Горгород как апофеоз современной поэзии

Однажды, фланируя по ночной Москве, я спонтанно и без единой мысли решил послушать и проанализировать небезызвестный  альбом Оксимирона «Горгород». Знал я о нем немного, поэтому предвкушения особо не ощущал. Чем же это обернулось? Месяц беспрерывного наслаждения, долгие и бессонные питерские ночи, проведенные в наушниках и целые вереницы из облаков размышлений, парящих внутри головы. В итоге, все обернулось полноценной работой-рецензией. Без лишних слов и прелюдий я хочу погрузить вас во мрачный, но наполненный смыслами мир, в аутентичную лирику Мирона, цепляющую то ли своей агрессией, то ли связностью и трудно передаваемой красотой скрытых смыслов и ловких необычных рифм.

«Кем ты стал» и «Всего лишь писатель».
Фанат из «Кем ты стал?» не только имеет претензии, основанные сугубо на своем опыте и своей жизненной позиции, но и исходящие от глубинной привязанности к идеалу, возникшему исключительно, как латентный образ в глубинах сознания. Здесь как ничто иное подходит знаменитое изречение «Бытие определяет сознание»; само собой, вполне очевидно в каких условиях должен был воспитываться и вырасти человек, чтобы по определению иметь отвращение к высшему свету и буржуа. Он создал мессию, который в его картине мира должен был уподобиться Христу и повести за собой массы — принести в жертву себя и стать надеждой на спасение и искупление людей. Ему претит одна лишь мысль о вынужденном (или не таком уж и вынужденном) лицемерии. Но не является ли каждый из нас разные лики ежедневно, даже не задумываясь о том, что сие действие основано больше на логических умозаключениях и бытовой необходимости, чем на намеренном желании получить какую-то личную выгоду?
Марк же тоже, пытаясь оправдаться, затрагивает ситуацию под удобным для себя углом, не осознавая или же не желая осознавать, что не может пропустить так называемую «игру». Раз вступив в город, ты негласно принимаешь ее правила — других альтернатив попросту нет. Закрываясь литературными образами и своим призванием, он внушает (больше, конечно, себе), что они лишь плывет по течению, выражает аполитичность и приспосабливается к новым реалиям.
Если ты не интересуешься политикой, то политика заинтересуется тобой. Стоит ли лишний раз доказывать истинность этого выражения, корни которого восходят еще к античным временам. В одном мне видится правда писателя — рупор у деятеля искусства крайне переоценен и никак не может быть использован в ту или иную сторону.

«Девочка-п*здец».
При прочтении данного текста у читателя, вероятно, должен появиться вопрос — а не врет ли нам в глаза писатель? Изначально заявляя о полном отсутствии стремления и предрасположенности к свершению чего-то поистине грандиозного и жизнеопределяющего, Марк все же повествует о глубоко спрятанных мечтаниях. Быть может, автор лжет самому себе или оставил надежду далеко за бортом своего хрупкого кораблика? Мне видится более вероятным второй вариант, что только подтверждается такими выражениями, как «мертвых идей» и «нереализованных грез».
Как раз здесь становится ясно, кто вновь пробуждает в писателе запылившиеся на полках разума грезы. Сомнений нет, чудовищное опьянение нектаром влюбленности по-новому заставляет крутиться однажды застывшие и уже проржавевшие шестерни. И здесь уже становится настолько второстепенно, чем закончится эта история; имеет значение сиюминутная эмоция, ощущение себя живым, не одиноким и вкушающим сок жизни, что приобрела новые краски. Сознание уходит в мертвую тень, страх отступает вовсе, освобождая место наркотическому состоянию.
Отдельно хочется отметить метафору, ссылающуюся на вымышленность и некий сюрреализм происходящего. Указывая сказочный подтекст событий, автор, с одной стороны, усиливает эффект первой встречи героя с девушкой и возносит зародившиеся чувства, в с другой, упоминая, что сказка именно что для взрослых, обращает внимание на оригинальные тексты братьев Гримм, Шарля Перро и Андерсена. Финалы в них всегда более жестокие, беспощадные, но и поучительнее и приближеннее к реальности. Возможно, именно так автор хочет заведомо подчеркнуть отсутствие счастливого конца в его личной маленькой сказке.

