышли на балкон и минут пять просто молчали. Потом по рации мы доложили обстановку и попросили вызвать скорую и ритуал. Тем, к слову, пришлось выносить тело в двух пакетах: один порвался. Второй тоже. Потом третий…Рината в этот день, к его счастью, не было, а то бы я, как всегда, получил свою порцию мата и проклятий.
Когда всё закончилось, Ковырзин сказал: — Ты ведь заметил, у него в комнате стоял вентилятор и обогреватель.
— Заметил.
В рапорте мы так и написали: «Обнаружен в условиях, способствующих ускоренному трупному разложению. Присутствует сильный запах органического гниения и следы частичного плавления кожного покрова."

ГЛАВА 19 «ЗАПАХ С ПРИВКУСОМ АПОКАЛИПСИСА»

    Иногда всё начинается с запаха. Не с выстрела, не с визга тормозов, не с вопля соседки на лестничной клетке — а с чего-то такого, что невозможно описать словами, но нос чувствует мгновенно, и мозг в панике начинает перебирать варианты: кто умер, что сгорело, где протухло?
Так и было в тот вторник. Солнце вышло как ни в чём не бывало, светило себе, грея асфальт и умы прохожих. А мы с Ковырзиным, как всегда, на маршруте. Глотнули по стаканчику остывшего чая из термоса, и только собрались уже заглянуть к одному нашему ветерану, у которого телевизор вот уже вторую неделю показывает только белый шум, как по рации голос дежурного, с характерным уже для него вздохом:
— Второй этаж, улица Буренина, тридцать два. Соседи жалуются — вонь такая, что аж на лестнице глаза щиплет. Никто не открывает. Можете посмотреть?
Мы, конечно, можем. Мы всегда можем. В этом наша беда и наша работа.
Доехали быстро. Старый дом — дореволюционная постройка с лепниной, облупившейся штукатуркой и деревянными балконами, у которых давно уже нет шансов выдержать вес даже полуголодной кошки. В парадной, на втором этаже, толпится народ: две бабки, одна в халате, другая с собакой, мужик в спортивках и ребёнок лет восьми, которого все упорно прогоняют — нечего, мол, нюхать.
Запах был. И был он не просто плохой — он был обиженный. Злой. Противный, как будто кто-то сварил ботинки и забыл выключить плиту. Он бил в нос, в глотку, просачивался сквозь кожу, цеплялся к одежде и въедался в сознание. Мы с Ковырзиным только переглянулись — не первый день в строю, но и не каждый день такой смрад. Причём, по словам соседей, запах усиливался дня три-четыре. Хозяина никто не видел, дверь не открывает, звуки изнутри не доносятся.
Попинали дверь — глухо. Позвонили — тоже тишина. Позвали МЧС — без них в таких случаях, как без рук. Пока те ехали, я прошёлся по парадной — окна квартиры выходят на улицу, и балкон вроде как не застеклён. Классика жанра: если не труп, то холодильник. Или, что хуже, труп в холодильнике.
МЧС приехали в своём привычном, небритом, слегка пофигистичном виде. Один из парней — парень молодой, но уже наученный жизнью — поднял глаза на балкон, почесал в затылке и сказал:
— Ну, залезем. Только лестницу длинную надо. Откроем с балкона. Главное — чтоб конструкция не рассыпалась, а то у нас был случай…
— Не рассказывай, — оборвал его Ковырзин, — полезешь — лезь, не полезешь — отдай лестницу, я сам.
МЧС, разумеется, обиделись, но сделали дело. Минут через пятнадцать один из них стоял уже на балконе, чуть ли не в воздухе зависший — доски скрипели, как у гробовщика в отпуске. Поковырялся, покопался и через щёлку двери крикнул:
— Всё, открыл. Заходите.
Мы зашли. Я, как обычно, вперёд — у меня нюх хуже, последствия насморков и дежурств зимой, а Ковырзин, как человек с острым обонянием и тонкой душой, прикрыл лицо рукавом и плёлся за мной.
Первое впечатление — пусто. Квартира однокомнатная, но мебель более-менее живая: ковры на стенах, шкаф с книгами, табурет с трещиной, на кухне — кастрюли на плите, чашка в раковине. Всё как у живого человека. Только вот самого человека нет.
И запах. Он становился гуще. Такой, что казалось — его можно намазать на хлеб. Мы с Ковырзиным обошли комнату, глянули под кровать, заглянули в ванную — ничего. Ни трупа, ни следов борьбы, ни записок.
И тут Ковырзин, делая шаг к кухне, резко остановился. Я даже не понял сначала, почему. А потом увидел — у холодильника по полу тянулась мутная лужа. Что-то тёмное, жирное, вязкое. И очень плохо пахнущее.
— Не открывай, — попросил Ковырзин. Но я уже тянулся к дверце.
Там было мясо. Много. Очень много. Причём, судя по всему, ещё неделю назад оно было свежим. Теперь же — жуткая, вонючая, полуживая субстанция, покрытая коричнево-зелёной слизью, с плесенью, мухами и каким-то движением внутри, которое я категорически не хотел изучать.
Холодильник, как выяснилось, отключился. По какой причине — бог весть. Может, автомат выбило, может, хозяин забыл заплатить, а может, просто свет отключали. Но мяса было столько, что я не удержался и вслух спросил:
— Он что, мясник?
— Или людоед, — мрачно добавил Ковырзин, прикрывая рот шарфом.
На подоконнике нашли записку, написанную размашистым почерком: «Уехал на дачу, холодильник не открывать!».
Поздновато, конечно, с предупреждениями. Человека не было дома, судя по всему, недели две. А мясо лежало там добрых тридцать килограммов. Курятина, свинина, говядина — всё вперемешку, в пакетах, в лотках, а где-то просто куском, прямо на полке. Видимо, закупился на месяц вперёд и решил, что холодильник всё стерпит. Не стерпел.
МЧС молча курили на лестнице. Соседи начали давиться слезами от облегчения — не труп, не убийство, не самоубийство. А всего-то — мясо. Хотя после этого «всего-то» я ещё три дня чувствовал в носу этот адский аромат.
Составили акт, повесили бумагу на дверь, связались с хозяином. Тот, кстати, оказался вполне себе жив и здоров. Извинялся долго и путано. Обещал всё убрать, проветрить, извиниться перед соседями и постирать шторы, пропитанные этим ароматом.
А мы поехали дальше. В машине Ковырзин долго молчал, потом сказал:
— Слушай, Егор… а у тебя есть аппетит?
— После этого? Я теперь только воду пить смогу. И то кипячёную.
— А я, представляешь, вот сейчас бы лагмана навернул.
— Ты больной.
Он только усмехнулся и повернул на следующий адрес. Работа есть работа. Вонь уйдёт, мясо выбросят, балкон подкрепят, а мы поедем дальше — нюхать, слушать, смотреть. Потому что кто-то же должен. Пока остальные смотрят сериалы про ментов — мы в них живём.

«ПРЫГУНЫ»

  Знаете, если бы уж мне когда-нибудь довелось дойти до самоубийства, то прыжок с многоэтажки — это последнее, на что бы я решился. Серьёзно, вообще не представляю, какое отчаяние должно сжечь человека дотла, чтобы он добровольно вышел на край и шагнул в пустоту.
Понятно, когда человек смертельно болен и не хочет быть обузой. Бывает, оступился — упал, сорвался с крыши, полез за антенной или кошкой. Но ведь есть те, кто идёт к этому решению обдуманно. Стоят, молча, и прыгают. Без криков, без прощаний, как будто решают вопрос о снятии квартиры, а не о собственной жизни.
Читал как-то, что многие «прыгуны» до земли-то в сознании не долетают. То ли от страха сердце рвётся, то ли мозг отключается. Но никто ведь толком не подтвердит — очевидцев-то маловато. Разве что судмедэксперт может подсказать, да и то… последний, кого я знал, как-то не тянул на откровенность, особенно при вскрытии.
Теперь я точно знаю: самоубийцы не устраивают шоу. Не вопят с крыши, не торгуются, не ждут внимания. Они молчат. Долго, глухо, тяжело. А те, кого нам по телевизору демонстрируют, — это манипуляторы. И слава богу, в моей практике такие не попадались.
Мы с Ковырзиным ехали «по маршруту». Ну, как ехали… По правде говоря, только что навалились на лагман, запили его добротным чаем с чабрецом и решили, что организму срочно нужно полчасика сна — жирок, понимаешь ли, должен усвоиться. Но мечтам не суждено было сбыться: рация хрипнула голосом из дежурки:
— Прыгун с высотки. Двигайте на место, вас там встретят. Участковый на вызове, но сразу подтянется к вам.
— Принято, — ответил я и с тоской глянул на Ковырзина.
Тот даже не поморщился. Сидел с лицом, каким, помнится, один персонаж в «Месте встречи изменить нельзя» произнёс: «А мне всё равно, хотите — мусоров пойдём резать, хотите — разбежимся прямо сейчас». Вот прямо копия, живьём срисованная. Я было попробовал завести беседу о специфике осмотра «прыгунов», но получил сухое:
— Приедем — сам всё увидишь.
Двор был пустой. Народ у нас впечатлительный, любопытство есть, но страх всё же сильнее. Никто даже не удосужился накрыть тело — лежал, бедолага, как есть. Похоже, всем было до фонаря — главное, что это не с ними.
Мужик лежал на животе, прямо посреди белоснежного газона. На нём — синие трико с вытянутыми коленями и задним карманом. Верх отсутствовал. Только трико, и всё. Я по привычке задрал голову — девятый этаж, балкон с распахнутыми окнами. Видно, именно оттуда и шагнул в пустоту.
— Дымов, — произнёс Ковырзин. — Давай в квартиру, осмотрись. Только ничего не трогай.
Он пошёл к машине за старым покрывалом, благо у него их — как у бабки-коллекционерши. Всё на «а вдруг пригодится».
Квартира была закрыта, и я постучался к соседям. Дверь открыла женщина лет пятидесяти.
— Добрый день. Младший сержант ППС, Красногвардейский район, Дымов.
— Ой, здравствуйте, молодой человек, — сказала она с той интонацией, когда понимаешь: милиция пришла, а ты вроде бы ничего не нарушал.
— Вы не подскажете, кто в соседней квартире живёт? Меня интересует: кто, где работает, есть ли контакт.
— Да знаю я, конечно. Там Мария Сергеевна с сыном живёт. Сын проблемный, пьёт. Работы нет, на пенсии как чернобылец, вот и перебивается. Я, наверное, теперь должна спросить, что случилось?
— Прямо в точку. Догадка Ваша верная.
— Ну, рассказывайте.
— Мужчина упал с высоты. Погиб. Судя по всему — именно из той квартиры. Окна только там открыты.
— Боже ж ты мой… — сказала женщина, закрыв лицо руками. — Надо будет опознать? Где он?
— Да, на улице. Но может, это вообще не он. Проблемные соседи у вас есть? Сверху, снизу?
— Да нет у нас тут буйных. Все вежливые, интеллигентные. Питер, всё-таки.
Спустились вниз. Женщина посмотрела на тело — и узнала Артёма. Сына Марии Сергеевны.
— Можем как-то связаться с матерью?
— У меня есть её номер… Господи, как ей это сказать…
— Хотите, я сам?
— А вы откуда узнали, что я об этом думаю?
— Просто я бы тоже сейчас слова подбирал.
— Вы умный парень. Забыла представиться. Тамара Петровна. Я работ…
Не успела она договорить, потому что на лестничной площадке стояла сама Мария Сергеевна. Дрожащими руками пыталась вставить ключ в замок. Увидела меня, уронила ключи, расплакалась. Тамара Петровна её обняла, и они стояли так — одна плачет, вторая держит.
— Откройте, пожалуйста, квартиру. «Надо провести осмотр», — сказал я.
Комната покойного — настоящий бедлам. Вещи раскиданы, на полу кружка, рядом мокрое пятно. Несколько листков, исписанных и скомканных. Один уцелел. Он просил прощения у матери, жалел её и утешал. Писал, что устал жить. Покойный, по словам соседки, парень был добрый, только вот с алкоголем дружил чересчур тесно.
На балконе стояли тапочки. И табуреточка. Встал, снял тапки — и шагнул в пустоту. Я глянул вниз — и у меня задрожали колени. Никогда не боялся высоты. До этого момента.
Вот так стоишь на балконе и понимаешь: жизнь — штука хрупкая. А мы, бывает, ей распоряжаемся, как бумажками в архиве.
— Ну что, младший сержант Дымов, закончили осмотр? «Какие выводы?» — спросила Тамара Петровна.
— Квартира закрыта изнутри — раз. Предсмертная записка — два. Тапочки аккуратно оставлены — три. Всё указывает на обдуманное решение.
— Вы знаете, Дымов, вы очень наблюдательный. Молодой, но толковый. Возьмите мою визитку. Позвоните мне в начале июня — и, если захотите, я за вас похлопочу.
— Спасибо, товарищ пол...
— Без «товарищей». Просто — Тамара Петровна.
В лифте я разглядел визитку. «Патрикеева Тамара Петровна. Полковник милиции. Декан кафедры ОРД Санкт-Петербургского института МВД». Ни фига себе. Это что, она меня в институт звала?
— Надо Андрюхе рассказать, мы, похоже, в институт поступаем.
— Ты чего, больной? — фыркнул Ковырзин. — Хочешь — иди. Только потом тебя в участковые или оперы определят. И сгниёшь ты в бумажках, отказных и секретке. Мне и так норм.
— А я попробую. На очную не пойду, а вот заочка — в самый раз. Надо дальше двигаться.

«ПРЫГУН – НАРКОМАН»

    Иногда в семьях, где детей любят до беспамятства, вдруг начинается ад. Особенно когда чадо внезапно срывается с катушек и вылетает за пределы дозволенного — с грохотом, визгом и, чаще всего, с фоном из дешёвого электронного музла.
С той семьёй я познакомился на вызове — соседи жаловались на громкую музыку после одиннадцати. Прибыли. На лестничной клетке — делегация из местных мужиков, с покрасневшими от злости лицами, колотящих в дверь так, будто за ней не наркоман, а священный Грааль.
— Квартира-то чья? — спросил я у самого активного.
— Да обычная. Родители вроде вменяемые. А сын… — тот посмотрел на дверь с видом, как будто за ней прятался сам дьявол в трусах. — Торчок он. Наверное, дома один — и устроил тут дискотеку.
Телефона родителей, разумеется, не было. В смысле, был, но только стационарный, на даче. А на даче, как известно, связи нет, зато есть тишина, комары и вера, что сынок останется жив. Мы глянули на щиток в подъезде — там, где прячутся пробки, как крысы в подвале. Я тихо выкрутил одну, и — о, чудо — музыка затихла, как по команде. Ни шагов, ни голосов, только молчание и запах безысходности.
— Ну не откроет он тебе, — зевнул Ковырзин. — Под кайфом, небось. Спит в обнимку с единорогом.
Соседям сказали: мол, если начнётся снова — зовите, мы до восьми на посту, приедем с гастролями.
Не прошло и часа — опять вызов. Та же песня, тот же адрес, те же пробки. На этот раз я уже отдал выкрученную пробку соседу — пусть прибережёт как сувенир. Мы только собрались уходить, как дверь распахнулась, и на площадке появился главный герой вечера. В трусах. Босиком. Худой, лысый, с лицом человека, который забыл, кто он, где он и почему у него восемь пальцев вместо десяти.
Он молча открыл щиток и начал искать пропажу. Это было похоже на сцену из фильма про зомби: цель отсутствует, есть только путь. Когда он, не найдя пробки, повернулся и наткнулся на мою грудь, я понял — контакт установлен.
— Алё, приятель, ты реальность совсем потерял? — спросил я, глядя в его пустые, стеклянные глаза.
Он смотрел сквозь меня, как будто я был не милиционер, а шкаф. Причём старый и пыльный. Ковырзин не стал церемониться — дал ему пинка. Парень даже не возмутился. Просто посмотрел в его сторону с тем же отсутствующим выражением.
— Веди его в хату, — сказал Ковырзин. — Надо его одеть. Такого зомби на улице оставлять нельзя, напугает кого-нибудь.
Квартира оказалась неожиданно приличной — чисто, уютно. Комната наркомана тоже была в порядке: кровать, книги, тишина. Только на простынях вмятина от тела. Я бросил парню штаны — оделся он молча, как робот. Мы закрыли квартиру, отдали ключ соседу и повезли клиента в отдел.
— Зачем вы его притащили? — подполковник Петрович, дежурный, был в ярости. — Наркоман же! Если у него ломка начнётся — будете его обмахивать, понятно?
— Не кипятись, Петрович. Всё будет нормально. Будет плохо — вызовем скорую, пусть тренируются, — отмахнулся Ковырзин.
— Рапорта мне сдайте, вы, блин, собиратели наркоманов, — буркнул дежурный.
Наутро, когда мы вышли покурить, ко мне подошли мужчина и женщина. Интеллигентные, как из советского кино. Глаза — как у рыб, которых забыли в холодильнике на неделю.
— Младшего сержанта Дымова не подскажете, как найти? — спросил мужчина.
— Перед вами он, — ответил я.
Мы зашли в отдел. Я кивнул Ковырзину на прощание, он в ответ покрутил пальцем у виска.
Оказалось, это родители Сергея — того самого. Рассказали, как он с подросткового возраста "поймал кайф". Как отец бил его ремнём, приковывали наручниками к стене, закрывали в квартире с холодильником, набитым едой. Всё — впустую. Даже клинику нашли — дорогую, навороченную. А через три месяца милиция закрыла её как наркопритон. Аплодисменты.
— Что вы от меня хотите? — спросил я, понимая, что хорошего конца здесь не будет.
— Может, вы будете к нам заглядывать? Он милиционеров боится. Участковый пришёл — и он месяц чистый.
Я сразу поставил границы — никаких конвертов, никаких благодарностей. Только профилактика. Иногда заезжал. Иногда вытаскивали его с Ковырзиным из притонов. Иногда — из квартиры. Всегда — с надеждой, что в этот раз он выкарабкается.
Однажды он открыл нам дверь сам. Весёлый, с друзьями. Только вся кожа — в язвах с чёрными головками. Я спросил:
— Ты что с собой сделал?
— Да винт неудачно сварил...
Ковырзин потом объяснил: варил наркотик сам, криво, вот и результат. А ещё добавил:
— Он какой-то неправильный нарик. Из дома ничего не тащит, сам химию колдует. Боится батю. Тот бы его на лоскуты порвал.
Но финал, как водится, наступил. По рации: "Прыгун с балкона". Адрес — знакомый до тошноты. Приехали. Сергей лежал под окнами — голый, с переломанными ногами. Мама встретила нас в слезах:
— Он спал... Я в комнате была... Потом окно, удар об шкаф... Я подбежала — а он там…
Участковый всё оформил, а я стоял и думал о том, как Серёжа однажды сказал мне, что всю жизнь пытался найти тот самый первый кайф — самый сильный, самый «летающий». Только этот поиск, как и у многих, закончился падением.
Навсегда.
Царствие ему небесное… только вот непонятно — верхнее или нижнее.

