В вихре снов и вальса

Синклитикия стояла в белоснежном свадебном одеянии — и казалось, само платье было соткано не из ткани, а из утреннего света, из первых лучей солнца, коснувшихся снежных вершин. Обстановка вокруг дышала торжественностью, нежной и трепетной, словно весь мир затаил дыхание, боясь спугнуть этот миг. Сердце Синклитикии билось так сильно, что, казалось, его стук сливался с тихим перезвоном хрустальных подвесок на люстрах, с едва уловимым шелестом шёлковых лент, струящихся по полу.

Дворец вокруг был неописуемой красоты — будто его возвели не человеческими руками, а самой мечтой, воплощённой в камне и золоте. Синклитикия не помнила, когда была одета в столь чистый, белее снега наряд; он словно обволакивал её невесомой дымкой, делая почти прозрачной, почти неземной. Да, и за кого она выходит замуж? Она не знала — и эта неизвестность не пугала, а, напротив, наполняла душу предвкушением, будто впереди её ждал самый чудесный секрет, который вот-вот откроется.

Она стояла перед входом в торжественный коридор-аванзал — помещение, предваряющее парадный вход в главный зал дворца. На полу лентой тянулась дорожка: сначала прямо, потом, повернув на девяносто градусов, устремлялась к лестнице, поднимавшейся наверх. Там, догадывалась Синклитикия, и находился зал для венчания. Но кто же жених? Этот вопрос витал в воздухе, как едва уловимый аромат жасмина, смешанный с запахом воска и тёплого дерева.

Аванзал освещали люстры с многоярусной конструкцией: на центральный шток крепились несколько уровней с держателями для электрических свечей. Они изливали тёплый золотистый свет, который мягко ложился на всё вокруг, словно ласковое прикосновение. Свет попадал и на стоящую девушку, невидимо для неё касался смуглой, чуть тронутой солнцем кожи, золотил и без того прекрасное лицо, играл на диадеме. В центре диадемы искусной рукой мастера был выгравирован алмаз — и сейчас, в окружении других камней, он словно исполнял цветомузыку, выводя свадебный вальс от известного композитора Евгения.

Более ярко вспыхнули люстры, обволакивая помещение своим светом и золотистым сиянием — и этим дали Синклитикии понять: наступил торжественный момент, тот самый, которого она, быть может, ждала всю жизнь. Наконец;то дождалась.

На очень широкой и торжественной дорожке Синклитикия вдруг заметила фигуру — кого, она так и не поняла. Перед ней стояла женщина — царица? королева? Она была в бордовом королевском одеянии, ткань которого переливалась, будто в неё вплели отблески заката. Лица её Синклитикия не видела — оно скрывалось в лёгкой дымке, словно само пространство берегло эту тайну. Царица была настолько величественна и грациозна, что казалась выше даже ростом, чем Синклитикия. Она стояла лицом не к девушке, а к залу, расположенному выше, за широкой лестницей в венецианском стиле.

Плавно, словно не шагала, а плыла, не задевая дорожки, царица двинулась вперёд. Синклитикия, сама не понимая почему, пошла за ней. Шаги царицы были почти беззвучны, будто она скользила по воздуху, а не ступала по мраморным плитам. Она быстро достигла поворота — и Синклитикия пришла в себя только в огромном зале, где были одни невесты.

Они были прекрасны не только внешне — каждая словно светилась изнутри золотистым светом, будто внутри у каждой зажглось небольшое солнышко, тихое и тёплое. Их было больше тысячи, а может, и тысячи тысяч — зал казался бескрайним, у него не было видно пределов, стены растворялись в перламутровой дымке. «Так за кого я вышла замуж?» — этот вопрос всё ещё бился у Синклитикии в груди, но уже не тревожил, а звучал как часть мелодии, как тихий вопрос, на который ответ придёт сам собой.

И тут заиграл свадебный вальс. Звуки музыки будто подхватили Синклитикию, закружили, словно лёгкий ветер, и аккуратно понесли её в ряды танцующих невест. Она словно чувствовала ритм той самой мелодии, которую услышала впервые в своём первом полёте на самолёте с мамой, когда ей было всего пять лет. Тогда музыка казалась ей чем;то волшебным, почти живым, и теперь она всем своим существом двигалась, порхая и кружась, словно красивая бабочка. Она танцевала так, будто всю жизнь готовилась к этому торжественному моменту, к этой синергии с другими невестами, к этому танцу-молитве, где каждое движение было и признанием, и благодарностью, и ожиданием чуда.

