Сельский вечер

Широка и раздольна бывшая войсковая земля Донского казачьего округа. Среди необозримых степей в её юго-восточной части величаво раскинулась обширная Сальская степь. Как и прежде, ютятся на этой благодатной земле небольшие сельские поселения — тихая, размеренная жизнь.
Вот только всякие загадочные события в этой местности — дело довольно частое, отчего давно уже никакого изумления у местных жителей не вызывают. Происходят себе — и ладно. Мистикам — развлечение, лишний повод чего-то необычного поисследовать. А серьёзная наука на этот счёт давно вынесла своё заключение: аномальная зона.
А всё аномальное потому и аномальное, так как всякое случиться может. И поверьте — со многими случалось!
Впрочем, на обычную сельскую жизнь загадочные вещи, как правило, никакого серьёзного влияния не оказывают, за одним разве что исключением — придают особый колорит устному народному творчеству, то есть сплетням.
Вот и думай потом: «Откуда сказки рождаются?!»
Бывает, соберётся летним вечером за большим столом весёлая компания. Разогреется поллитровочкой, закусит домашними разносолами… И понесётся душа русская «чесать по ушам» окружающим.
— Мне бабушка моя про деда нашего как-то рассказывала, как он пить бросил, царство им обоим небесное! — первой затевает разговор круглолицая гостья лет тридцати. — Только пил одно время безбожно. Чего только бабушка с ним не делала: и ведром колотила, и в комнате запирала — всё без толку.
Приполз как-то он поутру домой в стельку пьяный. Раздела она его и в отдельной комнате заперла, чтобы, как проспится, опохмеляться не убежал. Так чего же вы думаете?!
«Стою, — говорит бабушка, — вечером во дворе с соседкой Марией разговариваю. Соседка вдруг на дорогу взглянула и спрашивает: "Глянь, Дунь, не твой ли это милый побежал? Голый он, что ли?"
"Да ну, — отвечаю, — какой там мой! Я своего в комнате заперла, на ногах не стоял". А у самой на душе неспокойно. Пойду, думаю, проверю.
И точно: отпираю комнату, а кровать пустая, только занавеска на окне шевелится. Я к окну, а он, зараза такой, оконную раму выставил и убежал в чём был!»
Такой вот дедуся был ушлый!
В то время ещё мотоцикл у него был тяжёлый, с коляской. Заводит он его иной раз, а тот заводиться не хочет. Злится дед, нервничает — всё без толку.
А потом склонится вдруг над ним, по бензобаку ласково так ладонью погладит и приговаривает:
— Заводись, родненький, не упрямься, я ж никуда-нибудь, я за водкой еду.
Верите, нет, но мотоцикл после этого с полтычка у него заводился.
А однажды под утро прикатил мотоцикл домой в руках, с перегаром, конечно. Сам грязный весь, будто его в пыли катали. Вот только трезвый как стёклышко! Дрожит весь от страха.
Бабушка распереживалась, спрашивать стала, что с ним такое случилось. Дед голову руками обхватил и причитает:
— Дурак я старый, дурак! О чём раньше думал?! А теперь вот чёрта в коляске катаю!
— Ты о чём это?!
Дед ей и рассказывает:
— Пили мы вчера с мужиками после работы. Набульбенился я до «зелёных соплей», ну и забылся. Очнулся ночью в поле. Ночь ясная, полнолунная, а я мчу на мотоцикле, как угорелый, а рядом, в коляске, чёрт сидит! Живой, настоящий! Ростом сам небольшой, рожки маленькие, и рыло такое свиное, чумазое. Развалился в люльке, как генерал, и командует: «Направо езжай! Налево! Давай по полю четыре круга!»
Я бы и рад остановиться, да ничего сделать с собой не могу! Так я его всю ночь по полям и катал.
Под утро только отстал, проклятый, когда у меня бензин в баке закончился. Посмеялся он надо мной, противно так. Раскланялся и исчез.