«КОНТЕЙНЕР»
   
     Раз уж у нас опять всплыла тема наркоманов, не могу не вспомнить один случай, который вогнал в ступор не только меня, но и весь наш отдел. Причём, не лёгкий такой шок, а самый что ни на есть культурный ступор с элементами коллективной паники.
Наше отделение милиции, скажем прямо, от прочих в районе отличалось наличием ИВС — изолятора временного содержания. Это такое уютное заведение на восемь камер, по четыре с каждой стороны, где содержатся личности, чью судьбу вскоре должен был рассмотреть суд. То есть, временно перекантоваться перед приговором. ИВС у нас не просто так — с отдельным дежурным офицером и своим штатным конвойным. Почти отель, только без мини-бара и с решётками.
Так вот, в тот день мы с Ковырзиным возвращались с маршрута. Смена выдалась удивительно спокойной: пару вызовов по подозрению на вскрытие машины, да разгон подвыпивших вокалистов, которые распевали во дворе что-то душераздирающее — по слуху ближе к шансону, по факту ближе к мучениям кота. Их, конечно, доставили в отделение на оформление за распитие. В общем, ничего экстраординарного.
Мы сидели в дежурке, строчили рапорты, как вдруг в помещение зашли двое оперативников в гражданке и привели с собой двух мужиков в наручниках. Отправились они прямиком в сторону ИВС. А надо сказать — просто так туда не попадёшь. Сначала бумажная возня: протоколы, акты, согласования. Без всего этого — прямая дорога не в камеру, а в «обезьянник». У нас их два — один открытого типа с решёткой, где видно, кто сидит, и второй — закрытый, с глухой дверью и маленьким мутным окошечком, через которое можно увидеть разве что собственное разочарование.
Так вот, не успели мы дописать, как со стороны ИВС вылетает дежурный, глаза круглые, голос тревожный:
— Ребята, срочно нужна помощь! Там ЧП!
Серьёзный зов, мы с Ковырзиным не стали выпендриваться, направились туда. Вообще-то, посторонним вход в ИВС строго запрещён. Но раз сам дежурный просит — значит, ситуация не просто внештатная, а совершенно из ряда вон.
Прошли мы через пару дверей с электронными ключами — как в обычной парадной, только пахнет строже — и очутились в «продоле». Одна из камер распахнута настежь, а внутри... картина маслом. Один из тех самых доставленных лежит на спине, пена изо рта, пульса нет. Второго, на всякий случай, уже приковали к ножке стола. Глаза у него — как у зайца, который понял, что лиса сегодня не завтракала.
Дежурный помощник гремит на оставшегося:
— Что случилось? Говори быстро, а не то устрою тебе экскурсию по больничке через подвал!
Мужик дрожит всем корпусом и вместо простого объяснения типа «внезапно стало плохо» вдруг вываливает следующее:
— У Витька в заднице был пакетик с наркотой. Мы собирались за границу вылетать. Он туда и засунул, чтобы не нашли. А кто ж знал, что нас опера тормознут?!
Сказать, что мы удивились — ничего не сказать.
— А у тебя? — спрашиваю я.
— Тоже... Но у меня капсула надёжная, не порвётся.
— Угу. А у Витька, значит, капсула оказалась не по ГОСТу. Лопнула прямо внутри. От передоза и отъехал.
Мужик задёргался, начал умолять:
— Извлеките из меня капсулу! Я жить хочу!
— Да не вопрос, скорая уже едет, дадут тебе слабительного покрепче, сам и родишь свой пакетик, — говорю, не успев закончить фразу, как тот закатывает глаза и падает в судорогах. Через пару минут — та же картина: пена, без пульса. Второй труп.
Опера прибежали через пару секунд. Лица как у студентов, когда узнают, что на зачёт надо было сдавать ещё позавчера. Началась паника, суета, метания. И понеслось. Приехали проверяющие из ГУВД по Санкт-Петербургу. Такого хоровода с бумагами и взбучками отдел ещё не видел.
По итогам проверки — оперов уволили. Без объяснений. Просто факт. Потому что кто-то должен был быть виноватым. Логика комиссии была такая: «Надо было заподозрить, что задержанные — контейнеры для перевозки наркотиков». Мол, могли бы додуматься. Ну, да. Просто заглянуть им в задний проход на всякий случай.
А что ребята могли сделать? Рентгеновским зрением в комплекте с удостоверением их не снабдили. И без того при них нашли наркотики. Кто ж знал, что это только экспозиция, а главное — внутри.
Ну, нашли крайних. Начальнику отдела и начальнику розыска — по выговору. Так сказать, за атмосферу доверия и крепкий контроль.
Вот так, друзья. Бывает и такое. У нас, как в цирке — только без арены и со смертельными номерами.

«АФГАНСКИЙ СЛЕД»

    Этот случай приключился в то время, когда мы с Ковырзиным, в компании ещё нескольких экипажей ППС, проводили рейд по овощной базе. Во главе стоял участковый Антон Стоян — человек с характером, как у лома, но с мозгами, как у часовщика. Проверяли мы не сами капусту с морковкой, а ночных «жильцов» базы — трудяг, которые предпочитали не тратиться на съем жилья и ночевали прямо на рабочем месте. А раз они там ночуют — значит, регистрации у них по месту пребывания нет. В общем, всё строго в рамках закона: мероприятие, рейд, как положено.
Едва подъехали к овощебазе, как сразу в глаза бросилась ярко-жёлтая иномарка — «Тойота» с правым рулем, редкость для нашего городка. Машина стояла заведеная, явно кого-то ожидала. Как только мы подошли ближе, водитель, ни слова не говоря, метнулся из неё, как ужаленный, и растворился в темноте дворов. Пассажир остался сидеть, и глядел на нас с выражением лица, как у школьника, забывшего, где он оставил портфель.
Стоян, человек бдительный, дал команду осмотреть машину. Под сиденьем водителя мы обнаружили… барабанная дробь… килограммовый кирпич прессованного вещества с красной эмблемой. Сначала мы решили, что это просто необычный лейбл. Только потом эксперт пояснил: это — клеймо афганского гашиша. Ну прям сувенир из 80-х.
Пассажир, увидев, что шутки кончились, стал заявлять, что "это всё не моё", "я просто сел прокатиться", и вообще, "спросите у водителя, я его в маршрутке встретил". Но наручники уже на руках, права качать поздно.
А наш беглец… устроил целый спектакль. Сбежал он с олимпийским рвением, но, к несчастью для себя, уронил паспорт. Паспорт оказался петербуржским, а значит — шанс найти его становился делом техники. Стоян моментально дал команду: один экипаж — к месту прописки, сам доложил в дежурку, вызвал СОГ и попросил подготовить всё для изъятия этой «афганской плитки».
Для нас, как для рядовых ППСников, это был настоящий праздник. Мы с Ковырзиным никогда столько зелья вживую не видели. Даже у Стояна в глазах блеснул азарт охотника. Но с оперативной точки зрения — провал. Кто должен был забрать товар? Кто принимал? Где вся цепочка? Пока мы радовались находке, цепочка могла расползаться, как тараканы при включённом свете.
И она действительно не заставила себя ждать. Только мы чуть отдышались, как к нам подлетает чёрная «БМВ» — аккуратно, уверенно, будто по сценарию. Из машины выходит молодой человек в кожаной куртке, уверенный, как аудитор из Генпрокуратуры.
— Капитан Залознов, оперуполномоченный МУРа. Здесь проходит спецоперация. «Прошу передать изъятое и отпустить задержанного», —сказал он и посмотрел на Стояна как на пьяницу у парадной.
Я, признаться, немного стушевался. Москвич, капитан, кожанка, БМВ — всё при нём. Но Стоян был не из робкого десятка.
— А может, вас ещё с мигалками до выезда из города проводить? — сухо ответил он, одновременно потянувшись к кобуре.
Москвич замолчал. А мы, по негласному сигналу, достали табельное и навели на гостя. Я оказался ближе всех, передёрнул затвор автомата, и глядел прямо ему в лоб. Слово за слово — и вот уже капитан, бледный, но гордый, развернулся и пошёл к своей машине.
Когда он открыл дверь, салонный свет осветил трёх человек: по бокам сидели двое быков, а между ними — наш беглец. Голова у него висела, как у марионетки без нитей. Я хотел что-то сказать, но Стоян лишь тихо шепнул:
— Тихо, Дымов. Всё вижу. Они его взяли. Пусть валят.
— Так, может, заблокируем? «Отобьём парня?» —прошептал я.
— Хочешь, чтобы утром в город нагрянули проверяющие из Москвы и разнесли наш отдел в пыль? Нет, пусть уходят. Мы уже всё сделали. Добыча у нас.
Мы дождались СОГ, передали им всё по списку, и поехали на базу. Через неделю выяснилось, что тот самый беглец так и не вернулся домой. Мать подала заявление о его пропаже. А ещё через пару дней его нашли — на заброшенной стройке, с аккуратным пулевым отверстием в голове. Очевидно, кто-то решил зачистить концы.
Стоян рассказал об этом с каменным лицом. После инцидента его едва не раздавили — Москву трясло, как от землетрясения. Начали летучки, проверки, вопросы — почему обыск без понятых, почему «опер» ушёл живой, кто допустил утечку и так далее. Начальника МОБ, Тиханова Владимира, чуть не сняли. Орал он так, что стены дрожали, а в перерывах шипел: «Почему, вы, идиоты, не задержали эту троицу в БМВ?!»
Может, и правда, если бы мы их взяли, парень бы остался жив. А может, они бы начали стрелять — и всё закончилось бы хуже.
Но Стоян всё сделал правильно. Спокойно, без паники, с холодной головой. Даже Андрюха потом сказал — грамотно сработал. Парень тот, видимо, провалил задание, и его просто убрали, как лишнее звено. Пассажира, конечно, отпустили — доказательств было ноль. Ни отпечатков, ни следов. Он всё свалил на водителя и вышел сухим из воды.
А в памяти остался только след. Афганский. С привкусом тревоги. И с запашком крови.
После той истории с «афганским кирпичом», наша овощебаза обрела в наших глазах почти мистический статус. Стоило только заехать на её территорию — у всех сразу рефлекторно сжималась рукоятка табельного. Даже Ковырзин, обычно пофигист по жизни, говорил: «Эта база проклята, как в фильмах про египетские гробницы».
И вот — две недели после ЧП. Все ходят по отделу, как по минному полю. Стояна таскают «на ковер» каждый день, Тиханов из кабинета выходит только покурить и поругаться, а на нас с Ковырзиным смотрят как на парочку, которая случайно нашла чемодан с атомной бомбой. Главное, мы были в этом рейде не одни, а смотрели косо на нас.
Но в жизни милицейской долго тихо не бывает. Нас снова отправляют на овощебазу. Проверка. Обычная, плановая. В прошлый раз то не удалась. Ну да, конечно. Нам с Ковырзиным уже хочется подать рапорт на перевод в зоопарк — там звери предсказуемые.
Приезжаем, встречает нас сторож — Петрович. Старый, как сама база, и подозрительно внимательный для человека с пенсией и трясущимися руками. Мы только поздоровались, а он нам:
— Вы бы, ребята, не лазили сегодня в шестой ангар. Там вчера что-то возили ночью. Камеры отключались, собака с цепи сорвалась, а утром её нашли… ну, как сказать… нашли не всю.
Мы с Ковырзиным переглянулись. Сразу понятно — без приключений не обойдётся.
Идём к этому злополучному шестому ангару. Металлосклад, обнесённый колючкой, внутри темно, как в багажнике у киллера. Заходим, посветили фонарями — вроде всё как обычно: коробки, ящики, мешки с чем-то сыпучим. Но есть один контейнер. Красный, огромный, как морской. Без маркировки. Заперт на висячий замок, но уже видно — недавно открывали.
Ковырзин, осторожно:
— Ну что, Дымов, вскроем «подарок от дяди Хашиша»?
Мы только подошли, как за спиной — шаги. Плавные, тихие, как у кошки. Оборачиваемся — стоит парень. Молодой, в жилете, лицо простое, почти деревенское. Говорит:
— А вы что тут делаете?
Отвечаем:
— Проверка, милиция. Ты кто?
Он, не моргнув:
— Снабженец. Только сегодня устроился.
Мы переглянулись. По лицу — не скажешь, что враг народа, но у меня сразу включилось шестое чувство — то самое, что ещё в учебки преподаватель называл «милицейским нюхом».
Ковырзин тоже почуял неладное.
— Открывай контейнер, снабженец.
— У меня ключей нет, — говорит.
— Сейчас найдем, — сказал я и уже полез за монтировкой.
А дальше началось. Парень отпрыгивает назад, вытаскивает пистолет (не травмат, не пневмат — нормальный, боевой) и орёт:
— Уходите! Это не ваше дело!
Мы успели. Я шмальнул вверх для устрашения, Ковырзин нырнул за мешки. Парень развернулся и метнулся через запасной выход. Опять побег. Опять, чёрт возьми, во дворы.
Стоян приехал через десять минут. Мы всё рассказали. И опять вызвали СОГ, и опять протоколы, понятые, опись.
Контейнер открыли уже официально, при свидетелях.
Внутри... двадцать таких же кирпичей, как тот, что был найден ранее. Всё с тем же клеймом. Афганский след — теперь уже не след, а целая дорога. Пропавший водитель - беглец с дырой в голове — всё начало складываться в страшную мозаику.
И тут выясняется ещё одна деталь. Наш "снабженец" — не просто сотрудник, а бывший контрактник, служил в горячих точках, потом работал охранником в частной ЧОП. Имел связи. Пропал, конечно. Через сутки его фото появилось в ориентировках, но как в воду канул. Позже говорили, что его видели в Туле, потом — в Калининграде. А потом — тишина. Растворился.
После этого инцидента базу взяли на плотный контроль, поставили на маршрут. Мы с Ковырзиным стали местными звёздами: «Вот они, ребята, что два раза подряд на гашиш наткнулись!»
Только вот радости не было. А была усталость. Чёткое понимание, что в этой схеме мы — всего лишь пешки. А кто-то, очень ловкий, умный и опасный, эти пешки двигал так, как хотел. И раз за разом уходил от мата.
Стоян потом сказал мне за рюмкой чая:
— Знаешь, Дымов, мы тут не милицией занимаемся, а бомбу разминируем. Только вопрос — когда она рванёт, нас всех вместе с базой и вздует?
Я тогда только пожал плечами. А внутри уже знал — эта история ещё не закончилась.

