Моряк и кошка

  — Он дрейфует.
   Чтобы понять это, не нужен был бинокль. Но капитан Сарон всё же не отрывался от окуляра — так полагалось, так выглядело солиднее. Капитан ведь.
   Наконец он опустил бинокль.
— Точно. Ни огней, ни движения.
   И, словно для порядка, крикнул:
— Право на борт!
   Кричать не было нужды — его и так все услышали.
   Через полчаса мы подошли к судну на расстояние кабельтова. Оно выглядело мрачно — не по виду даже, а по ощущению. Бывают такие корабли: словно пустые оболочки, из которых ушла жизнь.
— Левого якоря нет, — заметил Джинер.
— Вижу. Обходим.
   Мы прошли вдоль борта. Название прочли с трудом:
— «Карин-18».
— Баржа, — сказал Бегмер. — Площадка под тяжёлые грузы. Только вот что она тут делает?
— Летучий Голландец, — пробормотал я.
— Плавающий, ты хотел сказать? — серьёзно уточнил он.
   Я посмотрел на него с некоторым удивлением. Оказалось — не все знают такие вещи.
   Тем временем капитан отправился в рубку - связаться с портом.
   Через несколько минут он вернулся довольный, словно кот, увидевший сметану.
— Шторм помните? Три недели назад? Её сорвало с якоря. Экипажа на борту не было. Понимаете, что это значит?
— Ну? — не понял Бегмер.
— Премия, — коротко ответил капитан.
   Дважды повторять ему не пришлось.
   Мы пришвартовались к барже ближе к вечеру. Поднимались на борт втроём — я, Бегмер и сам Сарон.
   Первое, что бросилось в глаза — запущенность, которая присуща любому кораблю или дому, оставшемуся без присмотра.
   Первым делом мы поднялись на мостик. Перед нами предстало удручающее зрелище: иллюминаторы распахнуты, внутри — вода, на пульте – грязь. Не светилась ни одна лампочка. Даже рация, имевшая отдельное питание, и та, выглядела так, словно её долго полоскали в грязи.
— Чтобы им подавиться тухлой медузой… — проворчал Сарон. — Ушли, не задраив люки и иллюминаторы, не закрыв шкафчики...
   Он осматривал помещения корабля, добавляя всё новые и новые пункты к списку несделанного экипажем баржи, словно готовился предъявить им претензии.
   Мы медленно обследовали помещения баржи, держась непременно вместе, словно опасались нападения каких-либо морских чудовищ или пиратов. Спустились в трюм – проверить, сколько воды набрала баржа за время скитаний. Оказалось, что около полуметра. При пустых балластных цистернах это гарантировало ещё минимум месяц на плаву.
   Из трюма отправились в машинное отделение. Если бы удалось запустить дизель, то ожил бы мостик и можно было откачать воду из трюма.
   В машинном отделении было лучше — почти сухо. Мы немного понажимали на кнопки, но оборудование осталось безучастным к нашим попыткам.
   Напоследок осмотрели — шесть тракторов, закреплённых на палубе так, словно их готовили к войне.
— По трактору на человека, — довольным голосом сказал Бегмер. Наверное, вообразил, что премию нам будут выдавать тракторами. Он бы взял.
   Кубрик экипажа и камбуз были в порядке. Каюта капитана оказалось единственным помещением, которое было заперто. Мы хотели взломать, но Сарон не разрешил:
– Не надо дразнить гусей.
   Мы вернулись на наш корабль. Капитан скрылся на мостике – начал переговоры с портом. Вышел к нам довольным. 
– Премия, о которой вы все мечтаете, зависит от того, что мы предпримем. Если просто сообщим координаты баржи – заработаем на пиво. Если останемся ждать прихода буксира, нас сводят в ресторан. Но если сами отбуксируем это баржу в порт…
   Он стал похож на кота, увидевшего миску со сметаной.
– Сами? – возмутился я. – Да у этой баржи не меньше пяти тысяч тонн! Мы с ней и двух узлов не дадим!
   Я представил, как натужно будет выть наш дизель, если мы потащим на буксире эту баржу. Без неё мы уже завтра вернёмся в порт, вместе будем ползти не меньше недели. Спалим всю нашу солярку. Придётся с баржи перекачивать. Если она там есть.
   Капитан смотрел на меня снисходительно, как на неумелого юнгу.
– У тебя никакой фантазии! Я поговорил уже с кое-кем … Завтра к нам выходит буксир «Агава». У него машина – полторы тысячи. Он и загарпунит эту баржу.
– Их придётся брать в долю? – скривился Бергман.