«Переплетено».
Бывают в жизни моменты, что нельзя квалифицировать иначе, как сверхъестественные, необъяснимые, из ряда вон выходящие. Иной раз кажется: а не замешано ли здесь нечто или некто настолько непостижимое и возвышенное, что нам остается только биться в догадках, умирать от любопытства и преклоняться перед стечением обстоятельств.
Гуру отрицает любой божественный замысел и какое-либо вмешательство извне. В его парадигме мира имеет наибольшее значение небезызвестный «эффект бабочки»; любое событие, пусть даже самое незначительное, может послужить отправной точкой для масштабного и меняющего все катаклизма. Тут вполне становится ясно, как именно все переплетено. Достаточно лишь на чуть-чуть власти прикрыть глаза, неплотно прижав ладони к лицу, как картель начинает свою подпольную деятельность, одного из членов банды убивают,  детдом пополняется очередным ни в чем не повинном маленьком человечке. Если ребенком была девочка, то существует вероятность получения ей желтого билета и предоставления своих услуг не слишком набожным попам и дьячкам, которые после своих грехов идут отпускать чужие, например, у чиновников. Вот и все, круг замкнулся. Это не эзотерика, а логический и неотвратимый ход вещей.
Откровенен ли и полон в своих словах Гуру? Пожалуй, что да. Уж слишком он убедителен, а его мысли закономерны. Несомненно и то, что он этим умело пользуется дабы продвинуть теорию, опорочить всю верхушку Гогорода и заодно подействовать на писателя, который может стать оружием в его руках — нужно лишь направить. О том, что он сам был и остается связанным и с мэром, и с ужасным наркотиком гором, Гуру решает тактично не разглагольствовать.


«Колыбельная».
Думаю, можно согласиться, что сама колыбельная предназначена самому писателю и уже в меньшей степени ребенку. Он будто старается успокоиться после проповеди Гуру, собрать все факты воедино и подвести некую черту, решив что же делать. Для этого-то и требуется писателю спокойная, даже полудремотная атмосфера давно прошедших ночей, когда мама, осторожно раскачивая кроватку, пела колыбельную своему дитя.
Однако писатель долго колеблется: с одной стороны предстает насквозь прогнивший мир, выстроенный по заведомо проигрышным правилам, разделенный нечестно, и у низов нет ни единого шанса одержать верх над тьмой; c другой виднеется неясный и тусклый луч надежды. Писателю есть за что и за кого бороться. Именно здесь играет критическую и определяющую роль малыш. Он олицетворяет невинное и наивное детство, поколение, еще нетронутое распрями мерзкой и низкой взрослой жизни. Этот ребенок — символ всего того светлого, остающегося все-таки в нас даже в самые темные времена. И вот заводя эту скорбную мелодию, писатель пытается ответить на вопрос: а стоит ли игра свеч? Колыбельная — это очень интимный и важный разговор с самим собой. Интересно отметить, что первые строки содержат большое количество звуков «ч», как бы заставляющих нас склонить голову на подушку и услышать пугающую, но в этот раз правдивую историю на ночь.
И да, писатель принимает решение, самое сложное, решение без возможности его отмены. Я все же уверен, что именно ребенок стал точкой невозврата к прежней жизни за бамбуковой ширмой. Жребий брошен, отступать значит обречь всех таких детей на вечное прозябание в черно-белом мире, где белый не есть всегда правильный и хороший.

«Полигон».
Данный текст мысленно можно разделить на две связанные, но полноценные части. Первая включает в себя куплеты и является как раз едким и полным сатиры фельетоном. Общий враг предстает перед публикой исключительно как карикатурно глупый и недалекий человек, даже юродивый неудачник, недостойный и толики внимания. Они — обязательно предатели, которые должны быть наказаны по всей строгости закона. Таких надо обходить стороной и не допускать даже разговора, ведь при всем этом они искусные лжецы и ораторы. Уже начинаются противоречия, не так ли? Они вечно ищут проблемы в других, не могут смириться с изъянами и от этого становятся только злее и беспощаднее, создавая угрозу для общества. В общем, массовому читателю ясно, кто повинен в бедствиях, даже и напрягаться не нужно.
Вторая часть — горькая явь. Ведь Горгород является не больше, чем площадкой для эксперимента и игры тех, кто стоит у штурвала. Они могут натравливать как им угодно публику, объявлять изгоями и неприкасаемыми, ставить все новые и новые опыты. И город становится ловушкой для низов, кто вынужден влачить жалкое существование в малоуспешных попытках глотнуть лучшей жизни. Более того, он — капкан и для другой половины общества: кто-то имеет деньги и славу, но является просто пешкой в чужой игре, другие уже не могут остановиться двигать фигуры на доске, их затягивает в черную дыру гордыни и жажды власти, а кто-то скован своим положением больше, чем, пожалуй, бедняки своей нищетой. Никто не может бежать.
Автор говорит, что для него уход от этих проблем — дурной тон. Он такой же заложник, как и все, но с четкой и твердой целью. «Полигон» же оказывается первым шагом на пути к ее исполнению.
Сможет ли писатель поднять за собой народ? Народ, который уже получает достаточно зрелища, а в хлебе, как вы увидите, он тоже не нуждается. Был ли прав тот фанат, и сработает ли рупор — «глас народа»?