ГЛАВА 20 «КВАРТИРНЫЕ ВОРЫ»
(они знали нас в лицо)

    Есть в жизни милиционера дела, которые не отпускают — как липучка на новых перчатках: вроде бы снял, а всё ещё где-то держится. Кажется, прошло уже сто лет, а в голове — будто вчера. Вот и эта история про квартирников-грузин осталась со мной, как вросший осколок. Хотя «квартирники» — это уж слишком по бытовому. Эти работали с головой, не с ломом. Костюмы, дипломат, ни суеты, ни шума. Почти как налоговая проверка, только чище и, что удивительно, эффективнее.
Всё началось летом. В районе — волна краж. Не гоп-стоп и не “вышиб дверь — утащи телик”, а что-то утончённое, почти артхаусное. Вход — как будто с ключом. Сигнализация — молчок. Хозяева возвращаются домой — и словно в музей современной дезорганизации: в каждой комнате куча. Ни следов взлома, ни шума, ни капли стресса на месте. Только шок.
Чтобы понять, как они работали, представьте: вы открываете дверь своей квартиры — а в каждой комнате будто прошёл аккуратный смерч. Ящики выдвинуты, содержимое вывернуто и аккуратно сброшено в центр комнаты. Ни лопатой, ни кувалдой — руками и с пониманием. Всё, что может блеснуть или звякнуть — уже в карманах. Только мелочь, только ручная работа. Ни тебе телевизора, ни микроволновки на плече. Чисто, мобильно, культурно. Это не шалопаи с рынка. Эти — с опытом.

Между прочим, если бы вы с ними столкнулись в лифте, то скорее уступили бы дорогу: вежливые, опрятные, без акцента, в руках — максимум дипломат. Там — стандартный джентльменский набор: отмычки, перчатки, жвачка (ещё пригодится — глазки заклеивать). А главное — везде одинаковая зацепка: дверные глазки — аккуратно залеплены. Не из баловства, из расчёта.
Сначала думали — местные. Пока одна бабуля у подъезда, сидя на лавочке, не подметила троих. Один с портфелем, двое — как будто охрана. Прошли в подъезд чинно, будто на собрание акционеров. И только на прощание один ей подмигнул:
— Не переживай, бабуля. Мы свои.
Исчезли.
А когда наши опера подняли камеры — не поверили глазам. Бейсболки, очки, маски — лица не видно. Но движения! Чисто как синхронное плавание, только вместо воды — парадные. Координация — на уровне ансамбля Игоря Моисеева. Пошёл переполох. Подключили ГУВД, дали подмогу из ОУР. Прислали спецов, и среди них — Сослан (он же Сос) Габуев. Полу осетин, полу грузин, акцент — как в хорошем кино, но нюх — как у ищейки.
— Батумская школа, — выдал он, разворачивая карту. — Они не просто грабят. Они работают. За месяц до кражи — разведка. Под видом газовщиков, замерщиков, фондов слепых космонавтов. Кстати, а могут и таксисты наводить. Видят, что люди уезжают в отпуск и кидают наводку из какого дома и какой парадной.
Проверили — и правда. Ходили, звонили, меряли окна, предлагали помощь. А потом — вжух! — и кража.
Выкинули всех на улицы. Сами с Ковырзиным патрулировали, как туристы в квесте. Опера — в засаде. Результат — ноль. Только мы в одном районе — они в другом. Нас переставили — они уже в третьем. Шеф матерился, зам орал, участковые нервничали, прокурор поглядывал с укором. Начальство требовало результат, а мы гонялись за тенью с акцентом.
А потом — прорыв. На одной из квартир хозяин вернулся раньше. Воры исчезли, но оставили… папку. Самую обычную. Пластиковую. А внутри — сюрприз.
Фотографии. Наши. Почти весь состав отдела: участковые, оперативники, дежурные. И подписи: фамилии, смены, кто где живёт. Комментарии: «редко дома», «жена бухгалтер», «ездит на Focus». Даже телефоны.
— Это что, блин, шпионский отдел?! — Соболев чуть не проглотил рацию.
Всё оказалось проще. Нас пасли. Смотрели, записывали, изучали. Без прослушки, без взлома. Просто наблюдали. Как в старой школе. Мы — в городе, они — в тени.
Давление росло. Москва звонила. Прокуратура писала. Мы решили: раз они такие крутые, надо поймать на гордыне. Но казалось, нас уже знали в лицо во всех районах. Оперативников начали «засвечивать». Тогда Соболев предложил: вызывать свежие лица. Приехал лейтенант Корольков — молодой, энергичный, с носом на запах подозрения.
И вот он едет мимо одного дома и замечает: из парадной выходит молодой человек в кепке и очках. Дипломат. Машина — тут как тут. И — по газам. Рации нет — Соболев запретил, чтобы не скомпрометировать. Но Корольков — молодец. Выследил. Не попался. Узнал адрес. Позвонил.
— Товарищ майор, я их пасу. Адрес — записывайте.
Мы примчались. Засели у соседей. С Ковырзиным нас отправили на задержание. Мы поднялись. Без пафоса, без понтов. Они даже не дёрнулись. Только старший — в итальянских туфлях, с усами — вздохнул:
— Поздно, да и смысла уже нет. Договориться не получится?
— Поздно. И никто вас выгораживать не станет, — ответил я.
И тут он посмотрел на Соболева:
— Я тебя узнал. Утром кофе берёшь у метро, собаку выгуливаешь. Спина у тебя болит.
Тут стало не по себе. Это уже не шутки. Это — почти семейные отношения.

«ДОПРОС»

      Сидели они в камере как будто в летнем доме. Спокойно. Один — молодой, нервничал от скуки. Старший — тот самый, с усами — будто меню листал. Ждал официанта. Им оказался следователь Кондратьев — любитель отчётов и молчания. Положил папку. Открыл. Фото отдела.
— Красиво получилось, — сказал Георгий. — Вам понравилось, как я вас снял?
— Это угроза?
— Это комплимент.
Появился Сослан. Без бумаг. С чайником.
— Вспоминаешь Тбилиси?
— Не знаю тебя, — ответил Георгий, но глаза — блеснули. Сос налил чай, уселся, будто встретил старого знакомого.
— Ты же профи. Мы не держим тебя за мелочь. Но ты зашёл в наш город. Без приглашения. Взял наших в разработку. Это — не работа. Это — провокация.
— Я — вор, вы — милиция. Всё по правилам. Но вы однажды задели мою семью. Пять лет назад. Жена брата была беременна. А её допросили, как террористку.
Сослан помолчал.
— Поэтому ты нас изучал?
— Я изучал, чтобы помнить. Но никогда не беру лишнего. Ни фото, ни игрушки. Только деньги. Никогда — душу.
И он был не врун. Он был вор — философ. Романтик со сводом принципов. Тигр в клетке, а не шакал на привязи.
Перед уходом он сказал:
— Через месяц вы поймёте, что нашли лишь витрину. Всё важное — уже ушло. И не тем, кого вы сейчас держите.
А потом — СИЗО. И в ИВС, где он сидел, кто-то нацарапал:
«Не следите за теми, кого видно. Следите за теми, кто смотрит на вас из темноты».
И почерк был его. Георгия. Без вариантов.

ГЛАВА 21 «ПОДЖОГИ И ПОЖАРЫ»

     Однажды, возвращаясь в отдел, мы катались по району с Ковырзиным за рулём и участковым Стояном, которого подкинули с одного из дачных товариществ. Район наш стремительно обрастал новостройками, словно грибами после дождя. Высотки тянулись вверх, кварталы множились, и всё это благоустройство грозило снести старенькие дачи, что оставались на их пути, как декорации из другого века. Застройщик, надо отдать ему должное, предлагал хозяевам участков выбор: или новая дача в другом месте, или квартира в строящемся доме — и даже не однушка! Но, как водится, нашлись такие, кто почувствовал запах лёгких денег и решил: "Раз дают — бери, но дай побольше". Начались требования: квартиры у моря, метраж побольше, этаж повыше и вид, желательно, на Флоренцию. А застройщик — он ведь не Дед Мороз, чтобы каждому чудо дарить, и начались суды, затяжные, как стройка метро в Ленинграде.
Стоян, бедолага, оказался втянут по самое "не хочу" — и заявления от застройщика, и встречные от дачников. Те утверждали, что дома стоят на приватизированной земле, прописка у них постоянная, а застройщик землю купил якобы "по тёмке". В общем, как в плохом браке — каждый уверен, что прав, и оба подают на развод.
— Да, весело у вас там в участковой службе, — сказал я, уважительно глянув на Стояна. — И дежурства, и заявления, и бытовуху разруливать... героизм сплошной.
— Слушай, Дымов, а давай к нам помощником участкового! Вместе и дежурить будем, и отказные писать. Я тебя всему научу.
Ковырзин, до того молчаливый, вдруг как рассмеётся — громко, от души, с таким звуком, будто он только что анекдот от Задорнова услышал.
— Что смешного? — удивился Стоян.
— Да ничего, Антоха. Просто всё, что ты описал, мы уже и так делаем. А вот отказные на печатной машинке на тройном листе с копирками — это, брат, не про нас. Мы день отдежурили, ночь — и домой. А вы в своих опорниках прописку получили.
— Тут ты прав, Андрюха. У нас графика нет вообще. Работа реально начинается с шести вечера — днём люди на работе, а нам опросы нужны. А сроки-то бегут...
— Не, спасибо, — вставил я. — Лучше я уж в ППС. Там хоть всё по расписанию: пришёл, ушёл, и ни с кем не споришь.
— Ну что ты за человек такой! — театрально вздохнул Стоян и хлопнул Ковырзина по плечу. — Отбил всё желание у молодого кадра.
Ковырзин только ухмыльнулся, молча, по-змеиному.
И вот мы на ночном маршруте. Рация вдруг заорала голосом дежурного:
— Срочно на дачи, рядом со стройкой. Частные дома горят. Возможно, поджог. Езжайте, доклад с места.
— Принято, — ответил я и включил "люстру". Сирену не включал — ночь, дороги пустые.
Огонь был виден издалека. На месте уже вовсю работали пожарные, мигали скорые. Мы вклинились между спецмашинами, выскочили из авто. Тут же к нам метнулся взмыленный пожарный:
— Вон те трое подожгли! Под чем-то, кажется. На нас кидались, шланги отбирали. Один даже пожарку сломал!
Я аж опешил: ну ничего себе — сами подожгли и ещё мешают тушить?
Подозреваемые — троица молодых, замерших при виде нас, как коты при виде пылесоса. Убегать не пытались, только стояли, сбившись в кучку, как воронки на снегу.
— Молодые люди! Прапорщик милиции Ковырзин. Документы, пожалуйста.
— А что такое прапор? Мы что, что-то нарушили? — тянул слова один из них, произнося «о» с той самой московской манерой, как будто учился в Щукинском.
— Документы! — уже с нажимом повторил Ковырзин.
— А ты ему скажи, чтоб не тыкал ствол, — обратился тот же к Ковырзину, косясь на мой автомат. — Он нервный какой-то, вдруг стрельнёт…
Я закинул автомат за спину, выхватил травмат, передёрнул затвор — и пальнул в воздух.
— На колени, суки! Руки за голову!
От выстрела все вздрогнули. Даже Ковырзин мельком на меня глянул — жив ли? А троица стояла как вкопанная. Тогда я выстрелил одному в бедро. Он сначала просто посмотрел на меня, а потом завопил и рухнул.
— Всё, всё, спокойно! Не стреляй, брат! — пролепетал московский и, косясь на упавшего товарища, сел на колени, подняв руки. Ковырзин быстро заковал его и второго, я держал третий дуло травмата на оставшемся. В карманах ничего интересного, ни документов, ни дури. Вызвали подмогу, закинули их в кузов, поехали в отдел. Раненого обработала скорая и тоже передала нам.
Пока пожарные боролись с огнём, соседи вышли посмотреть — то ли из сочувствия, то ли из любопытства. Я заметил, как из дома вынесли девушку — волосы сгорели в пепел, на коже пузыри, она была в шоке и молчала. Скорая рванула с ней в больницу. Я вернулся к Ковырзину, он как раз "обрабатывал" раненого:
— Кто поджёг? Говори, гад!
— Мы просто шли мимо! Ничего не поджигали! — отпирался тот.
Я подошёл ближе, вскинул травмат к его лицу и выстрелил рядом с его левым ухом.
— Следующий — в глаз, понял?
— Ладно, ладно, скажу! Мы из Москвы. Нам Жора сказал поджечь. Кто ему заказал — не знаю, он с ним лично встречался. Нам по штуке баксов пообещали. Поджечь и уйти. Но Жора перед этим ширнулся и начал буянить…
— А ты? — спросил я.
— Я — нет. Мне только деньги нужны были...
— А что, вам, идиотам, не сказали, что в домах люди живут? Трупов уже четыре. Ты себе срок заработал — умышленный поджог, группа лиц, по предварительному сговору, с жертвами. Пятнадцать лет, как минимум.
Потом встретили Стояна. Он рассказал: девушка умерла, остальные владельцы домов после пожара сразу всё подписали. На месте сгоревших дач, дом будут строить. Кто заказчик — всем понятно, но доказательств нет. Застройщик оплатил похороны. А Жора через пару дней сдох от ломки, так никого и не сдав.
Вот такая история. Гонка за халявой, как у старухи с разбитым корытом, закончилась трагедией. Люди жили, строили планы, растили детей — и вдруг им говорят: «Освободите дом. Он на нашей земле». Вместе с фундаментом, желательно.
Как бы я поступил — не знаю. Но девушку жаль. Молодая, жизнь впереди, а погибла из-за наркомана-исполнителя и чьей-то серой схемы. Все знали, кто заказал. Только вот доказательства не было и все молчали. Как и обычно.

«ГОРИ-ГОРИ ЯСНО…»

     Ночь выдалась липкой, как клейстер. Даже ботинки цеплялись за асфальт, будто не хотели идти дальше, а мозги плотно прилипли к скуке — той самой, беспросветной, петербургской. Мы с Ковырзиным торчали в «Газели» у какого-то. Пялились в одно-единственное окно, где за засаленной занавеской кто-то маячил. Сначала решили: вор-домушник. А потом присмотрелись — кот. Ловит муху. Ну, классика.
Питер. Осень. Тоска и патруль. Меню без изменений.
И тут — оживление. Рация завизжала, как тёща после трёх литров кагору:
— Три тройки, Якорная, пожар! Предположительно пострадавшие! Повторяю, пожар! Немедленно следуйте!
Мы с Андрюхой переглянулись.
— Близко, — буркнул он. — Мигалку не забудь.
Три минуты — и мы на месте. Лучше бы не торопились. Пламя уже вовсю плясало в окнах четвёртого этажа. Дым катился, как вата из медпункта, а жильцы высовывались в окна, словно вещи на просушке. Один кричал, что Ленин с ним, второй держал удочку и явно был в трусах — паника, она такая: что схватил, с тем и выбежал.
С пятого орали:
— У меня мама в ванной!
— А у меня кот в микроволновке!
— А у меня пальма в спальне!
Вопрос «что с этим делать» повис в воздухе, как и сам дым.
Мы с Ковырзиным пошли в парадную. Внутри — как в аду, если бы туда добавили запах квашеной капусты и пережаренного лука. Дым густой, цветом ближе к табаку, глаза режет, как налоговая.
На лестничной клетке — тело. Мужик. Обуглился, будто решил обнять пламя. Руки раскинуты, будто дирижировал этим всем.
— Это ж Морковкин, — пробормотал Ковырзин. — Сантехник. Я у него кран менял. Или он у меня.
— Всё, — сказал я. — Теперь ничего ни у кого менять не будет.
А пока мы Ковырзин караулил сантехника, нашелся и второй труп. Женщина. Прямо в квартире, возле фикуса. Как легла — так и осталась. Возможно, надеялась, что пронесёт. Не пронесло. Горела, судя по всему, заживо. Остались тапки. Китайские. С зайцами. Практически новые.
Появились пожарные. Старший у них — капитан Орлов. Суровый, с лицом, будто им кирпичи рубили.
— Поджог, — сказал он, не здороваясь. — Я чувствую.
— Чем это Вы чувствуете? «Копчиком?» — спросил я.

— Носом. Тут гарь особенная. Не от мебели. Это гарь от мести.
Я пару раз моргнул глазами и отошел от него подальше. Видимо, в душе он Шерлок. Снаружи — участник соревнований по лесозаготовке.