Мелодия захватывала и кружила, сплетая всех невест в единый узор. Они стали словно одним организмом, выводя синхронные движения свадебного вальса, — и в этом единстве не было ни суеты, ни напряжения, только чистая, светлая радость. Синклитикия оглянулась на невест, улыбнулась им — и, отвернувшись, в своём свадебном одеянии вышла на улицу какого;то более южного, нежели тот, где она жила раньше, городка.

Улицы были покрыты пышными кронами неизвестных ей деревьев — их ветви сплетались над головой, образуя живой свод, сквозь который пробивались солнечные лучи. Кустарники с розами — крупными, благоухающими, словно впитавшими в себя все ароматы мира, — лилии, ромашки, более крупные, чем ей доводилось видеть раньше, придавали воздуху такой густой, пьянящий аромат, что от него кружилась голова. Синклитикия улыбнулась, увидев в этом облаке кустарников, цветов и лилий едва заметные дома — максимум трёхэтажные, довольно красивые и не совсем ей привычные: с изогнутыми крышами, резными ставнями, с маленькими балкончиками, увитыми плющом.

Она немножко приподняла своё изящное платье и побежала. Лёгкость наполнила её целиком, будто сама радость стала крыльями. Её, как и других пассажиров, ждал корабль под названием «Титаник». Она быстро бежала по улочке, прямой, ведущей её к кораблю, который, и она это точно знала, должен был утонуть. Но в этой мысли не было страха — лишь странное, светлое понимание, будто этот корабль был не просто судном, а вратами в новую жизнь. Словно произошёл прорыв вечности в её голове: она знала и не боялась, бежала, неся радость и ритм этого вальса, словно мелодия стала её дыханием. Вечность заструилась по ней, наполняя каждую клеточку восторгом и предвкушением.

Вдоль пролегавшей дороги, утопающей в золотистых отблесках заката, Синклитикия заметила здание — массивное, сложенное из тёмного камня, будто выросшее из самой земли. На фасаде, над тяжёлой дубовой дверью, висела вывеска «ОХОТНИК»: буквы, отлитые из меди, тускло поблескивали, словно хранили в себе отголоски давних историй. Магазин для охотников? Или что;то совсем иное? Мысль скользнула и растворилась — потому что вдруг из здания полилась мелодия.

Она струилась по нервам, по самой сердцевине души, будто кто;то коснулся невидимых струн внутри неё. И в этом звуке было что;то до боли знакомое — как воспоминание, которое долго пряталось в дальних уголках памяти, дожидаясь своего часа. Догадка пронзила её, острая и светлая одновременно, и Синклитикия мягко улыбнулась — так, будто наконец нашла потерянную деталь мозаики.

Она вытащила из;за ворота MP3-плеер на тонком шнурке, бережно, словно оберег, поднесла к груди, нажала кнопку — и та же мелодия отозвалась, сплетаясь с той, что лилась из здания. Сомнений не оставалось. Не раздумывая, она шагнула внутрь. Откуда здесь этот бар — с вывеской, с музыкой, с этим странным, почти волшебным совпадением? Но сейчас это отошло на второй план, стало неважным, как далёкий шум прибоя, который слышишь, но не слушаешь.

Войдя в большое, монументальное, крепкое здание, Синклитикия невольно привлекла взгляды всех, кто был внутри. Бармен замер с полотенцем в руке, пара посетителей обернулась, кто;то даже привстал. Но она словно не замечала этого: её захватил ритм, знакомый до слёз, до мурашек. Это был её любимый вальс — тот самый, под который когда;то кружились невесты в её родном краю, тот, что шептал о счастье, о надежде, о чём;то бесконечно светлом.

И она запорхала на свободной площадке, отдаваясь танцу целиком, без остатка. Юбка платья взметалась лёгкими волнами, диадема вспыхивала и гасла, вспыхивала вновь — камни на ней сверкали в такт музыке, будто жили своей собственной жизнью. Кружась всё быстрее и быстрее, она внутренним взором видела тот танец невест, в котором только что участвовала: чувствовала, как воздух становится тоньше, как время теряет свою тяжесть. На её лице сияла улыбка, а в глазах светились счастье и нежность — чистые, искренние, как у ребёнка, увидевшего чудо.

Для неё и для тех, кто её окружал, время словно остановилось. Мир сузился до круга света, до звука скрипки, до движения, которое рождалось где;то глубоко внутри и рвалось наружу. И вот приблизился последний такт вальса. Она вспорхнула, будто птица, и плавно приземлилась в полупоклоне, опустив ресницы — а потом медленно подняла сияющие счастьем глаза.