– Лучше взять их в долю, чем сообщать судовладельцам, что мы нашли их баржу, но ничего с ней сделать не можем.
   Он потёр большой палец об указательный, намекая, что если мы сделаем, как он планирует, то хрустящие купюры непременно попадут в наши руки.
– Короче. «Агат-4» будет здесь послезавтра. Ну а после того, как он возьмёт эту баржу на буксир – сообщим судовладельцам – чтобы всё было чин-по чину. Готовьте кошельки.
– Два дня будем здесь болтаться? – вздохнул Бергмер.
– Зачем? – удивился капитан. – Достаточно оставить одного человека – представителя нашего экипажа.
– Кого? – удивился я.
   Капитан посмотрел на нас так, словно увидел впервые. А затем указал пальцем на меня.
*
   Так я оказался на борту «Карин-18».
   Мне оставили воду, консервы и переносную рацию с дальностью в двадцать миль.
   С последними лучами солнца наш корабль ушёл. Я долго смотрел ему вслед, пока он не растворился в дымке.
   Тишина наступила сразу.
Не та, что бывает ночью, а особая — морская, глухая, когда кажется, будто мир стал шире, а ты в нём — меньше.
   Наступившая ночь заставила меня вернуться в кают-компанию. Не торопясь, при свете фонарика, поужинал рисовой кашей с мясом из банки и с удовольствием улёгся на диване.
   Проснулся я от странного ощущения, что на меня кто-то смотрит. Открыл глаза. Зажмурился на мгновение и снова открыл.
   На полу, в метре от меня, сидела красивая чёрная кошка с изумрудными глазами. Гладкая ухоженная шерсть, словно её только-что расчёсывали и ласкали. Она внимательно наблюдала за мной, в её взоре была смесь нетерпения (когда же обратишь на меня внимание?) и удивления (откуда ты взялся?).
– Киса…
   С моей стороны это не было ни утверждением и ни вопросом, а констатацией нового состояния.
   Откуда она? Баржу без экипажа уже месяц носит по волнам, за такое время кто угодно потеряет остатки спокойствия и лоска, а она выглядит спокойной и довольной жизнью. Чем она питалась всё это время? Где брала воду?
– Как ты… – Начал было я и осёкся. Я могу задавать ей сколько угодно вопросов, но разве она станет отвечать?
   Кошка спокойно наблюдала, как я собирался, умывался и готовил завтрак.  Содержимое банки с консервированным тунцом я поделил между ней и собой.
   Я впервые видел кошку, которая бы завтракала с таким достоинством. Она оценила количество рыбы, которую я положил в тарелочку, затем обнюхала её, и лишь потом приступила е еде.
   Ела чинно, не торопясь.
   Стоило мне выйти на палубу, как она бросилась за мной.
   Мы вместе прошлись до тракторов и назад. Потом спустились в машинное отделение. Я решил попробовать починить дизель.
   Я сорвал замок со встроенного шкафа у входа в машинное отделение. Там оказались инструменты, и, к моему удивлению, два исправных фонаря.
   Особого смысла в починке двигателя не было. Дизель у баржи не ходовой – для привода насосов, освещения и создания прочего комфорта. Но не заниматься этим – означало сидеть без дело, а это угнетало куда сильнее.
   Я попытался задействовать резервную аккумуляторную батарею. Перебросил кабели, и стал шаг за шагом проверять цепи.
   Кошка не отходила от меня. Обнюхивала гайки и смотрела на меня с таким любопытством, что я вскоре начал с ней разговаривать. Объяснял ей каждый сделанный мною шаг.
   Она слушала. Она следила за каждым моим движением, словно понимала смысл происходящего.
   К середине дня мне удалось восстановить электрическое освещение машинного отсека. Это неожиданно напугало кошку, и она бросилась прочь, на палубу. Я побежал за ней.
   Кошка привела меня в кают-компанию. Напомнила, что пора обедать.
   Среди оставленной мне провизии была банка тушёнки, и я щедро поделился с ней.
После обеда кошка свернулась в клубок на диване, а я остался на кресле около стола.
– Если бы ты знала человеческий язык, – тихо говорил я, – то могла бы рассказать многое о том, как провела месяц в одиночестве, без людей на этой барже. Я бы, наверное, за месяц одичал. Потому, что больше всего мы ценим то, чего нам не хватает. Я всего сутки был один, и то заметил. Завтра нас возьмут на буксир, и мы поплывём домой. Или это баржа и есть твой дом?