Позже подкатили следаки. Один из них Шубин — с блокнотом, лицом шире двери и походкой проверяющего. Глянул на труп сантехника — записал: «предположительно смерть от угарного газа».
— Блестяще, — хмыкнул Ковырзин. — Прямо видно, что юрфак не зря заканчивал.
Самым интересным оказался подвал. Там сидел Мозг — местный философ. На вид — как скелет, надетый на тельняшку. Тонкий. Пахнет клейстером и табаком.
— Был тут человек, — сказал он, глядя в никуда. — Без лица. В пальто. С портфелем.
— И что ты сделал?
— Сварил лапшу. С грибами. Перед концом надо быть сытым.
Я отошёл. Просто, чтобы не взорваться от абсурда.
Потом, когда всё утихло, и мы снова оказались у «Газели», к нам подошёл Пашка Чих. В дублёнке. Он ее не снимал, даже в июле. Его внешность — диагноз, а речь — диагноз с осложнением.
— Это был поджог, — сказал он. — Глубинный. Не из бензина. Из боли.
— Иди в аптеку, Паш, — посоветовал Ковырзин. — Пусть тебе душевные свечки вставят.
Пашка нюхал воздух, как гончая, взявшая след.
Через пару дней выяснилось: перед пожаром в подъезде был замечен человек. Без лица. В пальто. С портфелем. Бабка с третьего утверждала, что он ей подмигнул и прошептал:
— Всё сгорит. Всё вернётся. Всё начнётся снова.
Дом начали чинить. Стены закрасили, про трупы забыли. А мы с Ковырзиным сидели в машине, ели шаверму и опять ощущали, что жизнь — это повтор.
Я пошёл выкидывать обёртку и, проходя мимо подвала, заметил надпись на закопчённой стене. Не краской — царапинами. Будто когтями:
«Не следите за огнём. Следите за тем, кто шепчет ему на ухо».
Я подозвал Ковырзина.
Он глянул, почесал затылок и сказал:
— Дымов, этот город начинает со мной разговаривать. Пора менять шавермочную. Ты зачем мне это показываешь?
— Андрюха… Это не просто надпись. Мне кажется, это он. Поджигатель. И он вернётся.
— А мне кажется, тебе нужен отпуск и валерьянка. Пожар был, люди погибли. Кто-то впечатлился и нацарапал философию. Вот и всё.
Прошло ещё две недели. Якорную закрасили окончательно. Сантехника похоронили, женщину — не опознали. На бумагах — поджог. На нас — патруль и молчание.
А где-то, может, уже собирается следующий костёр.
А потом нам подбросили улику.
Серьёзно. Просто — взяли и подбросили.
Захожу я в дежурку на смену, потягиваюсь, думаю про кофе… а навстречу — майор Соболев. Лицо задумчивое, значит, сейчас будет либо головоломка, либо подстава. У нас это синонимы.
— Дымов, помнишь поджог на Якорной? — сразу в лоб.
— Конечно помню, товарищ майор. Такое не забывается. Что там? Планируется новый поджог? Или нам подсветили поджигателя?
— Ух ты, какой ты у нас шустрый. Ни то и ни другое. Похоже, кто-то решил поиграть с нами. На, глянь. — Протянул мне конверт.
Обычный бумажный, без марки, без обратного адреса. Внутри — три вещи:
половина обгоревшей фотографии,
коробок спичек из гостиницы "Берёзка", город Сестрорецк,
и записка.
Почерк — идеальный, как из тетради по бухучёту. Читаю:
«Смотри туда, где пепел холоднее. Там, где всё началось — и всё закончится.
S.»
Я держу эту хрень в руках и чувствую, как по спине ползёт холодок. Всё. Началась вторая серия. Без титров и предупреждений.
— Нас в Сестрорецк заманивают?
— Молодец, Дымов. Мозги до сих пор варят. Обратил внимание на спички, да?
— А буква «S» — это, значит, Стас, Слава, Семён, Сатанист. Да всё, что угодно.
— Вот именно. Мне придётся с этим возиться, но вас с Ковырзиным подключу. Если он не в отпуске и не лепит свои любимые пельмени.
Позвал Ковырзина. Тот явился, жуя пельмени прямо из термоса. Красава. Не исправим.
— Сестрорецк? — хмыкнул. — Прекрасно. Я там Новый год однажды встречал. Всё закончилось плохо. Для ёлки.
Через пару часов уже катим по шоссе в служебной «Газели». За окном — питерская тоска: вроде снег, но город как будто не в курсе. Всё серое, как прокурорская совесть.
Сестрорецк встретил нас унылыми соснами, сыростью и заливом, в котором даже чайки выглядели как в панике.
«Берёзка» — гостиница из прошлого. Козырёк как полусогнутая спина. Линолеум, запах баландины и администратор с лицом из журнала «Работница» за 1983 год.
— Номера не сдаём, — сказала она без эмоций.
— А мы не за этим, — Соболев показал корочку. — Мы — по пеплу.
Она моргнула.
— Тогда к Сергею Андреевичу.
Сергей Андреевич — завхоз. Живёт тут, пьёт тут, спит с телевизором. Но память у него, как у карточного архива.
— Спички? Да, были. Дореформенные, такие только в баре раздавали. Когда ещё бар был.
— И кто брал?
— Все, кто курил. Но если вы про странности — это к одному. Был тут один… Особенный. Газеты вверх ногами читал. Номер без зеркал требовал. И пришёл как-то с клеткой. Там… то ли змея, то ли очень злая сарделька.
— Имя?
— Подписывался «Сергей». Но не был Сергеем. Просто — «С».
И тут всё встало на места: имя условное, поведение ритуальное, подпись — клеймо.
Взяли тетрадку с посещениями. Писано карандашом, как в музее. Ковырзин бормочет:
— Сидоров... ещё Сидоров... господи, да они как грибы после дождя.
И вот — он.
“С. Березов. Номер 27. 27 сентября 1997”
Ровно за день до Якорной.
Бежим. Второй этаж. Номер 27. Заколочен. Изнутри.
— Сейчас будет вход по уставу, — мрачно сказал Ковырзин и приложил ботинок к двери.
Внутри — пусто. Только воздух и пыль. И... рисунок. Угольный. Дома. Обгоревшие. Та самая Якорная. И под ней надпись:
"Где дым — там зеркало."
На полу — старый магнитофон.
Кассета.
Надпись: Кассета №1.
Нажимаем.
Голос. Холодный, ровный, как будто диктор читает курс философии на фоне апокалипсиса:
«Всё горит. Всё, что вы трогаете — горит. Люди не вспыхивают от бензина. Они вспыхивают от одиночества.
Я жгу, потому что вы забыли, как пахнет правда.
Я жгу, чтобы вы вспомнили, что она пахнет мясом.»
Ковырзин аж замолчал.
— Псих какой-то, — пробормотал он.
— Псих — поджигатель, — подтвердил Соболев.
На выходе нас ждал администратор.
— Вы кого там искали?
— Призрака.
— А. Ну, тогда всё нормально. Он каждый сентябрь возвращается. Снимает 27-й. Потом исчезает. Мы уже привыкли. Только уборщиц часто менять приходится. Старые потом молчат и крестятся.
Мы ехали обратно.
Молчали.
Под Ржевкой Ковырзин вдруг выдал:
— А если этот “S” — не человек? Ну не совсем. Метафора, например. Как совесть. Или предчувствие.
Мы с Соболевым переглянулись.
— Ты там случайно таблетки не жрал в гостинице?
Он пожал плечами.
— Просто… всё странно, а логики нет. Как с женой.
А через день в отделе информация — новый пожар. Весенняя улица. Снова всё как под копирку.
И снова — половина фотографии.
И тут я понял. Это не история про то, как мы ловим преступника.
Это история про то, как он нас ведёт.
Как дирижёр.
А мы — в оркестре. Без партитуры.
И правила игры он меняет по ходу.
Играет долго. И не факт, что на нас. Может, на кого-то выше.
Пожар на Весенней унёс ещё одну жизнь.
Старик. Одинокий. Жил в коммуналке, среди тараканов и засаленной пачки открыток, оставшихся, по всей видимости, ещё с мирной жизни. В одной его обугленной руке до конца зажата вилка. В другой — уголок старой фотографии, выжженный, словно кусочек проклятой памяти.
Такой же, как и та, что уже всплывала в деле. Та, из Сестрорецка.
На теле — ожогов больше, чем самого тела. А под ногтями — сажа и... что-то, напоминающее перья.
— Воробей? — нахмурился Ковырзин, разглядывая птичье перышко у трупа.
— Или ангел, — ответил я, глядя на оплавленный потолок. Пожар, казалось, не просто сжигал — он выгрызал пространство.
Фотографию, едва державшуюся на обугленных гранях, мы аккуратно передали криминалисту. Позже, когда с Ковырзиным везли Соболева на очередной адрес, он, видимо, решив, что момент настал, заговорил.
— Фото восстановили, — сказал он сдержанно. — Все куски, найденные на местах пожаров, составляют одно изображение.
Старая, выцветшая, с рамкой, как на советских фотоателье.
Пятеро человек на фоне Исаакиевского собора. Все в одинаковых кожанках. Кто-то улыбается. Кто-то держит сигарету. Один стоит в тени — лицо словно специально замазано.
На обороте — подпись, едва различимая сквозь гарь и время:
«Мы всё видели. 1983.»
Дальше — только хуже.
Соболев рассказал, что одну из копий снимка просветили под ультрафиолетом. На ней проявился адрес. И дата.
«Красина, подвал. 21:00. 26 октября.»
Сегодня — 26 октября.
Мы не стали звать подкрепление. Мы просто ехали. И только потом, в дороге, я понял, что без моего вопроса и этого бы не узнали — ни адреса, ни сути.
— Тебя не смущает, что мы едем в подвал ночью? — буркнул Ковырзин.
— Меня вообще ничего не смущает, — отозвался Соболев. — После девяносто пятого у меня вместо психики пустота. «Я — бездушная особь», как говорилось в заключении.
Улица Красина встретила нас как полагается: чёрная парадная, ни фонарей, ни звуков.
Только облезлый рыжий кот с шрамом на морде, который вышел из тьмы, сопроводил нас до решётки подвала и исчез, будто в тумане.
Решётка была открыта.
Каменные ступени вниз. Всё, как в морге.
Запах — мокрая медь, озон и… что-то ещё. Словно кто-то заварил чай из книг.
Подвал оказался лабиринтом. Где-то горела свеча.
На стене — доска с картой города. Весь центр усыпан точками. Те самые пожары.
А рядом — надпись, будто процарапанная ногтем:
«Смотрите выше. Он живёт в дымоходах.»
— Наш псих, — выдохнул Ковырзин.
Мы услышали шаги. Лёгкие. Скользящие.
Соболев выхватил пистолет. Мы бросились в коридор — и… пусто. Только тень. Только свеча. И кассета. «Кассета №2. Для слушания при свете огня."
Вызвали СОГ. Кассету упаковали, как водится, в пакет, отдали эксперту.
Но я — дождался утра. Соболев, мрачный, как всегда, кивнул и жестом позвал в кабинет.
Показал лист бумаги. На нём — аккуратный, чужой почерк:
«Они все смотрели, как тот мальчик горел.
Ни один не остановил.
Я был рядом.
Я — пепел их решений.
Я — голос огня.
Вы ищете меня в подвалах.
А я — в ваших снах.
Следующий — Река. Смотрите в воду. Там тоже горит.»
— Что за «Река»? — спросил я.
— Не знаю. В Питере с этим просто. Тут каждая улица — либо канал, либо мост.
— Мойка?
— Или Обводный, — пробормотал Соболев. — Там вообще, как в аду.
На следующий день сводки подтвердили: труп в канале Грибоедова. Обгоревшая голова. Мокрое тело. Ни одного объяснения. На груди — нашитая буква «С».
Случайный прохожий рассказал, что видел, как мужчина вышел из Исаакия. Шёл, будто в трансе. Упал в воду. Огонь вспыхнул… только когда он коснулся поверхности. Как будто не вода потушила пламя — а наоборот. С тех пор — пожары продолжаются.
Мы ведём карту. Отмечаем новые точки. И каждый раз, когда видим дым — знаем:
Это не просто огонь. Это память. Это месть. Это — «С».
И где-то внутри я понимаю:
Он — не человек. Он — часть города. Как сажа. Как трещины в стенах. Как плесень между эпох. Мы теперь не менты. Мы — его зрители.
А тот, кто поджигал, исчез.
Одни говорят — умер. Другие — ушёл. Пожары, через какое-то время, прекратились.
Всё, как будто, забылось. Но иногда, по ночам, я всё ещё чувствую запах гари.
И слышу шаги в подвале. Будто кто-то оставил свечу. И ждёт.

ГЛАВА 22 «НОЧНОЙ КОШМАР»

Это случилось осенью, той самой, когда воздух уже начинал пахнуть мерзлой листвой и тоской по неизбежному. Мы, как водится, дежурили. До наступления 1998 года оставалось всего ничего — пара месяцев, и все мы гадали, что же он нам принесёт: новые зарплаты, новые реформы или старые дырки в шинелях. Я в ППС уже второй год, и казалось бы, видел всё: пьяные драки, семейные трагедии, мужиков в лифчиках на Сенной. Удивить меня было сложно. Ковырзина — и подавно. Но, как оказалось, руководство ещё умело делать это — причём со вкусом, с фанфарами и, как всегда, не вовремя.
Сюрпризы я не перевариваю — у них всегда какой-то странный привкус. Особенно если они исходят от Кожемякина. Его голос — это как звон крышки гроба, захлопывающейся за твоими выходными.
Мы стояли на утреннем разводе, сгрудившись на заднем дворе отдела, как сельди в банке. Причём вся рота ППС, не только заступающий наряд. Это уже было тревожно. Ковырзин, почесав затылок, тихо сказал:
— Такое бывает, когда или уже случилось, или вот-вот бахнет.
И бахнуло.
— Товарищи сержанты и прапорщики, — начал Кожемякин своим голосом, которым обычно объявляют ЧС. — Из ГУВД поступила разнарядка. Требуется десять человек от нашей роты для командировки в Чеченскую республику. Бандформирования активизировались, надо, как говорится, поучаствовать в борьбе. Всё как положено — боевые, компенсации, выплаты, полная гарантия со стороны руководства. Сроки сжатые. До завтрашнего утра — список желающих мне на стол. Вольно. Разойтись.
Мы с Ковырзиным переглянулись. Я чувствовал, как внутри всё сжалось. Как будто желудок попытался покинуть тело, но забыл оформить рапорт.
— Нормально так подумать дали, до завтрашнего утра. А отправка-то когда? — выдавил я из себя.
— Через неделю. Пока документы, пока допросы, ой, то есть сбор сведений. Потом на поезд до Владикавказа. А там — машинами, и вперёд, за боевыми. «За три часа доберёмся», —беззаботно сказал Ковырзин.
— В смысле «доберёмся»?! Ты что, собрался туда?! — удивился я.
— Ага. Наверное, поеду, — кивнул он, будто речь шла про рыбалку под Лугой. — Ну сам подумай, где мне ещё такие деньги подфартят? Нам тут в ППС сколько платят? Тебе — восемь тысяч, мне — десять. А там — двадцать пять в месяц. Отправляют на три месяца. Итого — семьдесят пять. Плюс наша ментовская зарплата капает — итого сто пять на кармане. Жена в обморок упадёт от счастья.
— А ничего, что там война, и тебя, прости, могут подстрелить?
— Не меня, а нас, — поправил он, как будто это утешение.
— Я своего согласия не давал! Мне ещё с родителями надо посоветоваться…
— Ты с ума сошёл? Кто родителям-то такое говорит? Хочешь, чтобы мать инсульт словила, пока ты с автоматом по ущельям скачешь?
— Ну а как объяснить-то своё отсутствие?
— Скажи, что уезжаешь на учения под Москву. Вон ты в учебке полгода жил — никто и не пикнул.
— Андрюха… Ну серьёзно. Может, ну его? Мы тут с тобой как старички — по району, по протоколам, по бабушкам…
— Надо, Дымов. Надо. Эта война скоро закончится. А денег у нас как не было, так и не будет. Никто мента не ценит. А за участие и бонусы полагаются. Участник боевых, ветеран — вот тебе 50% скидка на коммуналку. Проезд — бесплатно. А орден дадут — ещё и надбавка к зарплате. Мелочь, а приятно.
— Тьфу ты, Андрюха. Ты всё в бабки переводишь. Ты бы хоть раз сердцем подумал, не кошельком. У тебя дети, жена…
— Так я о них и думаю. Только о них. Я взятки брать не приучен, ты тоже вроде не собирался. Вот и выход — честный, но рискованный. Другого в нашей жизни не дано.
— Ладно… Я так понимаю, ты уже всё решил. Переубеждать бесполезно?
— Абсолютно. Я уже был там. И, между прочим, бойцы с опытом у них в приоритете.
Оставшееся дежурство прошло как в тумане. Ни дебошей, ни жалоб от бабок, даже алкаш у магазина попросил разрешения сесть на бордюр. Всё было как будто притихло, как перед бурей. И где-то глубоко внутри у меня росло ощущение, что время дали не просто так — подумать, взвесить, осознать. Или попрощаться.
Ночь выдалась вязкой, как старое машинное масло — вроде бы и темно, и тишина за окном, а внутри шум такой, будто в голове поселилась стройка века. Я ворочался на скрипучей койке, словно блин на сковородке — ни тебе сна, ни покоя. Кошка шаркнула по коридору, и я вздрогнул, как будто уже за мной выехали. Занавеска вздохнула сквозняком, и я вжал голову в подушку — как будто снайпер дышит в прицел.
Наверное, Андрюха Ковырзин спал как убитый — у него всегда всё просто. Решил — и пошёл. У него, кажется, даже сны короткие, по уставу. А у меня в голове, как назло, кино крутится. И не голливудское, а наш, отечественный артхаус: мать с седыми висками, отец молча курит на балконе, не глядя, а я стою у двери с вещмешком — весь такой герой, мол, еду на войну. И сразу второй кадр: похоронка. Мать падает, отец всё так же курит — только уже не балкон, а кухонный табурет, и сигарета дрожит в пальцах.
Я встал, пошёл на кухню, налил себе холодного чаю. Сидел, смотрел в окно, как фонарь машет мне жёлтым глазом. Как будто подмигивает: мол, давай, герой, принимай решение, а то рассвет уже подкрался на цыпочках.
Страшно было. Не просто — стрёмно. Не как перед дракой или погоней. Там ты хотя бы знаешь, с кем дело имеешь. А тут — туман. И если раньше страшно было получить по шее от пьяного сантехника с разводным ключом, то сейчас страшно было не вернуться. Вообще. Пропасть где-то под Ведено или Аргуном. Чтоб потом про тебя помянули один раз на разводе и забыли. "Сержант Дымов, погиб при исполнении. Следующий!"
Сидел и думал — может, ну его? Может, действительно сказать, что у меня гастрит или плоскостопие? Или просто — "я не могу". Слово-то всего три, а за ними — жизнь. Семья. Вся эта хлипкая, но понятная реальность: утренний чай в пластиковом стаканчике, пыльный уазик, крики бабки на участке и зарплата, как подачка.
Но потом я посмотрел на свои руки — натруженные, в шрамах, с вечной копотью под ногтями. Эти руки уже давно ничего не держали, кроме протоколов и наручников. И я подумал: а вдруг Андрюха прав? А вдруг — сейчас или никогда? Да, страшно. Но не страшнее, чем ещё двадцать лет прослужить, слушая, как водители плюются на милицию, а бомжи зовут тебя "начальником" с издёвкой. Может, хоть раз сделать что-то такое, чтобы не стыдно потом было. Чтобы внукам рассказать. Если выживу, конечно.
К утру решение было принято. Не героическое, не патриотичное — человеческое. По-мужски. Заступая на ночное дежурство, я подошёл к Андрюхе. Он увидел меня и, не оборачиваясь, сказал:
— Не спал?
— Нет.
— Ну и чего решил?
Я выдохнул, как будто с крыши прыгал.
— Поеду. С тобой.
Он кивнул, спокойно, без сюсюканья. Только в глазах мелькнуло что-то, будто бы уважение. Или грусть. Или просто он безэмоциональный человек.
— Ладно, Дымов. Значит, вдвоём пойдём. Как всегда.
— Как всегда, — кивнул я, уже чувствуя, как обратно в тело возвращается сила. Решение принято. Жизнь течёт дальше. Хоть и туда, где может оборваться.
— А я знал, что ты согласишься, — протянул Андрюха. — Поэтому ещё с утра набрал Кожемякину и попросил включить нас с тобой в список желающих.
Он сказал это как бы между делом — будто обсуждал, кто вчера последним пил кефир из холодильника. Спокойно так, будто речь шла не о жизни, а о смене наряда.
— Ты что, с ума сошёл?! — я взвился, как будто меня кипятком окатили. — Это ж вообще как? Я ещё даже не решил, а ты уже меня сдал с потрохами?!
— Ну… — Андрюха пожал плечами, как будто оправдывался за недосоленный борщ. — Ты бы всё равно согласился. Я тебя знаю, Дымов. Ты, конечно, промурыжишь себя, повздыхаешь, поворочаешься на койке, но в итоге — куда я, туда и ты. Как мы с тобой в ППС 2 года, так и туда поедем.
— Да мне, может, приснилось бы что-то важное! Пророческое! Знак свыше! — я чуть не лопнул от возмущения. — А ты уже билеты берёшь, кебаб заказываешь и героическую смерть мне бронируешь!
— Ой, да не кипятись, — усмехнулся он, хрустнув шеей. — Всё под контролем. Если бы ты сказал "не поеду", я бы просто перезвонил и сказал, что ты передумал. А так, считай, оформлены. Первые в списке. Даже Кожемякин удивился — говорит, обычно желающие появляются только под давлением дубинки и угрозы лишения премии.
— Чудо ты, Ковырзин… — выдохнул я и уселся на табурет, будто только что с войны вернулся. — Ну теперь точно не отвертишься. Будем брать Грозный вдвоём.
— Не паникуй, — подмигнул он. — Мы же не штурмовать его едем, а порядок наводить. Да и вдвоём не пропадём. Помнишь, как нас в Ивановке на пьяную свадьбу послали, и мы её в одиночку разрулили?
— Тогда мне тарелку об голову разбили, и берцы чуть украли.
— Ну и что? Живы ведь! Значит, и там справимся. К тому же, ты мне нужен. Без тебя мне в Чечне будет… скучно.
Я посмотрел на него и улыбнулся — устало, зло, но по-доброму. Он, зараза, всегда так делает: подставит, поддаст, но потом не бросит. Да и я, честно говоря, вряд ли бы решился без него. Страшно идти одному. А вдвоём… ну, хоть не так тошно.
В общем с командировкой все решено. Едем. До отправки целая неделя, а ночную смену никто не отменял, и она на редкость стала очень запоминающей из-за одного случая. в результате Которого мы и преступника задержали и преступление тяжкое раскрыли.
А теперь обо всем поподробнее.