«Накануне».
«Накануне» — это катарсис и апогей истории писателя и творчества Оксимирона. Пропитанные трепетным благоговением к земной Афродите и судорожным ожиданием неизбежного, строки этого произведения окунают читателя в те самые предрассветные часы, когда ты находишься между вымышленным и истинным, когда всякое переживание высвобождается и становится откровенным признанием. Герой осознает ситуацию, но у него становится все меньше сомнений, — их место занимает желание творить, злость и нарастающая решительность, — дальше действовать будет он.
Заполняя каждую клетку организма этим окрыленным чувством любви, смешанным с гневом, писатель оставляет возможно свой последний текст, но самый важный, тот, что будет пропитан болью. Сильная эмоция — вот, что по-настоящему питает автора, и уже не так важно, что именно она выражает. Обратите внимание, что хоть тут и появляются скромные колебания, они звучат как глухие отголоски прошлого Марка. Играют ли ли они хоть какое-то значение? Нет, не играют.
Но как же много значит для него эта девушка! Как много нежности и чувственных переживаний в его словах и помыслах. Он не берет ее на это дело, заведомо обреченное, сохраняя ту крупицу любви и трепета в ней самой. Для писателя этот яркий, но мимолетный дурман становится еще одним подтверждением своей правоты во внутреннем споре, где победителей нет. Где-то есть та струна души, звучащая жалостливо, желающая сохранить новорожденное счастье, оставить все, как есть. Но это уже попросту невозможно: позади находится темная пропасть, а спереди дышит ужасным смрадом Ктулху.
Финальная же строка второго куплета отзывается во мне всеми звуками и образами. Она — то, за что боролся и к чему пришел писатель. Это жертва и это очищение. Это закономерный конец.

«Слово мэра».
Итак, авантюра не увенчалось успехом; Сизиф был обречен на поражение, но не оставил своей затеи и бросился грудью на амбразуру. Итог — закономерный проигрыш закономерно болезненной и воспаленной фантазии. Именно так может показаться изначально. Но что, если сам смысл был не в том, чтобы свергнуть верхушку, установить новую власть и восстановить давно утерянную справедливость? Что, если важен был сам факт бунта, само движение вопреки, когда общество вокруг аморфно и не способно на такой шаг когда максимум — это пара карикатур и неясные, хриплые выкрики «короля под горой»? Мне видится здесь скорее желание почувствовать новую эмоцию, проверить, «тварь ли он дрожащая» и пойти против системы. Предыдущие же герои и образы становятся спусковыми крючками у заранее заряженных револьверов.
Но что мы видим здесь? Мэр бесконечно вальяжен и спокоен, он уверен, что все происходит правильно, убежден в неизбежности финального падения. Он не скрывает своей греховности и тирании, что только подтверждается строками с «допустим». Убеждения же главы города звучат несколько лениво и вымученно — мэр и сам понимает, как странны эти сравнения, как нелепо то, что он прикрывает проблемы куда большего масштаба, например, мировым гандбольным рекордом. А еще чувствуется неподдельная ирония, но и даже уважение к Марку: народ получает хлеб, становится покладистым и уже не решается на перемены, но писатель выбивается из порочного круга. Это и цепляет мэра; поэтому-то он и освобождает деятеля культуры, а уж точно не из-за его фолиантов.
Выходит, что эта история со счастливым концом, ведь писатель испытывает себя, выживает, получает одобрение и уважение. Или все не так однозначно, и это еще не конец?

«Башня из слоновой кости».
«Башня из слоновой кости», завершая историю писателя, является рефлексией автора, попыткой пережить и осознать случившиеся и наконец дать ответ на злополучный вопрос: кем же ты стал, Марк? Он удивляется и радуется неожиданной полной амнистии, выплескивает наружу эмоции от пережитого накануне и размышляет к чему его все-таки привел голод, который был заточен им самим и который освободился от тяжелых чугунных пут белого цвета. Он вышел из глубин забытия, темным сном спал его разум, но даже этому когда-нибудь приходит конец.
Но в конце слышится выстрел — писатель мертв. Кто убил Марка? Я убежден, что это суицид. Старый писатель, закрывающий глаза на проблемы общества, являющийся подстилкой искусно управляющих им людей (будь то Гуру, мэр или его бывшая девушка) и творящий не ради искусства погибает под натиском обновленного Марка. Это самоубийство важно тем, что сокрывает в себе сразу два ответа на волнующие писателя вопросы.
Во-первых, он перевоплощается в доныне неизвестную версию себя и гордо, но без заносчивого пафоса показывает, кем он стал по-настоящему. Теперь он готов претерпевать лишения, обходиться меньшим и оставаться верным себе и своей природе — истинный стоик. Во-вторых, смерть Марка — яркий и двусмысленный ответ на прямо в тексте указанную проблему о возможности уединиться в себе и отдаться высоким устремлениям, не оглядываться на суету мира под подошвой. Для себя я истолковал это так, что хоть старый Марк провалился в этом деле, но очищение и крещение кровью принесло новую надежду на то, что писатель сможет осилить эту дорогу. А если есть надежда, то на устах никогда не должно звучать слово «невозможно».