   Я стал рассказывать ей, что в истории мореплавания кошки занимают видное место. На деревянных кораблях они боролись с мышами и крысами. На современных – служат приятным напоминанием о доме и семье.
   Кошки ещё бывают талисманами кораблей, их ангелами-хранителями. Но об этом я не стал ей говорить. Был уверен, что об этом она знает.
   После отдыха я вернулся в машинное отделение, и моё усердие было вознаграждено: дизель издал странное «Ух-х-х» и со скрипом прокрутил вал. Скрип перерос в визг, словно кто-то водил гвоздём по стеклу, что-то внутри стукнуло, и двигатель, издав протяжное «Ох-х-х», остановился. Это была победа, пусть и не окончательная.
   На звуки, издаваемые дизелем, прибежала кошка.  Только теперь она наблюдала за мной издалека, оставаясь на трапе. Словно не доверяла этой шумной машине.
   К вечеру я победил эту машину. Она заработала, хоть и на минимальных оборотах. Но этого было достаточно, чтобы заработало освещение и электрическая плита на камбузе.
– Ты уже забыла о таком комфорте, – хвастался я перед кошкой. – Придёт буксир – я возьму тебя с собой. Конечно, поселиться у меня тебе не удастся – я ведь много времени провожу в море. Я передам тебя маме. Объясню ей всё, и она возьмёт тебя.
   Изумрудные глаза кошки смотрели на меня то с восторгом, то с возмущением. Они передавали то, что кошка не могла выразить словами: удовлетворение от того я решил взять ей с собой, и возмущение от моих слов о маме. Она не хотела к ней.
– Я не могу иначе, – пытался я объяснить. – Не могу же я брать тебя в море!
«Почему?» – говорили её глаза.
– У меня такая работа. И менять её я не хочу.
   Кошка повернулась, и легла ко мне спиной.
– Твоя профессия, – не унимался я, – ловить мышей. А мыши на суши. На современных кораблях их не бывает.
   Кошка удивлённо подняла голову и посмотрела на меня с укоризной. И я не мог понять – то ли её удивило предложение ловить мышей, то ли она сомневалась в отсутствии мышей на наших кораблях.
   Ночью она устроилась рядом со мной, и я спал очень тревожно – боялся помешать ей. 
   Настал день, когда должен был прийти буксир.
   А может, – думал я, – взять кошку на наш корабль? Поговорю с Сароном, с ребятами – глядишь, и уговорю. Во время плавания она будет с нами, в остальное время – у меня дома.
   Но это был день, когда должен был прийти буксир, поэтому в центре моего внимания теперь была рация, которую я повесил шею, чтобы не пропустить вызов.
Для буксира серии «Агат» от порта до меня чуть более суток хода. И если они вышли вчера утром, то сегодня утром, максимум к обеду, будут здесь. При приближении они будут вызывать меня, и я не должен пропустить этот вызов.
   Но слоняться без дела было невыносимо, и я занялся уборкой на мостике. Вымыл грязь, протёр панели пульта, вернул на полагавшиеся места попадавшие предметы.  В углу нашёл небольшую картину, на которой была изображена симпатичная женщина с зелёными – точно, как у корабельной кошки – глазами. Защитное стекло было в трещинах. Его надо было менять, и поэтому я не пытался отыскать место, где эта картина висела. Спрятал портрет женщины с кошачьими глазами в шкаф.
   И не забывал в начале каждого часа проверять настройку рации.
   Кошка моих беспокойств не разделяла. Всё время, что я потратил на уборку мостика, она спала в кают-компании.
   К обеду меня охватило беспокойство: а почему я не вижу других кораблей? Мы вовсе не в пустынном районе моря, рядом морские пути, и видимость, несмотря на неприветливую погоду, не такая уж малая – до серой дымки, за которой прячется горизонт, не менее пяти миль. Или я ошибаюсь?
   Обедали мы молча. Кошку это удивило, и она стала тереться о мои ноги.
 — Просишь себя погладить? Ты лучше расскажи, как ты выживала этот месяц? Где те запасы еды и воды, которыми ты пользовалась?
   В голову лезли неприятные мысли. А вдруг что-то случилось? А вдруг наши не добрались до дома, и всем стола не до меня? А вдруг что-то случилось с «Агатом»? А вдруг меня течением отнесло в сторону?
   И тут же отбрасывал эти мысли: не восемнадцатый век!
   Или каждому веку свои искушения?
   Уже смеркалось, когда до меня дошло: можно попытаться починить рацию баржи. Наверное, окажется достаточным протащить кабель от линии аварийного освещения, которая работает!