«ТЕЛЕЖКА С СЮРПРИЗОМ»

    Из дежурки, как всегда, с характерным скрипом рации, поступил вызов в частный сектор. Суть: труп на колёсах. А если точнее — кто-то пошёл мусор выносить и нашёл тележку. Хорошую такую, двухколёсную, почти новую. Прямо-таки хозяйственную мечту. Только вот на ней — чёрный мешок, и из мешка… ну да, рука. Человеческая.
Пока пенсионер, сделавший находку, пытался прийти в себя, на место выехали мы с Ковырзиным. Прилетели первыми, по классике. Посветили фонариками — и да, подтверждаем: конечность человеческая, тележка исправная, пакет внушительный. Вскрывать, понятно, не стали — не наше это. Ждали специалистов.
Подкатил Быстров, опер из дежурства, с лицом, как будто он уже всё понял и хотел домой. Началась стандартная круговерть: я остался караулить покойника, Ковырзин с Быстровым отправились прочёсывать окрестности. Участкового подключили. Тот сразу сказал: «Тут два притона, в одном растят печень, в другом — цирроз». В общем, обнадёжил.
Тем временем подъехала следственно-оперативная группа, криминалист, следователь и судмед. Сумрачный антураж, свет фар, фонарики, влажная земля — прямо сцена из скандинавского детектива. Только вместо фьордов — мусорка и металлическая телега.
Распаковали. А там — мужчина, лёжа на животе, в позе замершей лягушки: всё аккуратно поджато, как будто не человек, а чемодан. Сначала показалось, будто просто кто-то решил радикально избавиться от соседа. Но когда перевернули и уложили — стало ясно: шутки в сторону. Горло перерезано так, что позвоночник видно. Даже эксперт помолчал.
Я помогал — в перчатках, держал голову, которая держалась только благодаря упрямству мышц. На груди — семь ножевых, из них три — «контрольные». И, как вишенка на трупе — попытка отделить голову. Не довёл. Позвоночник — штука упрямая.
Докладываю Быстрову по рации:
— Да, Сань. Нож, лезвие — не более пяти сантиметров. Смерть — часа два назад. Тело чистое, без крови. Кто-то старался. Так что ищите ванну крови где-нибудь в округе — тут даже тряпки нет. Место чистое, как в рекламе Доместоса.
— Принято. Молодец, Дымов. Отбой.
Минут через десять Быстров вышел на связь снова: задержали. Просил ППС — грузить подозреваемых. А история у них — хоть в сериал.
Дом, две таджикские семьи, официально проживают, всё как у людей. Муж — покойник, жена — свидетельница. Брат жены — мститель. Жена брата — потерпевшая. Прекрасная мозаика.
Согласно показаниям, началось всё с пьянки. Мужик вернулся домой, перебрав, и решил устроить себе праздник. Но не с женой, а с невесткой. Та, понятное дело, не обрадовалась. Супруга пыталась вмешаться, схлопотала оплеуху и отрубилась. Мужик, не стесняясь, перешёл к действиям. Удовлетворённый, завалился спать.
Дальше — драма на ножах. Брат пришёл домой, увидел заплаканных женщин, разбитые лица и порванную одежду. Не стал выяснять, кто кого обидел. Схватил нож — и всадил. Много раз. Потом ещё. И ещё. Потом посидел. Потом понял. Потом сказал: «Надо избавляться».
Женщин заставил отмывать полы, бельё — в стирку. Сам отмыл тело. Попытался отпилить голову, но не задалось. Упаковал, вывез, тележку поставил у мусорки. Всё. Финита.
На что он рассчитывал — не ясно. Может, думал, в Таджикистане мусорщики молчат, и тут так же. А тут — Россия. Тут сначала халяву подберут, а потом уже будут смотреть, что внутри. Так его и нашли.
Дали ему, кстати, не 105-ю, а 107-ю — убийство в состоянии аффекта. Суд учёл обстоятельства: пьянка, насилие, семья. Вышел срок — три года. За примерное поведение, возможно, выйдет через полтора. Повезло, считай.
А у нас — предпоследняя история перед командировкой в Чечню. Кто-то в отпуск, кто-то — в горы. А мы вот с тележки начинали и ею же и закончили.

«ПОЛНЫЙ ПОПАНДОС»

   Утро шло размеренно, как старый зэк по зоне. Мы с Ковырзиным на смене, слегка прикидывали, что взять с собой в грядущую командировку. День выдался тихим, даже рация не гудела. Но тишина, как известно, — верный признак, что сейчас что-то еб...нет. Так и вышло.
— Экипаж 333, отработать вызов. Адрес продиктую. Подозрение на труп, — прохрипела рация.
— Ну всё, Андрюха, приехали. Дед, наверное, с концами. «Погнали забирать», —мрачно заметил я.
Ковырзин ничего не ответил. Только развернул Газель и нажал на газ, будто мы едем не к мертвецу, а на личную войну.
На месте нас встретила соседка — типичная бабка-терминатор. Шея, как у шурупа, взгляд — как у контролёра в электричке. И понеслась.
— Иван Кузьмич там. Ветеран. Блокадник. Старик уже еле волочит ноги, а эти родственнички его только и ждут, когда он загнётся. Ни еды, ни помощи, только звонят — интересуются, не пора ли делить хату. А он, бедолага, один. Катюша из соцслужбы приходила, но уже три дня ни слуху, ни духу. Я уж думала — что-то стряслось.
Мы слушали молча. Такие рассказы не вызывают ни жалости, ни злости. Просто внутри включается холодный автоматизм: «старик, труп, бумажки, медики, родственники, разнос от начальства».
Дверь была — позорище. Щепка на петлях, будто её уже ломали, а потом тяп-ляп собрали обратно. Я вежливо постучал, чтобы для протокола. Дверь затряслась, как наркоман на ломке. Понятно — держится на честном слове.
— Когда последний раз соцработник был?
— Три дня назад. Катюша. Может заболела. А может, уволилась. А дед — без воды, без еды. Там ключи только у неё и у этих, как их, наследничков.
Ковырзин не слушал. Он на двери уже прицелился. И, как обычно, не рассчитал. Приложился один раз — дверь треснула по шву и, как разрубленная полена, рухнула внутрь.

За ней — кровать. На кровати — бугор под одеялом.
Я подошёл, дернул — не сдвигается. С усилием потянул — и вдруг из-под ткани две глаза. Настоящие, живые. И такие охуевшие от страха, что я сам чуть сердце не хватанул.
— Андрюха! Он живой! Скорая, срочно!
Приехала карета. Молодой врач глянул на ЭКГ и покачал головой:
— Предынфаркт. Вы его, ребята, просто похоронили раньше времени. Ещё бы чуть-чуть — и всё, кранты. Теперь молитесь, чтобы дед от вас не сдох.
Мы стояли, как два дебила на родительском собрании. Сказать нечего. Всё вроде делали по уму, а вышло — как всегда.
А дальше — пошло по накатанной. Соседка, эта старая сволочь, заложила нас родственникам Кузьмича с такой подробностью, как будто стенограмму с диктофона списывала. Те, не будь дураками, понесли заяву в прокуратуру: дескать, два «ментовских кабана» ворвались, испугали деда до сердечного приступа, да ещё и гробовые стащили.
Про деньги — отдельная песня. Дескать, старик на похороны копил, а мы эти деньги прибрали себе в карман. Ну конечно, кто ещё? Мы ж в форме, нам ж всё можно.
До прокуратуры, правда, нас первым делом вызвал Кожемякин. Если бы можно было убивать голосом — нас бы с Ковырзиным похоронили сразу. Орал так, что штукатурка сыпалась.
— Вы мне, суки, карьеру под откос пустили! Из-за вас меня прокурор лично в жопу ногой пинал. А вы, два дебила, дверь у ветерана с ноги! Вам че, военных лет мало?! Хотите — я вам Чечню в изоляторе устрою?! Уголовка светит, долбоёбы! Поняли?!
Я стоял с ощущением, будто меня катком переехали. Ковырзин курил в себя, будто табак может заткнуть чувство вины. Ничего мы тогда не ответили. Потому что правда — вляпались по уши.
Следак в прокуратуре — знакомый, не дурак, но и не лояльный. Сухо, по делу:
— Пока уголовки нет. Но, мужики, всё серьёзно. Если бабка права — вы в жопе. До свидания форма, привет петушиная зона. Выбирайте.
Всё рассказали. По-честному. Что дверь еле держалась, что бабка ни на шаг не отходила. Что денег не видели и руки в шкаф не совали.
Когда деда увезли, Ковырзин побежал договариваться с ЖЭКом о новой двери, а я остался на площадке, вышел покурить. Оставил бабку одну. Потом сам себя проклинал. Потому что именно тогда, как выяснилось позже, она и полезла в шкаф — точно зная, где лежат деньги.
Через пару дней снова вызов от Кожемякина. На этот раз он уже не орал. Говорил тихо, с холодом в голосе:
— Соседка раскололась. Следак её прижал грамотно. Видела, как дочка Ивана Кузьмича пенсию складывала в шкаф. Потом — вас нет, она туда, бабло в сумку, обратно на площадку. И стояла, как будто ни при чём.
— Вот же тварь, — сказал Ковырзин. — Всё на нас хотела повесить.
— А ты что думал, Андрюха? Тут если что плохо лежит — всегда найдётся тот, кто подберёт. Особенно если рядом мент, на которого можно всё свалить.
— И как они узнали про деньги? — спросил я. — Сама же говорила, что родственники не приезжали.
— А вот хрен там. Пенсию получала дочка. По доверенности. Часть забирала себе, часть — в шкаф. Бабка это всё видела. И дождалась, когда можно хапнуть.
Кожемякин тяжело выдохнул:
— Запомните, шакалы. Больше без оснований в квартиру — ни ногой. Неважно, что там за дверью. Труп, инопланетяне или Ленин с баяном. Пока всё по закону — живы будете. Один раз ещё — и всё, жопа. Никто вас не вытащит.
Вот так мы с Андрюхой чуть не поехали по этапу за "групповое незаконное проникновение" с элементами кражи и доведения до смерти. По всем статьям — до десяти лет. По сути — ни за что. Просто потому, что помогали. Просто потому, что в стране правду искать — это как в канализации жемчуг ловить.

А потом началась командировка. И я ещё долго вспоминал: может, стоило бы и сесть. Потому что всё, что было дальше, было куда хуже тюрьмы и для меня, и для Ковырзина.

