Городские этюды. Мальчик

Если внимательно смотреть на людей, каждая встреча с незнакомцем может стать отдельной историей, которую дарит повседневность. Истории весёлые и грустные, трагичные и вселяющие надежду. Мне везёт на такие неожиданные городские этюды. Мне по душе необычные люди, а странное поведение заставляет сопереживать и размышлять — прежде всего в психотерапевтических целях. Подобные встречи помогают мне справляться и с собственными неврозами. Пять минут такого общения, как вчера, — и настроение обеспечено до конца вечера. А ещё это повод обсудить очередную «мизансцену» под вкусный ужин с графином ледяной водки.

Вчера мы с Габриэлой зашли в фойе нашего небольшого торгового центра. Надо заметить, персонал здесь нас давно знает, а местные дворники не провожают неодобрительным взглядом. Ждём Милу, читаем с собакой друг другу скороговорки. Хохочем.

Вдруг мимо проходит мальчик лет десяти. Увидев меня с собакой, он замер, будто вкопанный. Полный, круглощёкий, с не по годам внимательным, изучающим взглядом. Знаете таких: мамина радость и бабушкино упоение. Любитель пирожков, с натёртой краснотой между пухлыми ногами.

Он уставился на Габи, вжал подбородок в шею и выдавил:

— Простите, а ваша собака не кусается?

— Ну, это как вы себя поведёте, молодой человек, — ответил я, не натягивая поводок и давая Габи свободу.

Мальчик глубоко, с присвистом выдохнул. Потом, к моему удивлению, торопливо перекрестился широким православным крестом — лоб, живот, плечи. И только после этого священнодействия, словно получив благословение на подвиг, сделал несколько осторожных шагов по дальней траектории. Его толстые подошвы шуршали по плитке, а сам он напоминал сгорбленный островок детского страха, медленно плывущий мимо рифа.

Мы с собакой переглянулись и улыбнулись: она — уголками глаз, я — губами. Продолжили свою дурацкую игру, но теперь переключились на города.

— Пхеньян, — говорю я.

— Тебе на «Н», — отзывается Габриэла.

— Нью-Йорк.

И тут я понимаю: игра с собакой в города — прекрасный психотерапевтический этюд, но мальчик, только что торопливо перекрестившийся и шуршащий подошвами, подарил мне ещё один сюжет. Настолько выпуклый, что хоть сейчас ставь в мизансцену.

Вот интересно: он ведь не просто спросил, кусается ли собака, — он сначала перекрестился. Как будто готовился не к встрече с животным, а к встрече с чем-то, что требует защиты и благословения. И это движение — широкое, размашистое, по-детски старательное — выдало в нём сразу и страх, и веру, и привычку спасаться от неведомого самым доступным жестом. А потом он пошёл по дальней траектории, словно выбирая не кратчайший путь, а безопасный. И его полнота, и одышка, и натёртая краснота — всё вдруг сложилось в портрет не просто мальчика, а маленького человека, который уже умеет бояться и уже умеет защищаться. И делает это так, как научили.

Мы с Габи, конечно, продолжили игру. «К» — «Киров». «К» — «Кейптаун». Но настроение вечера уже было обеспечено. И графин ледяной водки под вкусный ужин — тоже. Потому что такие встречи, как вчера, — не просто городские этюды. Это маленькие зеркала. Смотришь в них и видишь: вот он, страх, — смешной и трогательный; вот она, вера, — неуклюжая и искренняя; вот они, мы, — с собакой, читающей скороговорки, и с неврозами, которые на пять минут отступают.

А мальчик… Мальчик, скорее всего, уже забыл про нас. Но мы-то его запомнили. И теперь у нас есть ещё одна история — весёлая и грустная одновременно. Как и положено повседневности.