Перед ней застыла красивая девушка — она словно искала, где присесть, но так и не нашла места, потому что замерла, как и все остальные, вплоть до бармена. Синклитикия выпрямилась и стала взглядом искать кого-то в глубине зала.

— Артём? — вопросила она, глядя на отдельно сидевшего парня, похожего на русского богатыря из старинных сказаний: широкие плечи, спокойный взгляд, в чертах лица — что-то надёжное, вечное.

Не дождавшись ответа, она перевела взгляд на застывшую девушку, а потом, подняв глаза, провела взглядом прямой линией — через её глаза, справа налево, словно считывая невидимые знаки. Девушка закачалась и рухнула, будто из-под ног у неё ушла земля.

Синклитикия снова посмотрела на Артёма.

— Она пришла сюда убить тебя, — проговорила она тихо, но твёрдо, и в голосе её не было ни страха, ни злобы — только горькая ясность. — Посмотри: на её изящной руке браслет — он сияет и издаёт ту самую мелодию свадебного танца. Это браслет поиска императорской убитой семьи певчих. Он реагирует на так называемых певчих — на тех, в ком живёт голос, способный менять реальность. Она хотела тебя убить, потому что считала: за тобой стоит кто;то ещё, кто по-настоящему добывает эти камни, вроде драгоценных, что питают силу её народа. А её народ не хочет усиления других. Она искала того, кто, по её мнению, тянет нити. Но она не знает, что ты из народа русского и певчего — по нашему менталитету, по той самой способности слышать мир глубже, чем другие. Вот и ходила, искала. Берегись её. И не влюбись в неё — чтоб тебе этот шрам не остался на душе навсегда. Скоро твой друг бармен подтвердит тебе это.

Она сделала паузу, и в этой тишине стало слышно, как где;то далеко тикают часы, как потрескивает дерево, как дышит само пространство.

— И ещё хотела тебе сказать: есть настоящие дружба и любовь, — продолжила Синклитикия уже мягче, и голос её зазвучал почти как шёпот, полный тихой боли и такой же тихой надежды. — Просто ты, видимо, не встретил таких людей. Или поддался мнительности. Мне тоже так казалось в школьные и студенческие годы. Я считала себя уродиной, никому не нужной. А потом, в спокойной обстановке, поразмышляв, я увидела след уже отошедших после окончания людей — тех, кто подбадривал, заботился и даже защищал меня. Просто я не умела это видеть. Смотреть и видеть — не одно и то же, Артём.

Тут уж Артём не выдержал.

— Ты себя? Ты что, в зеркало не смотрелась? — в его голосе прозвучала искренняя обида за неё, за ту девочку, которой она когда-то себя считала.

Синклитикия грустно покачала головой.

— Смотреть и видеть — не одно и то же, Артём, — повторила она с лёгкой улыбкой, в которой было столько тепла, что казалось, будто в зале стало светлее. — Да, хоть после лет десяти после окончания школы мне моя бывшая классная руководительница сказала, что меня называли принцессой;недотрогой…

— Это же сколько тебе лет? — перебил её Артём, и в его вопросе не было насмешки — только удивление, попытка постичь эту женщину, в которой уживались и девочка, и мудрая провидица, и танцовщица, и воительница.

Она улыбнулась — широко, искренне, так, что морщинки у глаз стали похожи на солнечные лучи.

— Более, гораздо более тридцати, — ответила она. — Но по какой;то причине меня принимают за только что окончившую школу либо студентку. Один врач при анализе моей крови обнаружил на своём компьютере, что мои клетки обновляются быстрее, чем у обычных людей. Как жаль, что ты перестал замечать и верить, что есть хотя бы верные друзья. Но причина в том, что мы видим других через нашу внутреннюю душу, через призму своего зеркала. Ни в чём не собираюсь тебя убеждать — я слишком счастлива сейчас. Посмотри хотя бы на моё платье. В такие дни невеста блаженствует. И танцует в ритме вальса. Просто хотела с тобой поделиться, Артём Хайд.

Она снова чуть склонила голову, и свет упал на камни диадемы, рассыпавшись на сотни крошечных радуг.