ГЛАВА 23 «ВОЙНА»

    Поначалу мне показалось, что всё происходящее — какая-то нелепая, затянувшаяся шутка. Вроде тех, что устраивают новобранцам в первые дни службы: в бутерброд подсыплют перца, на фото в удостоверении пририсуют усы — и вся дежурная часть ходит, ржёт, довольная, как после премии. Жизнь идёт своим чередом, а ты — в ней, вроде как на правах статиста.
Но довольно быстро стало ясно: никакой это не розыгрыш. Вокруг не было ни фломастеров, ни бутербродов, ни смешков. Только сухие списки, короткие приказы, форма цвета зелёной пыли и дорога, уходящая всё дальше, туда, где заканчивалась карта. На юг, к горам, над которыми даже солнце висело как-то угрожающе, словно под прицелом.
Мы с Андрюхой Ковырзиным сидели в тесном салоне «Икаруса», который вёз нас из Грозного в Урус-Мартан. Майор Кожемякин, наш командир, дремал на соседнем кресле, прижав к груди поношенную армейскую сумку с картами — будто это был его единственный ребёнок. Я смотрел в мутное стекло, за которым мелькали выжженные пейзажи, и ощущал, что всё началось. До этого был лишь теоретический фон: учебные курсы, разговоры замполитов, сигареты на крыльце штаба и бодрые байки про «там». А вот теперь — никакого «там» не осталось.
Началась война. Не та, что по телевизору, где резкие монтажные склейки перекрыты патриотической музыкой, а самая настоящая — глухая, вонючая, с запахом крови, пота и сырого металла.
Мы прибыли на базу батальона «Восток», расположенную в полуразрушенном здании бывшей школы. Потолок в одном из классов протекал, в санузле шуршали крысы, а в столовой смешались запахи селёдки, дизеля и безнадёжности.
Первый день прошёл под аккомпанемент стрельбы, доносившейся где-то на горизонте. Я ещё питал надежду, что всё обойдётся — мол, побудем на блокпостах, немного покрутимся, и вернёмся домой целыми. Андрюха, как обычно, шутил, будто всё происходящее — курортная командировка:
— Ну что, Дымов, открываем пляжный сезон. Солнце, горы, местная братва с автоматами. Романтика в чистом виде.
Я улыбался в ответ, но внутри уже начинало давить что-то тяжёлое, вязкое, как будто кто-то медленно закручивал гайки в грудной клетке.
Первый боевой выход — зачистка аула с почти мирным названием «Сухая роща». Мы о нём слышали: недавно там в засаде погибли двое наших. Говорили, что действует группа из местного «джамаата» — молодые, быстрые, без тормозов. У них автомат — это просто ещё одна часть тела, а смерть — не больше, чем пауза, перекур между двумя стрельбами.
Мы шли цепью, по двое. Я оказался в паре с Шаманом — невысоким тувинцем с лицом, словно вырубленным из гранита. Он будто вообще не чувствовал ничего, ходил в бой с таким видом, как будто вышел за хлебом. Рассказывали, что он в Чечне с самой первой кампании, и, судя по всему, давно перестал считать, сколько уже прошло.
Дома в ауле были пустыми. Где-то за забором лаяли собаки, в окнах мелькали лица. Я кричал: «Выходи!» — и в одной из изб увидел старуху с чётками и двух испуганных девочек. Внутри было чисто, но под половицами нашли тайник — мины, тротил, аптечки. Женщин никто не трогал, они сидели на полу и смотрели на нас так, будто мы были не людьми, а призраками.
Я впервые понял, насколько мы тут чужие. Вроде пришли с законами, с бронёй, с приказами, а в глазах этих женщин — ни уважения, ни страха. Только усталость и безысходность.
Ночевали мы в амбаре. Андрюха снова начал курить. Он редко делал это без нужды. Сидел, глядя в темноту, и вдруг, почти шёпотом, сказал:
— Мне тревожно, Дымов. Как будто мы уже не совсем живые. В прошлый раз всё было как-то проще. Наверное, я ошибся, что подписал тебя на эту командировку. Если вдруг что… ну, ты понял.
Я ничего не ответил. Лежал, уставившись в потолок, по которому медленно полз паук. В тот момент мне показалось, что и вправду всё изменилось. Мы стали другими. И вернуться назад — уже не получится.
На третий день случилось то, чего никто не хотел. Мы стояли на ночном посту. Трасса. Темнота. Издали показалась «Нива», без фар, без попытки остановиться. Кожемякин кричал в громкоговоритель, Андрюха махал руками, словно регулировщик на пустом перекрёстке. Но машина только ускорялась.
Всё произошло быстро: вспышки, выстрелы, взрыв. Я не помнил, когда нажал на спуск. Только ощущение — что-то внутри провалилось.
Тело нашли под утро. Парень, совсем молодой. На коленях — пыльная книга, рядом обрывок текста на арабском. Руки в мозолях. Лицо спокойное, как будто он вовсе не ехал атаковать, а просто пытался уехать — туда, где всё уже давно решено без него.
Я не спал три ночи. Лицо этого парня преследовало меня, появлялось в каждом движении, в каждом сне. Я чувствовал, как реальность трещит по швам.
А потом была колонна, ущелье под Ведено. Мы шли плотно, почти по правилам. Всё казалось слишком спокойным. Я заметил первым: тишина здесь была неестественной. И через несколько секунд началось — выстрелы, гранаты, вспышки.
Земля дрожала, как натянутая струна. Я упал в кювет, рядом оказался Ковырзин. Лицо в крови, но живой. Кожемякин вытаскивал раненого, ругался так, как не ругаются даже на базаре. Я почти ничего не слышал. Только звенящий вакуум в голове и гул, будто уши были залиты водой.
Потом прилетел вертолёт, эвакуация, запах гари и пота, грязные бинты, и где-то вверху — небо, похожее на яркий луч от прожектора в театре.
Через две недели убили Андрей Ковырзина.
Утром мы вошли в село, которое по документам считалось мирным. На улице — дети, женщины, козы. Всё выглядело обыденно, почти по-домашнему. Мы даже немного расслабились.
Именно в этот момент и рвануло. Сначала хлопок, потом серия треска. Земля пошла вверх, потом вниз. Я очнулся на земле, в пыли. Поднял голову.
Андрюха лежал в трёх шагах. Не двигался. Руки раскинуты, как будто он хотел кого-то обнять. Под бронёй — рваная дыра, чёрная, неровная.
Я закричал. Понёсся к нему, сдёрнул с себя бронежилет. Пытался что-то сделать, как ребёнок, который клеит разбитую чашку. Но было поздно.
Глаза у него были открыты. Без света. Смотрели в небо. И в этих глазах не было ни страха, ни боли — только усталость. Как будто он давно уже знал, чем всё закончится.
Кожемякин подошёл, обнял меня за плечо, что-то говорил — слова не доходили. Я слышал только биение крови в ушах. И больше ничего.
Слёзы не пришли сразу. Они пришли через неделю. В тишине. Ночью. Когда никого не было рядом.
Я плакал долго, без остановки. Плакал, как не плакал никогда в жизни. Будто через эти слёзы из меня выходила вся Чечня. Медленно, солёно, окончательно.
За него. За себя. За то, что уже не вернуть.

«ГНИЛУШКА»

    После того как ранило Кожемякина, я совсем перестал спать. Сначала думал — нервы, обычная реакция организма. Но довольно скоро пришло другое, более хмурое понимание: мне просто больше незачем было закрывать глаза. Там, внутри, за веками век, теперь крутилась одна и та же карусель — серый плащ, в который он был укутан, шапка, съехавшая набекрень, и лицо, слипшееся от крови, как будто кто-то щедро намазал его сливочным маслом и забыл стереть.
Ранение случилось под Автурами. Ехали как обычно: он в головной машине, я — во второй, следом. Дорога вроде как проверенная, но кто там что проверял — одному Аллаху известно. На обочине лежал мешок — ничем не отличался от десятков таких же, виденных нами в этот день. Только внутри, как потом выяснилось, не картофельные очистки и консервные банки, а заряд, нажимная пластина, гвозди, гайки — всё, как в пособиях по подрывному ремеслу. Машина взорвалась, перевернулась, загорелась. Он успел выйти. Сделал два шага — и рухнул.
Я оказался рядом минут через пять. Он был без сознания, всё лицо в крови. Мы вызвали эвакуацию по рации, его увезли в госпиталь, сказали — состояние крайне тяжёлое, шансов немного. После этого, внутри меня что-то хрустнуло, и стало окончательно пусто. До этого был Андрюха Ковырзин — мой друг, теперь уже покойный. Был Владимир Кожемякин — командир, человек с лицом каменного Будды и голосом завуча. А теперь не осталось никого. Я остался один — и, похоже, надолго.
    Три месяца пролетели как-то сами собой. Командование принялось осторожно намекать, что срок командировки истёк, пора бы и домой. Присылали бумаги, писали, что я отслужил, всё, что положено — выполнено. Только мне ехать не хотелось. Я уже не был Дымовым. Снаружи — вроде тот же человек, форма сидит, автомат в руках, ботинки начищены. А внутри — гнилое дерево, которое ещё стоит, но всё уже труха, пустота, горький запах плесени. Подписал контракт ещё на три месяца, но с одним условием: тело прапорщика Ковырзина Андрея Борисовича останется в морге до тех пор, пока я не вернусь и не отвезу его сам, в Санкт-Петербург. По-человечески, по-своему. Не в цинке с наклейкой, а лично. Командование, хоть и скрипело зубами, пошло навстречу. По уставу, конечно, не положено, но — допустили.
Меня перевели в спецназ. Там никто особо не интересовался, кто ты и откуда. Им хватило того, что я не задаю вопросов, иду первым и не разговариваю, если не нужно. Меня перестали звать по имени. Просто — «Дым». Позывной. Подошло, как влитое. Им нравилось, что я лез в самую задницу без единого слова. Им нравилось, что я был точный, надёжный, как армейская сапёрная лопатка. Они видели во мне собаку. Умную, молчаливую, преданную. Скажешь «фас» — пойдёт. Не скажешь — будет сидеть у костра и смотреть, как пластиковая бутылка плавится в огне, шипит, извивается, будто маленькая змея. В этот период я окончательно потерял интерес к жизни. Умер не телом — душой. Хотя душа, если и оставалась, давно пересела в зрительский зал.
На зачистке в Цоци-Юрте мне попался мальчишка. Лет двенадцать. В руках — провод. На поясе — рация. Поймал, скрутил, бросил на землю. Он выл, плевался, лез в драку, как щенок. А я только смотрел. Он глядел в ответ. И в его глазах было не испуг — ненависть. Чистая, прямолинейная, как у меня. Без примесей. Без вопросов. Без иллюзий.
Я передал его нашему старшему. Сам отошёл за угол, закурил. Стоял, вглядывался в небо. Не думал. Не чувствовал. Душа, если и наблюдала за происходящим, то точно не из меня — скорее, из ложи первого ряда, с подлокотниками и театральным биноклем.
   Как-то весной нас прижали в балке под Шали. Работа была аккуратная, бесшумная. Заскочили в покосившийся дом, спустились в подвал, присели. Воздух тяжёлый, влажный, пахло кошачьим дерьмом и затхлой мочой. Один из наших, Вахрамян, вдруг вспомнил, как его когда-то в Ереване бросила девчонка. Рассказывал с выражением, как анекдот. Остальные смеялись. Я нет.
Я сидел и думал: а если они сейчас подойдут? Тихо, по-пластунски. Как ветер в зарослях. Как всегда. С гранатами, с ножами, с яростью. А мы тут, в подвале, как крысы, с уставшими ногами и остатками надежды.
И тогда я понял: мне не страшно. Не потому, что я стал храбрым. Просто больше нечему бояться. Внутри давно всё выгорело. Там, где раньше были чувства — остался только серый, оседающий пепел.
   Через пару дней мы нашли лагерь. Выходили ночью. След вели по руслу пересохшей речки. Под ногами попадались кости, старые противогазы, пыльные обломки неизвестно чего. Луна висела низко, тяжелая, будто только что снятая с петли. Мы дошли до рощи — и сразу попали под огонь. Три стороны. Всё сразу.
Как стрелял — не помню. Помню лишь, как один из них упал рядом. Молодой, бородатый, в серой куртке. На руке — кожаный браслет. В кармане — фотокарточка. На ней — жена и двое детей. Взгляд в камеру — открытый, домашний. Точно такой, как у Андрюхи Ковырзина. Только теперь и те, и эти — сироты.
Я поднял тело, отнёс к дороге, положил лицом вниз. Закурил. Впервые за долгое время сказал вслух:
— Прости, брат. Я сам уже мёртв.
Когда операция завершилась, меня вызвали в штаб. Командир сказал, что всё — отслужил, выполнил, заслужил. Пора домой. Я посмотрел на него, будто через мутную воду, и подумал: куда, собственно? Зачем?
В Питере больше не было Андрюхи. Не было никого, кто мог бы назвать меня по имени. Даже родители — если бы увидели — вряд ли узнали бы. Потому что я больше не я. А кто — сам не знал.
Я снова отказался. Подписал ещё три месяца. Ходил в горы. Вёл патрули. Искал тех, кто искал нас. Был тенью. Был рукой смерти. Был ничем.
Так продолжалось, пока не появился он — Кожемякин Владимир.
Вернулся здоровым, свежим, как будто не из госпиталя, а с курорта. Узнав, что я всё это время не выезжал, не звонил, не отправлял писем и не поднимал глаз, он только кивнул. И после выписки — тоже остался. Сказал просто:
— Раз ты не уехал, то и я останусь. Всё-таки, мы же в одной упряжке.
И мне впервые за долгое время стало немного теплее. Не от слов. От самого факта — кто-то, чёрт побери, вернулся.

«НА ТОЙ СТОРОНЕ ГОР»

Когда Кожемякина ранило снова — а такое, как оказалось, не редкость — я впервые за всё это время сорвался. Настоящим, диким срывом, не по уставу, не по регламенту и уж точно не по плану.
Произошло это под Мескер-Юртом. Мы остановились на ночлег в старом доме с глиняными стенами и дырявой крышей, больше напоминающей сломанный зонтик. Район считался безопасным — неделей раньше прошла зачистка, да и командование уверяло, что всё под контролем. Правда, кто именно этот контроль осуществлял — оставалось тайной, покрытой пылью и дезинформацией.
Они пришли под утро. Туман стелился низко, как потолок в подвале, и в этой вязкой молочной тишине вспышки выглядели особенно чужими. Первые очереди сыпались с фланга, коротко, прицельно, будто кто-то методично проверял, где у нас тонко.
Кожемякин стоял у окна, курил. Первый выстрел разбил раму. Второй — вонзился ему в плечо. Он упал резко, как будто отключили рубильник. Без крика, только скрипнул зубами.
Я помню, как завопил. Не разумом — животом, нутром, всем, что ещё не сгорело. Выскочил в коридор, схватил автомат и стал бить по вспышкам. Без расчёта. Без прицела. Просто — стрелять. Быстро, зло, как будто хотел разорвать саму темноту.
Когда всё стихло, их тела валялись на обочине — нелепо, будто марионеток выбросили в сугроб. А Кожемякин был жив. Без сознания, но дышал. Я прижимал ему рану, шептал проклятья и угрозы, как молитвы, наоборот.
— Ты не имеешь права, понял? — бормотал я. — Не смей опять сдохнуть. Мне ещё перед Андрюхой за тебя отвечать.
Он выжил. Вечером уже сидел на койке, бледный, с перебинтованной рукой и сиплым кашлем, который звучал так, будто грудь ему набили гравием.
— Дымов… «Ты мне жизнь спас», — сказал он, выдохнув, как будто сказал что-то лишнее.
— Не начинай, — ответил я. — Мы теперь по счёту ровно. Один — один.
С того момента мы больше не расставались. Я стал его тенью. Он — моей. Мы шли вместе — по аулам, по лесам, по блокпостам. Я знал, где он наступит. Он знал, когда я присяду. Разговаривать больше не требовалось. Мы стали двумя частями одного механизма. Как две половины старого пистолета: по отдельности — бесполезны, вместе — смертельно точны.
Кожемякин менялся. Сначала ещё пытался держаться за устав, за приказы, за привычные бумаги. Но вскоре — оттаял. Или, может быть, прогнил изнутри, как и я. Кто знает, как это правильно назвать.
— Помнишь, как у Ладожского вокзала бабка кирпич в витрину метнула? — спросил он однажды вечером.
— Помню. За молоком полезла, — кивнул я. — Вот ведь сука боевая была. Нам бы таких в батальон.
Мы тогда смеялись. Долго, до одышки. Смеялись так, что чуть не разбудили соседний блокпост. Это был, пожалуй, единственный раз за месяц, когда я почувствовал, что внутри ещё что-то шевелится. Что я — всё ещё живой.
В другой раз я спас его под Сержень-Юртом. Засада, огонь, старая школа из красного кирпича. Всё было, как по писаному. Мы засели в подвале — стены в пыли, плакаты на стенах, на которых Ленин смотрел с укором, будто сам не одобрял происходящее.
Сначала тишина. Потом шквал. Один из боевиков пробрался в коридор, молодой, с гранатой. Он целился в Кожемякина, который в этот момент перебегал от стены к окну. Я заметил первым.
Выстрел. Парня отбросило. Граната закатилась под лавку, взорвалась, разворотив пол. Кожемякин оказался под завалами, но жив.
Я вытащил его за ворот, как котёнка из-под печки. Он долго молчал. Потом сказал:
— Ты как-то не по-уставному всё это делаешь.
— По-уставному ты бы уже лежал в цинке, — ответил я.
С того дня он всегда шёл справа. Я — слева. Мы знали, где друг у друга сердце.
Мы стали опасными. Для тех, кто против — потому что умели думать. Для тех, кто с нами — потому что не задавали вопросов. У нас была карта, оружие, пачка сигарет и злость, крепкая, как перегонный спирт. И мы шли. Всё дальше. Глубже. За ту черту, где страх перестаёт быть чувством и превращается в навык.
Под Беной мы ликвидировали схрон. Его охраняли пятеро боевиков. Один из них — местный командир. У него был ноутбук. В нём — фотографии, документы, список имён.
Кожемякин держал его за шиворот, пока я смотрел. В списке — наши сослуживцы. Фамилии, паспортные данные, досье. Нас там не было. Ни меня. Ни его.
Он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.
— Зря они забыли нас вписать.
— Мы им напомним, — ответил я.
Последний бой в том месяце случился под Итум-Кали. Вчетвером шли по горной тропе. Разведка доложила: трое, возможно с ПТУРом. Всё было на взводе. Первым выстрелить — значит жить. Я выстрелил.
Промахнулся. Пуля ударила в камень. Осколки летели во все стороны. Один боевик упал, второй бросился вниз, третий — выстрелил. Прямо в нас. Ракета разорвалась рядом. Кожемякина отбросило. Я накрыл его собой.
Мы лежали за валуном. Дышали в унисон. Целые. Снова. Как назло.
— Три, — сказал он.
— Что три?
— Три раза ты меня спас. Если ещё раз — можешь требовать премию.
— Мне хватит, если ты прикроешь, когда моя очередь подохнуть придёт.
Он ничего не ответил. Только положил руку мне на плечо. Без слов, без театра. И этого оказалось достаточно.
Мы встали. И пошли дальше.