С тех пор всю оставшуюся жизнь дед к рюмке не прикасался. Так вот надёжно чёрт его закодировал!
— Стопудово верю. Чего только с людьми спьяну не случается, — вторит ей здоровенный лысый мужчина с озорным взглядом. — Я вот, например, до женитьбы с домовым встречался. Не то чтобы я вот так видел его воочию, но страху натерпелся здорово. А давай-ка, кум, ещё по стопарику?!
Присутствующие смеются и оживлённо тянутся к закускам. Хозяин щедро разливает по стопкам очередную порцию душистого домашнего самогона.
— Давай, Санёк, быстрее, а то шашлык сгорит.
Рассказчик махом осушает налитое, смачно закусывает солёным огурцом и продолжает:
— Ну вот, жил я с родителями. А во дворе у нас летняя кухня стояла, неотапливаемая. Летом я в неё жить перебирался, чтобы родителей не беспокоить.
За кухней большой деревянный закром стоял с зерном. И самое интересное, что на крыше у него неизвестно откуда каждое утро щепотка зерна обнаруживалась. Пойдёт отец или мама утром, сметут её, а следующим утром она на том же самом месте вновь появляется.
Родители беспокоились поначалу, а потом старики сказали, что это домовой так шутит. Мы и смирились. Даже гордиться стали: с домовым всё-таки живём.
Одним летом брат мой двоюродный у нас гостил. Пошли мы вечерком погулять: компания, девчонки, дискотека. Винца дёрнули для куража. В общем, вечер удался на славу.
Брат мой пораньше домой ушёл, а я припозднился. Прихожу — брат спит уже. Кровати у нас параллельно стояли, рядом совсем.
Разделся я тихонечко и спать лёг.
И вот просыпаюсь я среди ночи от того, что кто-то у меня на ногах сидит и за ногу меня кусает. Больно так, по-серьёзному. И такой меня страх животный сковал: ни слова сказать, ни крикнуть, ни глаз открыть.
А оно кусает и кусает.
Собрался с духом, глаза открываю — нет никого! А сам-то чувствую, что сидит на мне кто-то. А он тоже почуял, видимо, что я проснулся: кусаться перестал и на грудь ко мне перебрался.
Ощущение такое, будто кошка у меня на груди сидит. Но ведь нет никого!
Первая мысль — крикнуть, брата разбудить. Сколько ни тужился, ни единого звука из себя выдавить не могу! Руки, ноги отказали, лежу как бревно.
Наконец сообразил снова глаза закрыть. И уже с закрытыми глазами у меня получилось немного пошевелиться. Как только я сделал это, чувствую: спрыгнуло с меня что-то.
Только глаз я больше до утра не закрывал. А как только светать стало, вылетел я из кухни пулей и в дом убежал.
Днём уже историю эту маме рассказал. Она так улыбнулась саркастически — не поверила. Попросила братана из кухни к обеду позвать.
Направляюсь в кухню, к двери подхожу, а войти не могу! Охватывает меня дикий страх — и всё тут!
Маму позвал.
— Смотри, — говорю. — Открываю дверь.
И тут же у мамы на глазах волосы у меня на руках дыбом становятся, а кожа мурашками покрывается. Ну уж тут-то она мне однозначно поверила.
Посоветовала не ходить больше в кухню: не угодил я, видимо, домовому.
— Так ты что, вообще больше в кухню не заходил?! — спрашивает заинтригованная кума.
— Ходил, конечно. Через месяц где-то страх этот сам собой прекратился. Но с тех пор за своим поведением следить стал более скрупулёзно. Ну что, кум? Побежали шашлык снимать?!
После очередного тоста под шашлык разговор возобновляется.
— А я лично не верю во всю эту мистику, — говорит хозяин. — Самообман. Игры воображения. Вот по телику про НЛО постоянно всякую чушь рассказывают, а что толку?! Где оно, это НЛО? Сколько я ни таращился в небо, ни разу его не видел.