   Конечно, для начала я тщательно протёр её и убрал все следы грязи и воды. Но этого оказалось недостаточно. Из динамика вырывались хрипы, скрипящие звуки, за которыми иногда проскакивала человеческая речь. Мощная судовая рация отказывалась служить.
   Кошка вела себя странно. Она ходила за мной по пятам, иногда останавливалась и смотрела так, будто пыталась что-то сказать. То подходила ко мне, то отскакивала на несколько шагов и выразительно смотрела на меня изумрудными глазами. Я понял, что она хочет, чтобы я шёл за ней.
   Через несколько минут она привела меня на камбуз. Таинственное приглашение расшифровалось просто: хочет есть.
   Я полез в шкафчик за консервами, остававшимися от прежних запасов. Вытащил несколько банок тушёнки и неожиданно увидел за ними припрятанную бутылку виски.
Ужин был превосходным. Стакан виски меня успокоил. Ну, задержался «Агат» – в море всякое бывает, не стоит паниковать.
   Перед сном я вышел на палубу.
   Море было на удивление спокойным. Я бы сказал, невероятно спокойным.
Заснул я сразу.
   Проснулся от резкой боли.
   Кошка вцепилась когтями и зубами в мою ногу, словно пытаясь разорвать её.
— Ты что?! — закричал я.
   Она отпрыгнула, завыла — не по-кошачьи, дико, страшно — и бросилась к выходу.
Я вскочил.
   И только тогда понял: тишина изменилась. Она была другая. У тишины, как и любого иного звука есть много оттенков. И этот оттенок был завораживающе страшным.
   Вслед за кошкой я выскочил на палубу.
   Ни ветра. Ни волн. Ничего. Море замерло.
   Кошка уже была у рундука со спасжилетами.
   Я понял.
   Она терпеливо ждала, пока я надену жилет и проверю содержимое его карманов. Проблесковый маячок, фальшфейер – всё было на месте. Верхнюю часть я не стал закрывать, организовывая место для кошки. Она поняла, мгновенно взобралась ко мне на грудь. Я помог ей забраться мне за пазуху – так, чтобы она была под защитой спасжилета. Она распласталась вдоль моей груди, обхватив меня когтистыми лапами.  Когда я понял, что она устроилась, то глянул на море и увидел:
   Горизонт поднялся.
   На нас надвигалась стена – чёрная, беззвучная.
   Чудовищная сила подбросила корабль. Палуба поднялась на дыбы, и я почувствовал, что лечу в бездну. Затем последовали чудовищный удар, и тьма поглотила меня.
   Очнулся я от ощущения, что меня куда-то тащат. Я открыл глаза.
Было светло. Двое незнакомых парней укладывали меня на шлюпочную лавку.
– Живой! Я же говорил, что живой! – услышал чей-то крик. И в ту же секунду память вернулась ко мне. Я попытался подняться.
— Живой! — повторил тот же голос. И удовлетворённо, уже со спокойствием в голосе, добавил — Я же говорил!
   Новое открытие – я более не ощущаю впившихся в тело когтей.
— Где кошка?
— Какая кошка? – удивился матрос, поддерживавший меня.
   Я огляделся. Её не было.
   Товарищи тем временем помогали усесться и снять жёлтый спасжилет. Выключили проблесковый маячок. Неужели я сумел включить его? Или это он сам заработал от попадания в воду?
   Через считанные минуты шлюпка причалила к борту буксира.
   На борту «Агата» мне сказали, что это было цунами.
– Ты, парень, – говорил мне капитан «Агата», – считай, что второй раз родился. Чудом спасся.
   Чуда не было. Была кошка, которая чувствовала приближение цунами. И которая понимала, чем оно грозит, и что надо делать. И она спасла меня. А сама…
   Мою подавленность и молчание экипаж встретил с пониманием, хотя они ничего не знали о чёрной кошке с изумрудными глазами. В их глазах я был счастливчиком, пережившим цунами.
   Через сутки меня встречали в порту мои ребята – вместе с капитаном.
Когда объятия и поздравления закончились, я обратил внимание на стоявшую чуть поодаль от наших ребят высокую стройную женщина в тёмном, наглухо закрытом платье. Я поднял глаза и увидел изумрудные, до боли знакомые глаза.
Я подошёл и замер, не зная, что сказать. К двум парам зелёных глаз, принадлежавших кошке, которой я так и не придумал имя, и женщине, чей портрет нашёл на мостике, добавились глаза незнакомки, встречавший меня у причала. И тогда она начала первой.
– Ты меня не узнаёшь?
Я не мог ответить на этот вопрос ни утвердительно, ни отрицательно.