«Где нас нет».
Эпилог этой истории есть ретроспектива, демонстрирующая лишний раз насколько глубинную роль играет в нас инфантильное. Пережитые в детском и подростковом возрасте потрясения и падения отзываются гулким эхом в переулках сознания и подсознания, определяя дальнейшее поведение и отношение к миру. Обиды и травмы хранятся внутри поразительно долго и ни в какое сравнение зачастую не идут со своими противоположностями.
«Где нас нет» — это высвобождение и демонстрация давно захороненных в шкафу скелетов; это крик, полный боли и искреннего непонимания; это гимн оставленных, забытых, брошенных и отвергнутых детей; это история о двух совершенно разных людях с до ужаса похожими судьбами; это напоминание, что страдания не обделяют никого, и не разделяют они социальные классы и группы — им попросту все равно.
Что же означает эта работа для писателя — его последняя работа?
А все просто, это конечная точка его метаморфоз, финал, к которому он приходит и как творец, и как гражданин. Хоть и пишется этот текст еще до известных нам событий, он все же стал заключительным  на альбоме Оксимирона и можно лишь предположить, что ему не удалось расшифровать тот сон, что он видел на рассвете перед последующим исходом, он, как пророк, успел передать ниспосланное знание, а потом уже переродился в новом обличии. А его знание таково — плохо абсолютно всем. Человек будет страдать независимо от  своего статуса и положения, только их характер будет меняться. Мир делится на угнетателей и угнетаемых — едва ли. Это место приносит скорбь и сеет панику всем без разбору, ведь система изначально была неверна, в ней отсутствует важная центральная часть, необходимая для гармонии. Ты можешь упиваться властью, обкалываться до потери сознания, терять голову от любви или лишаться рассудка в своих теориях заговоров; неизменно одно — утреннее похмелье наступит и станет худшим кошмаром, прилетевшим на крыльях ночи, но дождавшимся самого благоприятного времени. Так ли банальна эта антиутопия?

Что же в сухом остатке? «Горгород» предстает перед слушателем или читателем не обычным сборник ничем не связанных композиций, отстраненным не только от других треков, но и от самих себя, а полносвязной историей, отсылающей нас к работам Оруэлла и Хаксли. При этом сюжетный итог под собой имеет довольно нестандартную, с моей точки зрения, философию для подобного рода текстов. «Горгород» — это яркая и запоминающаяся пластинка, что крутится в голове, остается в ней сформированными образами событий и людей, идей и мнений; это альбом, заслуживающий все более детального и скрупулезного погружения, отстранения от всех суетных дел лишь для того, чтобы основательно докопаться до истины и понять, что он значит конкретно для вас. Его хочется переслушивать и перечитывать, а для меня это критический и незаменимый показатель величия.
И все же, я назвал «Горгород» апофеозом современной поэзии, и для меня это не пустой звук, ведь альбом имеет огромную ценность в рамках современного искусства сочинять стихи. Да, тенденции современного творчества сейчас склоняют поэтов творить в рамках написания музыкальных композиций, а не самостоятельных текстов без звукового сопровождения, но хип-хоп и рэп качественно пересматривают идею рифмы ради рифмы и слов без смысла, открывая совершенно другой вектор развития поэзии. Оксимирон и его «Горгород» в частности в себе сочетают как замысловатую, необычную и цепляющую игру слов, двойных подтекстов и тяжеловесных отсылок, так и легкую поэтичность и романтизм, тонкой ниточкой поблескивающей среди «многоэтажных фавелл» вымышленного мрачного города. Хотите вы или нет, но «Горгород» — это новый, еще не покрытый мраком и пылью времени пласт русской культуры; он шагнул далеко, туда, где его стало не достать. Быть может поэтому деградация не заставила себя долго ждать…
P.S. Господин Oxxxymiron (Оксимирон А.К.А. Мирон Янович) признан иноагентом на территории Российской Федерации.