— А ты сейчас глянь! — указывает пальцем на небо сидящая рядом с ним жена.
Компания дружно обращает взгляды в голубую безоблачную синеву. Там, прямо над их головами, степенно плывёт в сторону горизонта бледный, пульсирующий круг света. Не шар, не звезда — просто свет, который дышит, словно живое существо. Он то разгорается ярче, то затухает, и кажется, с каждым его импульсом по степи пробегает едва уловимая дрожь.
Неожидно возникшую паузу прерывает детский голос:
— Дядь Вань, можно мы за двором в футбол поиграем?
Обстановка за столом тут же разряжается.
— Можно, племяш. Только осторожно. На дорогу смотрите, не выходите.
И дети — человек пять — весёлой шумной ватагой убегают за двор.
— Ну что?! За братьев по разуму?! — предлагает тост до сих пор молчавший мужчина в строгом костюме.
Мелодично звенят рюмки, и больше тема необъяснимого за столом не поднимается.
Хозяин, однако, не сразу возвращается к застолью. Он встаёт, выходит во двор, словно проверить, всё ли в порядке. Останавливается у калитки, смотрит на играющих в мяч детей. Вечернее солнце уже клонится к закату, и его косые лучи тянут от каждого предмета длинные, чёткие тени. Иван поднимает руку — тень на земле поднимает руку, но с заметной, почти ощутимой задержкой. Он замирает — тень замирает, но на долю секунды позже. Он моргает — и тень на мгновение исчезает совсем, прежде чем вернуться.
Иван стоит неподвижно, смотрит на свою тень, потом медленно поднимает голову к небу. Бледный пульсирующий свет уже исчез, растворился в предзакатной синеве. Но Иван всё равно смотрит туда, где он был, и что-то в его лице меняется — скепсис сменяется тихим, осторожным недоумением.
Он возвращается к столу, садится, берёт рюмку, но не пьёт. Просто держит её в руке, смотрит на прозрачную жидкость, потом на гостей.
— Андрюх, — говорит он наконец, и голос у него тише, чем обычно. — А расскажи нам, чего у тебя было. Помню, в доме у тебя вообще какая-то дичь творилась после… ну, ты понимаешь.
Мужчина в костюме — Андрей — кивает, снимает пиджак, вешает его на спинку стула. Не спеша расстёгивает вторую пуговицу на рубашке.
— Жарко что-то. Ну да ладно. Вкратце, в общем, дело так было: скончалась у меня супруга, царство небесное, умерла скоропостижно от болезни. Сыну нашему тогда всего лет двенадцать было. Нелегко нам с ним пришлось поначалу, а тут ещё со мной стала чертовщина всякая твориться.
Просыпаться я стал по ночам от того, что смотрит на меня кто-то. Кожей этот взгляд чувствую — злой, недобрый. А потом… и самого хозяина этого взгляда замечать стал.
Полуовальный такой комок чёрной шерсти, высотой сантиметров сорок, упитанный. Ни рук, ни ног — только глаза, круглые, крупнее человеческих, ярко-жёлтого цвета.
И во взгляде том всем нутром чувствую, что существо это меня просто в клочья разорвать готово, да только ни приблизиться, ни сделать мне почему-то ничего не может. Оттого и злится ещё сильнее.
Страха вообще не было. Неуютно, конечно, под таким взглядом засыпать, но я со временем даже привыкать начал.
Дальше — больше.
Приехал я как-то домой с работы часа в два пополудни. Сын ещё в школе был, а я в доме убраться решил. Прохожу в зал мимо двери в коридор. Жарко, дверь открыта была, — и вдруг краем глаза улавливаю, что там кто-то стоит у гардероба с зеркалом.
Возвращаюсь к двери. Точно! Стоит у зеркала старуха. Платье чёрное, до самого пола. Фигура такая полупрозрачная, эфемерная. Поворачивает она ко мне голову, а лицо всё морщинистое, серое. И злоба от неё такая исходит — жуть просто.