«ОТБИЛИ СВОИХ»

    Когда нас вызвали в штаб, я сразу понял — ничего хорошего не будет. Обычный кабинет, знакомый до скрипа половиц, теперь выглядел как траурный уголок. На столе — ни папок, ни карт, только одна фотография. На ней трое. Наши. Молодые, бородатые, в грязных бушлатах и с глазами, из которых жизнь вышла, как воздух из пробитой покрышки. Один из них — капитан «Саныч» с Кавказа, был у меня на стрельбах в Грозном. Я его узнал сразу. Взгляд у него был такой, что в дерево воткнётся и останется — прямой, без надежды, но и без покорности.
— Захвачены под Гехи-Чу, — сказал старший. — Неделю назад. Сейчас в лагере в районе Дарго. Наблюдение ведётся. Есть шанс вытащить, но времени в обрез.
Кожемякин кивнул, не сказав ни слова. А я всё смотрел на эту фотографию и чувствовал, как внутри поднимается не злость даже, а стальной хруст. Чужих вытаскивают по приказу. А своих — потому что так надо. Потому что иначе нельзя. Потому что совесть, если её не задушить в зародыше, будет грызть изнутри, пока не сгниёшь.
Выходили ночью. Нас было девять. Все проверенные, без героизма, но с зубами. Каждый понимал, что впереди. Я шёл слева от Кожемякина. У него в глазах снова появился тот стальной блеск, что всегда возникал перед серьёзным делом. Мы уже давно были не «милицией» и не «командой» — мы были инструментом. Острым, изношенным, ржавым от крови, но до сих пор рабочим. Очень даже.
Шли трое суток — через леса, просёлки, обгорелые деревни и поля, на которых, казалось, уже никто никогда не будет сеять. Один раз чуть не спалились — местный пастух вылез на тропу раньше времени. Скрутили его, заткнули тряпкой, связали. Не убили. Просто оставили. Может, он и не дожил до утра. Но тогда нам было не до сантиментов. Жалость — в другом отделе.
Лагерь находился на склоне, между двумя валунами. Платформа из досок, пара землянок, по периметру — растяжки, маскировка под хоздвор. Боевиков — человек пятнадцать. У нас — девять. Соотношение, прямо скажем, не по учебнику. Но у них не было главного — мотивации вытащить своих любой ценой.
Разведка показала, что пленные в подвале под сараем. Охрана — двое. Остальные спят, дежурят, курят, уверены, что бессмертны. Мы разделились на три группы. Я пошёл с Вахрамяном и «Шаманом» — через русло, в обход. Наша задача — убрать охрану и открыть люк. Кожемякин вёл основной удар — фронт по палаткам и землянкам. Без права на второй заход.
Сигнал дали в 03:43. Тишина стояла такая, что слышно было, как глина хрустит под подошвами. Мы подошли к сараю. Я заглянул через щель — двое внутри, играют в карты. Один ржёт, второй ковыряет в зубах ножом, будто жизнь у него под ногтем застряла. Я показал «Шаману» два пальца — он понял.
Выскочили одновременно. Первая очередь — в грудь, вторая — в горло. Без лишнего шума. Только когда один начал хрипеть, я сам прижал его голову к доскам, дал контрольный — чтобы не мешал остальным. Потом открыл люк.
Внизу — трое. Связаны, избиты, без шапок. Глаза — как у зверей, которых били до потери запаха. Один из них — тот самый капитан — посмотрел, еле выдохнул:
— Наши?..
— Свои. «Саныч», сейчас будет громко. Готовьтесь.
И громко стало. Так громко, что теперь каждый раз, когда кто-то хлопает дверью, у меня плечо дёргается. Стрельба, крики, автоматный треск, команды на двух языках, глухие взрывы, звон гильз — всё в одной плотной волне. Мы вытаскивали их через лаз. Один шёл сам. Двоих пришлось тащить. Я держал автомат одной рукой, вторым — тянул за пояс.
Когда нас почти прижали к склону, из леса вылетел Кожемякин. На ходу стрелял, как в боевике. Лицо — чёрное от гари, как у шахтёра после смены.
— Дым! Давай! Выводи их! — орал он.
— Все трое с нами! — крикнул я в ответ.
Он пошёл вперёд, как танк, расчищая путь. Один из боевиков прыгнул на него с ножом — я успел первым. Очередь — и тот рухнул у его ног, как срубленное дерево. Вышли. Всех вытащили. Только Ларина потеряли. Он шёл в хвосте. Снайпер. Пуля в сердце. Всё.
Когда добрались до точки эвакуации, я впервые в жизни видел, как взрослые мужики плачут — не от боли, не от страха, а просто потому, что живы. Эти трое сидели на земле, обнявшись, дрожали, зуб на зуб не попадал. У одного не было ботинка. У другого — половины зубов. У третьего — не лицо, а каша. Били его жестко.
Капитан, тот самый «Саныч», подошёл ко мне, обнял, как брата.
— Ты мне жизнь дал, брат. Я тебя никогда не забуду.
— Да ты не умирай, и так запомнишь. Нам же не поверят, если ты сдохнешь.
Он улыбнулся. Настоящей, слабой, человеческой улыбкой. Не как герой. Как тот, кто выжил.
Позже, на базе, те, кто нас встречал, рассказывали про нас, как про призраков. Мол, пришли из ниоткуда, как ветер, как дым. Не было сигнала, не было предупреждения — просто в какой-то момент всё изменилось. И стало тихо.
Я не герой. Просто оказался там, где должен был быть. С Кожемякиным. Рядом. Там, где своих не бросают. Никогда.

«ИМЯ НА БУМАГЕ»

     Когда Кожемякин зашёл в палатку и швырнул на стол обгоревший планшет, я уже понял: снова в ад, билеты заказаны.
— Смотри, — хрипло сказал он. — Вот этого все и боялись.
Я развернул тряпку, достал лист, исписанный мелким почерком. Сначала подумал — молитвы. Потом присмотрелся. Нет, не мистика. Список. Наши фамилии. Рядом — служба, адреса, фото, родня, позывные, маршруты. Кто-то даже отметил: «жена — медсестра, ребёнок — садик №38». Всё как на ладони.
А в самом конце — пометка, красная, размашистая, будто кистью:
«Тень. Взять в разработку. Работа по списку до осени».
«Тень» — не кличка, не позывной. Имя на страх. Командир, которого никто не видел, но все знали. Кто-то говорил, что бывший майор ГРУ. Другие — что фанатик с дырой в голове и личным адом за пазухой. Но факт один: если попал в его список — можешь не завещать. Некому будет читать.
— Он в горах, — сказал Кожемякин. — Шляется между Улу-Юртом и Итум-Кали. У него с собой все эти досье. Надо достать. Лично. А потом — домой. Хоронить Ковырзина. Полгода лежит в морге, как забытый чемодан. Так не должно быть.
Я кивнул. Без разговоров. Война — не демократия.
Нас вышло пятеро: я, Кожемякин, «Шаман», старлей Рубцов и Лесина — девчонка из ФСБ. Короткая стрижка, взгляд бетонный, движется тихо, как кошка, говорит на чеченском, как местная. Никто не спрашивал, как попала к нам. Просто подошла. Без шуток, без «ну хоть кто-то красивый», — дело знала, и этого хватало.
Шли четверо суток. Без техники, без связи, на своих ногах, с рюкзаками и запахом табака, пота и злобы. Обычный отряд смерти, только без черепов на шевронах. Каждый шаг — как по минному полю, каждый взгляд — как последняя исповедь.
На четвёртую ночь наткнулись на труп.
Старик. Обезглавленный. Тело в порезах, во рту — кляп, на груди выжжено ножом:
«Тень всё знает».
Мы уже не матерились. И не шутили. Только двигались. Пахли как псы. Молча, точно, будто в мозг встроен компас и таймер на самоуничтожение.
Засада случилась утром. Подходили к перевалу, когда «Шаман» поднял кулак — сигнал. Сто метров впереди — два силуэта. Оба с автоматами. Сначала — вроде бы дозорные. Но двигались не как селяне. Внимательные. Слишком ровно дышали.
— Это он, — тихо сказала Лесина. — Вон тот. В берете. Видишь шрам?
Я увидел. Высокий, худощавый. Рация в левой руке. Держит, как пульт от телевизора. На лице ничего. Ноль. Пустота. Автомат под мышкой. Охрана по бокам. Не пешка — ферзь.
— Берём, — сказал Кожемякин. — Без шумовых. Без бардака.
— В лоб?
— Не впервой.
Разделились: я с «Шаманом» — через осыпь. Рубцов с Лесиной — в обход. Кожемякин — в лоб. Координация — через три минуты. Таймер в голове включён.
Но они ждали нас.
Первая пуля прошила Лесину. В грудь. Навылет. Кровь брызнула на лицо «Шаману», тот взревел, дал очередь в сторону вспышки. Всё пошло к чертям. Камни, пыль, грохот. Кожемякин лег за валуном. Я бросился к Лесиной. Она ещё дышала. Смотрела прямо в глаза.
— Не дай ему уйти, — хрипнула она.
— Обещаю.
И всё. Замерла. Глаза остались открыты. Я закрыл их рукой, встал. Без крика. Просто поднялся — как будто под дождём.
Пули свистели, как комары в аду. Меня цепануло по каске, ударило в ухо, звон стоял как после удара по железной двери. Но я видел его — «Тень». Он уходил вверх, в сторону хребта. Один охранник валялся, второго ранило. Я пошёл за ним.
Бежал, спотыкаясь. Он оглянулся. Спокойный, как будто мы просто не поделили очередь в столовой.
— Не надо за мной идти! Мы же с тобой одинаковые! — крикнул он.
Я выстрелил. Попал. Он бросил гранату. Я упал, грудь обожгло, в ушах — вакуум. А потом — пустота.
Очнулся среди валунов. Вся левая сторона звенела. Возле меня — мёртвый охранник. Я поднялся. Увидел — «Тень». Он лежал, рядом — портфель. Я подошёл. Контрольный в корпус. Не зря. Он дёрнулся, тянулся к пистолету. Последняя пуля вошла в лоб, и всё стало по-настоящему тихо.

Открыл портфель. Там всё. Списки. Фото. Адреса. Позывные. Карты. Даже отпечатки. Полная бухгалтерия смерти.
Вернулся. Нашёл Кожемякина. Он сидел, держась за живот, на тряпке — кровь.
— Нашёл его?
— Нашёл.
— Убил гадину?
— Убил.
— Мы с тобой в списке?
— Теперь да.
Через неделю — штаб. Документы на стол. Врагов — пятеро ликвидировано. В живых — я, Кожемякин, «Шаман» и Рубцов.
В бумагах написали:
«Операция успешна».
Никто не спросил, чем она нам обошлась. Не положено. Важно: список у нас. Значит, кто-то в Москве теперь может спать спокойно, не зная, как близко была верёвка к его шее.
Теперь меня редко называют по фамилии. Не «сержант». Просто — Дым. Как будто этим словом можно объяснить всё, через что я прошёл.
А я просто курю. Молча. И жду.
Потому что он был не один. И война ещё не закончилась.

«СНЕГ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО»
     Мы шли уже третьи сутки. Мороз грыз берцы, пальцы норовили отвалиться, а дыхание мгновенно превращалось в лёд, будто само не верило, что ещё живо. Зима в этих горах — не сезон, не климат, а кара небесная, персональная, с подписью и печатью. А впереди маячило село Гутарой — будто застрявшая между зубов заноза.
На картах его не было. На спутнике — мутное пятно. А по агентурным данным — склад. И не с капустой. Миномёты, ПЗРК, рации, фосген — коктейль, способный перекрасить небо. Операция требовалась срочная. Пока этот арсенал не разлетелся облаком по региону и не стал частью прогноза погоды.
Нас было восемь. Кожемякин — с перевязанной рукой, упрямый, как вбитый гвоздь. Я, Рубцов, «Шаман» и ещё четверо, из тех, кто давно уже говорит глазами. После зачистки полевого командира по кличке «Тень», мы собирались домой. Но «командование попросило остаться». То есть приказало. Стыдливо, но твёрдо.
К Гутарой подошли ночью. Ветер бил по щекам, как кредиторы по дверям. Небо — чёрное, глухое. Луна — как пятно на шкуре мертвеца. Внизу — три дома, искорёженный сарай и кривой силуэт мечети. Всё казалось неживым. Но мы знали: там — не мертвецы.
— Разделяемся, — тихо сказал Кожемякин. — Заходим с трёх направлений. Сигнал — вспышка.
Я пошёл с «Шаманом» через хребет. Снег доходил до пояса. Мороз был такой, что даже моча не долетала до земли — превращалась в ледяную капельницу на ходу. Подошли к сараю. Заперто. Снаружи — тишина. Внутри — чёрт его знает.
— Чую… мясом тянет, — прошептал «Шаман».
И тут дверь распахнулась.
Первая пуля — в грудь. Вторая — в лицо. А потом — взрыв. Волна, как пощёчина от БТРа. Меня отбросило к стене. «Шаман» исчез. Просто перестал быть. Вместо него — облако, красное, жирное. И кусок меха от воротника. Всё. Его не стало. Разорвало на атомы.
Я поднялся. Начал палить. Не прицеливаясь. Не думая. Орал, как зверь. Влетел в сарай. И пожалел, что умею видеть.
На цепях — тела. Наши. Из того самого отряда, пропавшего осенью. Глаза выколоты. Пальцы срезаны. Кровь уже вмерзла в пол. Снег под ногами — не снег, а подтаявшая каша из боли и мерзости.
За бочками — движение. Один. Псевдоимам. Молодой. С гранатой на поясе. Повернулся.
— Мы ждали вас, гяуры, — и дёрнул чеку.
Взрыв. Тишина. Тьма.
Очнулся от струи воды в лицо. Надо мной — Кожемякин, как всегда хмурый и пахнущий гарью.
— Живой?
— Не знаю. Наверное живой.
Мы пошли в мечеть. Там они и были. Шестеро. С ПЗРК. Что-то настраивали, совещались, как будто запускали маршрутку. Мы не дали им закончить. Закидали помещение гранатами, как блинами на Масленицу. Я стрелял, пока автомат не стал греть ладонь, как утюг. Один полез к пусковому устройству — я сбил его прикладом. Его череп разлетелся, как арбуз под трактором.
Кожемякин стоял у входа, прикрывая, и курил, будто всё это обычная смена на проходной. Его ранило. В бок. Он держался за живот, но стоял. Привычка.
— Минус склад, — выдохнул.
— Минус подонки, — сказал я. — Минус Шаман…
Он кивнул. Плюнул в снег. Тот зашипел, как кипяток на сковородке.
Когда стихло, мы собрали тела. Шестнадцать. Девять — враги. Остальные — свои. Те, что считались пропавшими.
Я выносил одного на себе. Без лица. Только жетон. На нём: Кононов А.Н. Я его знал. Он однажды угостил меня сигаретой на КПП. И вот — я его последний, кто знает.
В штабе спросили:
— Потери?
— Один. Шаман.
— Объект?
Я положил на стол ПЗРК, всё ещё тёплое, в запёкшейся крови.
— Объект уничтожен. Место стереть с карт. Там больше ничего нет. Ни деревни. Ни врагов. Ни нас.
А ночью мне снова снился снег.
Только не белый.
Красный.
И мои шаги по нему.
Без следов.