— Да, забыла добавить: русский — для меня не национальность, а менталитет, — проговорила она почти шёпотом, будто доверяя ему самую сокровенную тайну. — Училась немного через видео от профессора по русской словесности Василия, в православной традиции, где слово — это не просто звук, а действие, способное менять мир. И я поняла: сила не в том, чтобы громко кричать, а в том, чтобы слышать тишину между словами. Слышать, как поёт душа. И отвечать ей танцем. 

И включив снова этот вальс, закружилась и выпорхнула из этого здания. Это так чудесно было найти дружелюбного и настоящего человека. Как она раньше не замечала, что те же мальчишки из школы, заступались за нее, не давая обидеть, и когда она с девушками бежала 10 кругов вокруг школы, то они, столпившись гурьбой, кричали: - Не сдавайся, Синклитикия! А один даже рядом побежал, не сильно приближаясь к ней, чтобы не напугать. И она справилась, единственная пробежав десять кругов. Эти подбадривающие слова запечатлелись у нее в мозгу, душе и потом в сложных ситуациях поддерживали ее вместе с миром в душе, который ей подсказывал, что будет все хорошо. Каким образом ей не было понятно, но она всем своим нутром просто знала это.

Скоро городок, принёсший ей столько сюрпризов и так щедро одаривший её мгновениями счастья, растаял в лёгкой дымке, будто акварельный рисунок под тёплым дождём. В груди не было привычного страха — лишь странное, почти детское предвкушение: «Сейчас всё произойдёт…»

Она достала одну из ягод, подаренных Артёмом, и, чуть сжав её пальцами, выдавила густой сок. Он оказался насыщенным, сладким, с тонкой, бодрящей кислинкой — и это простое ощущение вдруг показалось ей чудом. Она съела ягоду, не замечая, как тает во рту эта крохотная радость, и удивилась: неужели она и правда наелась? А ведь она уже и не помнила, когда в последний раз ела хоть что-то по-настоящему вкусное — даже простую овсяную кашу.

И тут в памяти вспыхнул Берримор из сериала про Шерлока Холмса и доктора Ватсона, из той самой части про собаку Баскервилей: «Овсянка, сэр». Перед глазами живо встала сцена: Никита Михалков в роли сэра Баскервиля, его чуть ироничная, чуть брезгливая гримаса — и от этого воспоминания губы сами собой растянулись в улыбке, тёплой и светлой, словно кто-то ласково погладил её по плечу.

А потом мир снова качнулся, и перед ней возник «Титаник», медленно, неотвратимо погружающийся в воду. Палуба уходила из-под ног, вокруг метались люди, в их криках слышался ужас, но она стояла неподвижно, будто прикованная взглядом к солнцу — к его золотистому диску, который отражался в волнах дрожащими бликами. Она не чувствовала страха, только странное спокойствие, будто всё это происходило не с ней, а в далёком, прекрасном сне.

Волны сомкнулись над её головой, но холода она почти не ощутила. И, что самое удивительное, она могла дышать — медленно, глубоко, словно вода стала прозрачной, невесомой, как воздух. Она продолжала смотреть на солнце, даже когда оно становилось всё меньше и меньше, превращаясь в тусклую золотую монету. Почему она не отводила глаз? Она и сама не могла этого объяснить — будто в этом свете было что-то родное, что-то, что держало её на плаву.

И вдруг большая, сильная рука — крепкая, но удивительно бережная, не причинившая ни капли боли — выхватила её из глубины и мягко поставила на берегу, у самого края незнакомого города. Над городом клубились жёлтые, чуть грязноватые облака, похожие на тяжёлые бархатные занавеси, но даже в этой сумрачной картине было что-то завораживающее.

Сбоку от города она заметила длинное, узкое здание, вытянувшееся, словно стрела, указывающая куда-то вдаль. Она быстро вошла внутрь, и перед ней открылся целый мир: тут были жилые помещения с приоткрытыми дверями, из которых доносились тихие голоса и запах свежей выпечки,магазинчики с витринами, полными диковинных вещей, ремонтные ангары, где гудели станки,и открытые кафе-столовые, где люди смеялись, спорили и делились историями.

Она шла и шла, и ей казалось, что прошла не один десяток лет: столько всего успело промелькнуть перед глазами, столько лиц, слов, запахов. Но вот она оказалась в широком коридоре — шириной в три-четыре метра, — где люди стояли небольшими группами, будто ждали чего-то важного. Она остановилась, прислушиваясь к гулу голосов, и в этот момент откуда-то сзади к ней подошла очень высокая женщина — величественная, спокойная, с лицом, в котором читалась мудрость многих прожитых жизней.