Я обратно в зал, убеждаю себя, что показалось. А она со спины на меня напала и как будто руками меня разорвать хочет. Только руки её сквозь меня проходят.
Как только я в зал вошёл, старуха отстала. Стою, боюсь обернуться. И вдруг такая боль меня изнутри пронзила — даже объяснить не могу, будто душу из меня вверх тянут. Больно — жуть! Аж слёзы из глаз выступили.
Ноги подкосились, на колени упал, а душу так и тянут. Я с силами собрался, опёрся на кресло, встаю на ноги — и тут вижу через окно: сын со школы возвращается.
Как только он в калитку вошёл, мгновенно всё прекратилось.
Рассказчик тянется к стакану минеральной воды, жадно отхлёбывает несколько глотков и продолжает:
— Этой же ночью потянуло меня на кладбище. Ничего с собой поделать не могу. Сел в машину, поехал. К кладбищу подъезжаю, мотор глушу, выхожу. Темень — хоть глаз выколи.
В трёх метрах от кладбищенской калитки остановился, как будто на невидимую преграду наткнулся. Пытаюсь шаг сделать, а ноги не идут. Смотрю, а над кладбищем темнота густая-густая и медленно так, словно живая, движется.
И тут у меня в голове голос раздаётся:
«Уходи, нечего тут тебе делать».
Я опомнился, в машину бегом заскочил и домой помчался.
Человек я верующий, конечно, но абсолютно не религиозный. В церковь редко хожу. А после всего этого вдруг потянуло меня туда что-то. Ну и пошёл как-то днём, когда никого в церкви не было.
Остановился у иконы Николая Чудотворца. Смотрю в глаза его — такие, настоящие, словно живые. Стою перед ним, и всё внутри меня кричит, просит помощи, просит знака — но вслух ничего сказать не могу. Просто стою и смотрю, и слёзы сами текут.
В общем, как водится, ничего сверхъестественного со мной не произошло, легче на душе тоже не стало. Махнул я про себя рукой на собственную наивность и домой направился.
А ночью сильный ураган разыгрался. К утру только и стих.
Вышел я рано утром во двор, хозяйство проведать, и даже сразу внимания не обратил на то, что во дворе как-то необычно светлее стало. Бегло двор осмотрел — вроде нормально всё. И только когда уже в дом возвращался, понял:
«Что-то не так, что-то во дворе всё-таки изменилось!»
Выхожу, осматриваюсь ещё раз и вижу: от большого абрикосового дерева, росшего на хозяйственном дворе, лишь обломанный ствол из земли торчит, в двух метрах от земли обломанный, а вторая его половина, массивная, с огромной зелёной кроной лежит во дворе на земле. Рухнула она плашмя, да так идеально, что несмотря на свои внушительные размеры, точно вписалась в узкую щель между шиферной крышей сарая и металлическим навесом, под которым стояла моя машина.
Подхожу ближе. Смотрю и глазам не верю. Ни одного повреждения. Ни на оцинкованном профнастиле сарая, ни на старом, поседевшем от времени шифере. И главное — на машине ни единой царапины! А ведь расстояние между этими крышами там всего сантиметров двадцать было. По всем законам, такая огромная ветка должна была смять железо в гармошку, превратив навес в груду металлолома, а шифер в труху. Но нет.
Чудеса какие-то, да и только!
И тут меня озарило! Просил у святого знак? Получай! Не грозу с молниями, не ангелов с крыльями, а тихое, невозможное в своей простоте чудо.
Обошёл я зелёную махину, задумался, как этот знак себе объяснить. Полез к самому излому, к страшной, рваной ране на стволе, и тут всё на свои места встало. Под отслоившейся полоской коры, под обманчиво целой оболочкой, открылось то, что скрывалось годами. На стволе только внешнее кольцо живое было, сантиметра на два, не больше — тонкая, пульсирующая артерия, а вся остальная внутренность, вся сердцевина, в рыжую, рассыпчатую труху превратилась. Дерево давно было мертвым изнутри. Стояло лишь на честном слове, на одной коре, на старой памяти, и держало на своих плечах тяжеленную крону, притворяясь могучим. Буря лишь вскрыла то, что и так должно было проявиться.
