Рассеянность

Они встретились случайно, и шансов пересечься вновь почти не было — большой город стирал людей, как ветер стирает мыльные пузыри, даже не оставляя влажного следа.

Она оказала ему небольшую услугу; он поблагодарил и поспешил дальше — по делам, которые, как ему казалось, не терпели отлагательств.

Человек он был добрый, а добрые люди часто кажутся немного рассеянными. В них нет той хищной собранности, что прожигает взглядом собеседника. Их мысли бродят где-то на отшибе, и это вовсе не глупость — скорее, привычка глядеть внутрь, когда следовало бы глядеть по сторонам.

Французский философ Люк де Клапье Вовенарг однажды заметил, что бывает рассеянность, весьма похожая на сонные грёзы, когда наши мысли плывут бессильно и бесцельно, следуя друг за другом как тени.

Вот и он пребывал в этом странном полусне.

В элегии раздумья.

Мысли текли лениво, без цели, по инерции — словно осенние листья по чёрной воде. Человек он был немного странный, с неизбывной грустью во взгляде, какая бывает у тех, кто давно перестал ждать от жизни чуда. Выцветшее твидовое пальто и фетровая шляпа с обвисшими от старости полями дополняли его печальный образ, как рама дополняет увядающий портрет — ничего лишнего, одна только правда возраста.

Она же оказалась полной противоположностью: молодая, свежая, как первая трава под ещё холодным солнцем, довольно привлекательная, со взором ясным и жадным до жизни. С глазами, которые ещё не ведали ни горя, ни потери, — лишь слёзы счастья касались влажной поволокой её серых глаз стального оттенка, а у уголков губ, когда она смеялась, расцветала лёгкая паутинка морщинок — преждевременная, но оттого ещё более живая.

Меланхоличный облик старил его, хотя по паспорту ему вряд ли набиралось больше пятидесяти с небольшим. Ей же было лет шестнадцать, от силы семнадцать. Набоковскую Лолиту она обогнала всего на пару лет — разница непринципиальная для литературы, но огромная для жизни.

В сущности, для него она оставалась всего лишь девочкой. Как объект для знакомства — а тем более для дальнейших встреч — он её и в мыслях не держал. Она была из другого времени, другого света, другого воздуха.

Потом, когда они уже разошлись, он вдруг опомнился — и сквозь туман рассеянности, как сквозь мутное стекло, стал вылавливать обрывки их десятиминутного диалога.

Бывают такие открытые, солнечные натуры, что за считаные минуты выплёскивают себя целиком — будто боятся не успеть. Боятся, что завтра небо затянет тучами, и тогда уже не расскажешь, как важно беречь спину и почему коварные упражнения могут обернуться болью. Она начала с невинного разговора о капризах погоды — а закончила тёплыми, почти дочерними советами человеку, которого видела в первый и, вероятно, в последний раз.

И эта искренняя, естественная забота о совершенно незнакомом прохожем была необыкновенно трогательна.

Барьер чопорных приличий — тот самый, что заставляет подбирать слова, чтобы невзначай не задеть, — растаял сам собой, незаметно. Как лёд на весенней мостовой.

Правда, осознал он это лишь постфактум. Как же легко и тепло было на душе от этого мимолётного общения! Как чисто, словно глоток воды после долгой дороги.

От чувства внезапной, светлой находки и такой же мгновенной потери вдруг остро засосало под ложечкой.

Ну почему он такой рассеянный?

Уж номер телефона попросить можно было...

Но рассеянность, понял он слишком поздно, — это ведь не просто забывчивость. Это мягкая, обманчивая дремота души, которая выбирает глядеть в себя в тот самый миг, когда жизнь протягивает ей самый щедрый свой дар.

Он так и не узнал её имени.

А она, наверное, уже забыла. Потому что юность помнит только то, что успевает схватить на лету. А старость — даже не старость, просто усталость — провожает взглядом всё, что промелькнуло мимо, и шепчет: «Как жаль».