«Я её где-то видела…» — пронеслось в голове у Синклитикии, но вспомнить, где именно, она не успела. Женщина тихо, без лишней суеты, спросила:

— Пробежать до ворот сможешь?

Синклитикия кивнула, краем глаза заметив, как вдоль стены крадётся писатель по имени Хайдарали, а в его тени прячутся люди, похожие на диверсантов — их силуэты словно растворялись в полумраке, становясь частью теней. Но её мозг лишь скользнул по этой картине, не задерживаясь, и она рванула к воротам.

Люди расступались перед ней, будто сами силы судьбы расчищали ей путь. В ушах звучал свадебный вальс Евгения Доги — такой знакомый, такой родной, что хотелось плакать и смеяться одновременно. А ещё ей слышались подбадривающие голоса:

— Ты сможешь, не сдавайся!

— Спасибо вам, — прошептала она, не зная, к кому обращается, но чувствуя, что эти слова нужны ей самой. — Хоть я вас и не помню, но вы всю мою жизнь подбадривали меня, родные.

И, уже у самых ворот, она крикнула громко, так, чтобы услышали даже тени:

— Прощай, Хайдарали! Спасибо, что благодаря тебе я познакомилась с охотником!
 

Ворота перед ней распахнулись — хоть с виду обычные, металлические, но в этот миг они казались вратами в иной, благословенный мир. Она вылетела наружу — и будто сама тяжесть минувших дней осталась по ту сторону, растворилась в холодном воздухе.

Перед ней миллиардами искр засверкали на земле белые снежинки — словно рассыпанные драгоценные камни, чистые до прозрачности. Снег был такой, что хотелось упасть в него, зарыться руками, ощутить эту первозданную свежесть. Чистого, хоть горстями в руку набирай и в рот клади — и всё равно не найдёшь ни пылинки, ни следа суеты. Такого чистого снега она во всей своей жизни никогда не видела: он не просто укрывал землю — он стирал прошлое, дарил ощущение нового начала.

Яркое солнце играло на снежных просторах, рассыпая золотые блики, и от этого снег казался не холодным, а тёплым, будто сотканным из света. А она, в свадебном платье-лилии, замерла на пороге — тонкая, хрупкая, словно сотканная из тех же снежных искр. Платье, белое, как первый снег, струилось вокруг неё лёгкими волнами, подчёркивая трепетный миг перехода.

Возле себя она увидела то ли юношу, то ли девушку — фигуру, едва уловимую, словно сотканную из воздуха и света. Он кротко ей улыбался, и в этой улыбке не было ни торжества, ни надменности — только тихая радость и бесконечное понимание. Облик его напоминал монаха — скромный, смиренный, но при этом исполненный внутреннего сияния. Только это сияние не было земным: оно струилось сквозь него, как сквозь прозрачное стекло, чистое и немеркнущее. Она вдруг поняла — это её святой Ангел-Хранитель.

Робко, почти шёпотом, она поинтересовалась:
— Неужели я свободна?

Он улыбнулся и согласно кивнул — и в этом кивке было больше слов, чем в любых клятвах.

А то, что она приняла за солнце, вдруг протянуло к ней широкое крыло-луч — тёплое, золотое, обволакивающее, словно объятие. И тут она узнала его: ведь каждый день, смотря и слушая утренние молитвы вместе с теперь уже митрополитом Амвросием, она видела это огненное создание, которое даже сквозь экран компьютера излучало на неё свет и тепло — будто само небо склонялось к ней, чтобы шепнуть: «Ты не одна».

— Спасибо тебе, — тихо произнесла она, и голос её дрогнул от переполнявших чувств.

И тут же холод исчез, будто его и не было: не ощущалось ни пронизывающего ветра, ни ледяной стужи. Только сияние чистого белого снега, одевшего землю свадебным нарядом, только свет, обнимающий её со всех сторон.

Она глубоко вздохнула — и впервые за долгое время почувствовала, как расправляются плечи, как уходит тяжесть из груди. Теперь она по-настоящему дома. И наконец-то — долгожданная свобода! В этом снежном сиянии, в этом тихом свете, в этом мгновении, застывшем между прошлым и будущим, она вдруг поняла: свобода — это не отсутствие оков, а присутствие света, который знает твоё имя и всегда ждёт тебя у порога.

-------------
В этом произведении я описала несколько своих ярких и незабываемых снов.Которые были рассказаны батюшке, которого считаю папой.  Прошу прощения у Хайдарали Усманова, но как увидела во сне, так и описала, кроме крика ему - этого не было.