Посмотрел я на этот обнажённый, мёртвый остов, и понял: это же всё про меня. Я ведь тоже после ухода супруги «держался» как мог. На работу ходил, с соседями общался, домашнее хозяйство тащил из последних сил, хотел казаться и себе, и окружающим сильным, несокрушимым. А внутри уже давно всё выгнило — от горя, от глухой, невыносимой тоски, от сдерживаемых обид, от суеты, которая подтачивала не хуже короеда. И держался я лишь на одной внешней оболочке, на привычке быть сильным, пока невидимая гниль проедала меня до самой сердцевины.
И в скором времени, словно в подтверждение этому страшному, но спасительному откровению, у меня серьёзные проблемы со здоровьем проявились — да такие, что дошло дело до серьёзного хирургического вмешательства.
Рассказчик, делая паузу, замолкает.
— И всё?! А что дальше? Куда же все эти ваши сущности делись? — нетерпеливо задаёт вопрос миловидная девушка, явно младше возрастом всех остальных.
— Дальше просто всё. У всякой ситуации есть своё простое решение, некий миг, некая доля секунды, когда ещё не поздно одуматься и всё исправить. Вот я и решил новую жизнь начать. Продал всё и в город переехал, а там уже не до мистики было. Одного только объяснить не могу.
Лет через пять сын у меня как-то спросил:
— А ты знал, что у нас в доме мохнатое чудо жило с жёлтыми глазами?
Я удивление изобразил, попросил рассказать подробнее. Он мне его точно так же описал — один в один, как я вам только что рассказал. И признался в том, что видел его довольно часто в районе моей спальни.
Выходит, что оно и сыну так же, как мне, являлось, но трогать не трогало. К тому же в моё отсутствие, когда сын один дома оставался, в его комнате постоянно верхний ящик стола сам выдвигался, а в прихожей дверца тумбочки открывалась.
Думаю, что сама судьба таким образом чему-то нас учила и свои неоднозначные знаки подавала. А там кто его знает?!
Рассказчик разводит руками.
— Ну а вообще, если все эти наши истории вместе сложить, интересное дело получается. Что с вашим дедушкой, что с Александром, что со мной. Везде какая-то «дичь» сверхъестественная творилась. А в итоге-то что? Всё у всех хорошо закончилось!
Дед пить бросил, Санёк благоразумием обзавёлся, я вот, можно сказать, жизнь с нуля перезапустил — и тьфу-тьфу, всё у нас прекрасно сложилось.
А не случись всего этого, кто знает, как бы сейчас нам жизнь наша аукнулась?
Бабушка моя о таких вещах проще говорила:
— Запомни, внучок: у Бога всего много!
В воздухе повисает многозначительная пауза.
— Ну и? Чего зависли?! Давай, кум, включай «шарманку», заводи караоке!
На степь опускается ночь, воздух редеет, наполняется ароматом степных трав, на небе проступают звёзды.
Далеко за пределы села разливаются звуки музыки, заглушаемой хмельными мужскими голосами, душевно выводящими дуэтом давно уже ставшую народным хитом застольную песню о белом лебеде и павшей звезде.
А недалеко, в степи, там, где кончается свет фонарей и начинается настоящая, густая как мазут степная ночь, в абсолютной темноте, то ли ветер, то ли нечто живое и страшное медленно, с глухим присвистом втягивает в себя степной воздух. Будто принюхивается к еле-уловимому теплу человеческих душ, к их страхам, грехам и порокам, которые так легко и непринуждённо всплывают на поверхность под действием коварного алкоголя.
И в звуке этого дыхания нет абсолютно ничего человеческого.