«СМЕРТИ НЕТ»

   Мы шли в Кади-Хур ночью.
Село, которого не было ни на одной карте. Только на слуху — у мертвецов, да у разведки. Говорили, где-то там, среди ледяных складок гор, обосновался штаб тех, кого звали «шакалами». Отморозки. Они вырезали группу сапёров под Гудермесом, оставив тела собакам. Не закопали — разбросали. Нарочно. Мы знали, куда идём. Знали, что нас там будут ждать. Но страха уже не было. Мы давно ходили по грани. Где-то между зверем и человеком, между "жить" и "просто быть".
Нас было семеро. Кожемякин — всё ещё с перевязанной рукой, которая уже скорее мешала, чем болела. Рубцов — с привычной ухмылкой, будто шёл не на зачистку, а на свидание. Двое новеньких — с глазами, в которых давно поселился ужас и свил гнездо. Звали их «Курт» и «Салават». Молчаливые, как гранит. И я. Дым. Не фамилия — прозвище. Ставшее почти кличкой. Даже на трибунах его теперь произносили без пафоса. Просто — Дым.
План был простой, как сапёрная лопата: зайти, зачистить, найти документы, если повезёт — тела. Если очень повезёт — уйти. А если не повезёт — ну что ж, умирать мы давно были морально оформлены.
Я с «Куртом» и «Салаватом» шёл через тыл. Остальные заходили с лобовой. По склону. В лоб — как учили, через боль — как привыкли.
Снег был мокрый, вязкий, как тряпка, и лип к сапогам, будто хотел остановить. Всё вокруг — будто мёртвое. Даже небо. Ни звука, ни ветра. Словно само время умерло здесь лет двадцать назад.
Дом, по данным, где держали тела, стоял отдельно. Сарай. Холодный и тёмный, как подвал скотобойни. Дверь приоткрыта. Внутри пахло сырой плотью и ржавчиной.
«Курт» пошёл первым. Я за ним. Сделал шаг — и всё взорвалось.
Взрыв. Направленный. С потолка. Меня отбросило. Уши заложило, в глазах плясали круги, как у циркача на канате. «Курту» оторвало голову. Не просто убило — стёрло с лица земли. От головы не осталось ничего. Только тело упало — резко, как мешок с мясом.
«Салават» закричал. Его пронзило доской — прямо в живот. Торчала, как крест на могиле.
Я пытался встать. Всё тело — будто под плитой. Рядом цепи. На цепях — наши. Опять. Прибитые, изувеченные, с табличкой на шее: «Собаки не достойны земли». Я уже видел такую. В Гутарое. Повторение. Не жизнь — рецидив.
Полз. Медленно. Автомат — как продолжение рук. Выстрел. Ещё один. Тени. Движения. Всё, что шевелилось — враг. Думаешь? Нет. Просто убивал. Без мыслей.
Снаружи начался бой. Пули визжали, крыши сыпались черепицей, стекло лопалось с криками, будто и оно хотело умереть.
Кожемякин стоял в дыму, как истукан. С пулемётом, чернее ночи. Без краски. Только металл и гарь. Рубцов лежал в стороне. Я подбежал. Он ещё был жив. Хрипел.
— Дым... не ссы, — выдохнул. Улыбнулся. — У меня сны похуже были...
— Молчи, Серёга.
Я прижал к его груди тряпку. Всё было мокрое. Как будто грудь уже и не грудь, а бумага после дождя.
— Ты вытащил меня. Уже. Теперь отдыхай...
И замолк. Без вздоха. Просто выключился. Как лампочка.
Я закрыл ему глаза. Засунул жетон в карман. Поднялся. Пошёл обратно в бой.
Пуля нашла меня метко — в бедро. Острая, холодная, как жалящая пчела с ядом вечного сна. Я упал в снег. Видел, как один из них идёт ко мне. Спокойный. С ножом. В глазах — ничего. Ни злости. Ни радости. Как монах. Уже заносил руку, когда его сбила тень.
Кожемякин. Как всегда. Грязный, дымный, но живой.
— Дымов! Живой?
— Пока да.
Нас эвакуировали под утро. Из семерых — трое. Остальные остались там. В снегу. В тепле, которого хватило бы разве что на смерть.
В госпитале меня зашили. Кость — треснула. Мышцы — порвались. Ходить могу, но с палкой. Орден дали. Очередной. У меня их уже три. Кожемякин не отстаёт — тоже копит, как марки.
Когда меня выписали, первым делом пошёл к нему. Он сидел в штабе. Курил. На столе — бумага: «Груз-200. Ковырзин Андрей Борисович. Подлежит отправке на родину».
Я сказал:
— Не надо.
— Что?
— В цинке не отправляй. Я сам. Поеду. Провожу. До конца.
Кожемякин молча смотрел. Долго. Потом кивнул:
— Поехали, брат. Я с тобой. Все. Война для нас закончилась.
Мы несли тело Ковырзина вдвоём. На перроне. Под флагом. Под залпы. С оркестром.
Я — в форме. С палкой. С лицом, на котором уже не осталось жизни. Майор какой-то подошёл:
— Спасибо вам.
Я ничего не ответил.
Похоронили Андрюху в Питере. На Большеохтинском. Под соснами. Красиво. Почти мирно.
Я стоял у могилы. В руке — его орден. Сжимал его так, будто хотел выжать из него звук. Но он молчал. Как всё теперь.
Мне часто снится тот бой. Сарай. Взрыв. Кровь. Но чаще всего — Ковырзин. Идёт впереди. В бушлате. Курит. Усмехается.
И говорит, не оборачиваясь:
— Дымов. Тут не больно. Правда.
Смерти нет. Есть память. И снег.
Красный снег.

«ПЕНСИОНЕР»

   Службу я закончил весной. Отслужив положенные двадцать лет, вышел на пенсию. Формально — на заслуженный отдых, но это слово к нам никогда не клеилось. Милиция к тому моменту уже шесть лет как стала полицией, но суть осталась прежней: те же стены, те же рожи, те же приказы, только таблички поменяли.
Командировок больше не было, запах крови ушёл с ботинок, и вот тогда я впервые ощутил, как будто старые берцы вдруг стали малы. Жать начали. Душно стало. Я выгорел. Не от пуль, не от мин, не от воплей в рации. От тупого, вязкого бессмысленного зла, которое лезло из каждого угла. От мёртвых, вонючих тел. От гнилых петлей и соседских звонков. От чужих трагедий, в которых мы были не спасателями, а мебелью. Кожемякин долго не пускал, уговаривал остаться, бубнил, что без меня, мол, он как без ноги. Но я был тверд. Сказал — ухожу. И ушёл.
Устроился начальником охраны на один завод под Питером. Работа — как в рекламе: кабинет, пластиковое удостоверение, кофе, планёрки и никакой стрельбы. Следим за безопасностью, чтобы всё блестело. И вроде всё ровно. Живу. Сплю плохо, пью редко. Жениться так и не успел. Да и кому я, с моими тараканами, нужен? Живу один. С котом. Умный, зараза. Иногда мне кажется, он обо мне знает больше, чем я сам.
В один из летних дней у нас случился визит губернатора. Всё как положено: телевидение, крахмальные костюмы, охрана с наушниками, ощущение, что нам с неба сейчас десант с БТРов скинут — так они суетились. Пахло гримом, адреналином и тоской. Я стоял на проходной, проверял маршруты и косился на ФСОшников. Модные, гладкие, бодрые. Ни одного с лицом, как у человека, который когда-то вытаскивал товарища без ноги по минному полю.
Один особенно активный — в чёрных очках и с рожей, в которую так и просилась ладонь — подошёл ко мне с выражением вселенской важности.
— Ты чего встал, как памятник? Освободи помещение. Мы оцепление ставим. А ты в телефоне тычешься, как бабка на автовокзале.
— Я здесь не стою. Я здесь работаю, — ответил я спокойно. — И очки сними, когда со мной разговариваешь. По-человечески.
Он хмыкнул, словно я ему в тапки нагадил.
— Слышь, охрана. Сейчас ты у меня землю зубами жрать будешь.
Я посмотрел на него. Не в лицо. Сквозь. Туда, где у некоторых душа, а у таких, как он, только инструкция.
— В каком же месте вас таких дебилов выращивают? И чем вас кормят, что вы такими вымахиваете?
Дальше началась клоунада. Борзый ФСОшник вызвал подмогу по гарнитуре — один, видимо, не справлялся с охраной заводской закалки. Прибежал второй, и они попытались меня заломать. Безоружно. Голыми руками. Против меня. Человека, который подтвердил мастера спорта по боксу в перерывах между рейдами. Их наивность была почти трогательной.
Один врезал мне в грудь — в солнечное сплетение. Было неприятно, но терпимо. Я, не торопясь, отработал по ноге первому, поднырнул под руку второго, и поочерёдно, аккуратно, как на тренировке, сложил обоих у проходной. С чувством, с толком, с расстановкой.
— А ну замри, герой, — раздалось сзади. — Ты понимаешь, что сейчас сделал? Ты напал на сотрудников ФСО.
— Напал? — Я повернулся медленно, с ленцой. — Может, это они на меня напали? Я здесь вообще-то начальник службы безопасности. А фамилия у тебя есть, человек с пистолетом?
— Есть. А у тебя?
— Конечно. Как же человеку без фамилии. — Я повернулся. — Дымов. Егор Дымов.
Он замолчал. Смотрел, как будто увидел привидение, причём не просто мертвое, а знакомое.
— Дымов? Подожди… Это ты?.. Тот самый Дым?..
— А ты, случаем, не из тех, кого из подвала под Дарго вытаскивали?
Он отшатнулся. Глаза — стекло. Потом — хлопнул по гарнитуре:
— «Русь», приём! Срочно на точку входа! Повторяю — срочно!
— Ты чего? — спросил я.
— Ща поймёшь.
Через пару минут подошли двое. Один — шкаф в броне. Второй — бородач с шрамом на шее. Увидели меня — и встали, будто в бетон вросли. Бородач шагнул вперёд. Снял перчатку. Пожал мне руку. Потом — обнял. Сильно. По-мужски. Без слов.
— Дым… Ты жив…
— Живой, брат. Как видишь.
— Мы думали, ты погиб. Нас тогда вывезли, а про тебя сказали — не вернулся.
— Ну, скажем так, кое-что из меня действительно там осталось.
Он снова обнял. Молча. Остальные подошли по очереди. Каждый — с коротким взглядом, в котором было больше, чем в любой благодарственной речи. А те двое, с которыми я сцепился, поднялись, вытянулись и как один вытянулись по стойке "смирно".
— Простите, мы не знали…
— Забей, — сказал я. — Главное, что теперь знаете.
Губернаторский визит потом шёл, как в тумане. Кто-то что-то говорил в микрофон, кто-то что-то резал, кто-то куда-то жал руки. А я стоял на проходной, пил чай из стеклянного стакана, смотрел на небо, и впервые за долгое время было спокойно.
Не потому, что меня узнали. А потому что кто-то выжил. Потому что память — она не в орденах. Она в таких вот встречах, где один взгляд — сильнее всей государственной символики.
Война, брат, не кончается. Она просто переезжает в города. Прячется в глазах. И живёт в нас. До самой смерти. Которой, если честно, давно уже нет.

«ВХОДИ ДЫМОВ»

   Прошло ещё пять лет. А может, и больше — я не считал. Время после войны не делится на сезоны и даты. Оно становится чем-то вроде тёплой воды в ванне: вроде лежишь, вроде дышишь, а вроде и тонешь — и даже не кричишь, потому что уже смысла нет.
Я всё ещё работал на заводе. Начальник службы безопасности, проходная, камеры, графики, дежурства. Ловил мелких воришек, гонял пьяных слесарей, пил чай с электриками и слушал, как у токаря третьего разряда снова "жена уехала к тёще, и у него свобода, как у Жанны д’Арк до костра". Вроде всё шло своим чередом. Стабильно. Умеренно. Но в телефоне у меня был один адрес, не похожий на остальные. Без подписи, без смайликов, просто улица, дом, этаж.
Я ездил туда каждый месяц. Без звонков, без поводов. Потому что так надо.
Это была квартира Иры — вдовы Ковырзина. Раньше я называл её Ирина Алексеевна, с паузой, с почтением. Теперь — просто Ира. Между нами было только одно — Андрей. Он был её мужем, мне — братом. И он нас навсегда связал.
Когда я поднимался, она уже открывала дверь. Как будто знала. Не спрашивала. Просто кивала:
— Заходи, Егор. Как ты?
— Потихоньку.
— А я вот борщ варю. Сейчас накормлю.
Она стала суше — не старее, а как будто лишённой ненужного. Глаза помутнели, но в них всё ещё светилась жизнь, только не в полную силу, а в дежурном режиме. У неё было двое сыновей: Мишка, уже почти взрослый, и Пашка — тот вообще в институте, на юридическом, на бюджете, гордость и радость.
Мишка — типичный подросток с лицом отца. Курносый, упрямый, с таким фирменным смешком, за который Андрюху в роте называли «анекдот в сапогах». И я ловил себя на том, что сижу за кухонным столом, ем борщ и будто в другую жизнь попал. Где всё на месте, кроме одного.
Мы пили чай. Говорили о заводе, погоде, экзаменах. О войне — редко. И только точечно. Как ядом. В малых дозах. Чтобы не убивало, но лечило.
— Он тебе снится? — спросила как-то Ира.
— Бывает.
— И что говорит?
— Что я плохо бреюсь.
Она улыбнулась. Не механически — по-настоящему. И я отметил про себя, что это первый раз за месяц.
Иногда я приходил не в гости, а в караул. Вечером она открывала дверь и устало говорила:
— Мишка опять сбежал. С кем-то шарится. Я не справляюсь.
Я вздыхал. Шёл искать. Искал его по двору, по гаражам, по темным закоулкам чужого баловства и глупостей. Как-то нашёл за гаражами. Стоит, курит с пацаном в капюшоне, сигарета дешевая, сам — важный.
— Иди сюда.
— А тебе чего?
— Я тебе не "чего", а "дядя Егор".
Он фыркнул, но подошёл.
— Ты чего матери нервы дерёшь?
— А ты кто такой вообще? Ты мне не отец.
Я подошёл ближе, так, чтобы мой запах стал ощутим.
— Я тот, кто с твоим отцом в горах снег жевал. Кто хоронил его руками, когда от лопаты осталась только память. Он мне был братом. Этого достаточно?
Он молчал. Глаза опустил. А я положил руку ему на плечо.
— Хочешь быть кем угодно — будь. Но подонком не будь. Он бы тебя за это не простил.
Я ушёл, а он остался стоять. Но сигарету выбросил. Я видел.
Осенью мы с Ирой поехали на кладбище. Без сыновей. Просто вдвоём. Она принесла гвоздики. Я — бутылку коньяка. Налил на землю. Как положено. Выпили молча. Хотя Андрюха коньяк, по правде говоря, не любил. Но мне казалось, он бы понял.
— Спасибо, что ты у нас есть, — сказала она. — Если бы ты не приходил… я бы, наверное, не выдержала.
Я кивнул.
— А ты у нас есть. Не забывай.
Она положила руку мне на плечо.
— Ты ему был как брат.
— И остаюсь. Пока жив. Пока помню.
Иногда мне кажется, что он стоит за ней. Не в мистике, а в лицах. В интонациях. В молчании. Когда она улыбается — будто он смотрит из неё. И мне становится легче.

Живых, по правде, осталось мало. Но пока мы помним — они не мертвы. Они просто в соседней комнате. Тихо ходят, делают свои дела. А мы тут — варим борщ, ищем подростков за гаражами, смеёмся сквозь боль и не сдаёмся. Потому что ради этого, может, мы и живём. Чтобы помнить. Чтобы быть рядом. Даже когда уже поздно.

«ЭПИЛОГ»

    Как-то раз, среди ночи, раздался звонок. Номер незнакомый, но голос на том конце — до боли знакомый:
— Дым. Есть тема. Ты с нами?
— Саныч? — пробормотал я, моргая в темноте. — Ты сначала скажи, что ты там замутил, а я уже решу — с вами я или, как обычно, мысленно.
Он усмехнулся. Прямо сквозь трубку.
— Специальная военная операция начинается. Украина. Нас, как ФСО, официально не могут никуда сунуть, но мы подписали контракт. Добровольно. Своими руками. Идём гонять нациков. Всё как в молодости — только техника другая, да и война другая. Вопрос: ты как?
— Ты сейчас серьёзно?.. По телеку же пока тишина. Там сплошные ток-шоу и картофельные битвы.
— Да не скажут тебе по ящику, Дым. Там — для зрителей. А тут — для таких, как ты. Для тех, кто знает, что такое запах крови и пороха. Для тех, кто умеет идти, даже когда страшно. Так ты с нами?
Я не думал. Я уже давно не думал, когда речь шла о своих. Просто сказал:
— Конечно, с вами. Погнали.
Только это уже была не та война. Совсем не та. С мобильниками в карманах, с дронами, что висели над нами, как ангелы смерти. С тепловизорами, квадриками, цифровыми картами, планшетами и штуками, названия которых я только учился произносить.
Это была война будущего, в которую мы вошли с опытом прошлого. И где наше прошлое вдруг стало оружием.
С нами воевали чеченцы. Те самые. Те, с кем раньше мы были по разные стороны баррикад. И когда они узнавали, что у меня за ту самую войну три ордена «Мужества», они вставали, жали мне руку и говорили:
— Брат, ты настоящий. Ты за нас дрался честно. А теперь мы за тебя. За Россию.
И это было не наигранно. Без пафоса. Просто по-мужски.
Я снова стал бойцом. Не охранником завода. Не Дымовым из СБ. А тем самым — Дымом. Седым, с перебитыми суставами, но всё ещё живым. Всё ещё способным держать оружие и идти вперёд.
Только это уже другая история. Совсем другая.
И она только начиналась.
СВО не закончена. А значит, Родину защищать нам ещё долго.