Кусочек вселенной

Летнее утро заползло во двор вместе с солнцем. Валера проснулся в коморке с видом на теплотрассу. Под ребром с самого рассвета ворочалась злость. Тупая, как ржавый гвоздь. От вчерашнего разговора с управляющим. Или просто от жизни.

Вышел во двор. Взял метлу — продолжение руки, задубевшей от мировой грязи. Стал мести. Пыль висела в воздухе, садилась на робу, пропахшую потом. Мел яростно, выбивая из асфальта окурки и утро.

Потом настал час помойных баков. Перетащил одного монстра от третьего подъезда к седьмому. Потом обратно. Возил их по кругу, как ослик.

К полудню солнце расплавило асфальт. Желудок скрутило. Антракт. Развернул бутерброды. Ел, глядя на свой надел: качели с оторванным сиденьем, машины, прижавшиеся к гаражам. Народ жил тут. Проходил мимо, иногда кивал, как статуе. Иногда шипел за упавший ошмёток. А он мел. И возил. Смысл? Хлеб встал в горле комом.

После перекура взял шланг. Резина теплая, живая, как удав после обеда. Вода хлынула с присвистом, ударила по иссохшей земле у клумб. Сначала лил куда придется, смывая пыль с плитки — сражение с невидимым врагом. Но струя наткнулась на маргаритки. Желтые сердцевинки — как пуговицы на детской рубашке, белые лепестки — потрепанные, но гордые. Дрогнули под напором, отряхнулись... и вдруг — о чудо! — стали ярче. Чище. Валера навел струю точнее, как снайпер живительной влаги. Видел, как земля жадно пьет, как листья блестят, словно начищенные медяки. Полил пожухлую петунию. Закончив, швырнул шланг, как ненужную кишку, побрёл в каморку. День кончался. Бессмысленный. Обыкновенно бессмысленный, как инструкция к китайской технике.

Тут подкатил Петрович. Из кармана торчало горлышко. В руке — пакет, от которого несло селедкой.
— Валера! Сейчас тут вмажем!
— Может, у тебя? — спросил Валера.
— Какой у меня! Там Люська.

Злость еще копошилась где-то внутри. Но от вида Петровича — вечного узника подвалов... что-то дрогнуло.
— Заходи, — буркнул Валера.

Петрович деловито расчехлил закусь.
— Анекдотец! Пришел Иван Дурак к Бабе-Яге, спрашивает: «Как пройти туда, не знаю куда?» — «Окурок волшебный найди. Кинешь на дорожку... Куда дворник пошлет — туда и иди!»
Сам же хрюкнул. Уголок Валеркиных губ дрогнул.
— Мне этот ближе, — сказал он, вспомнив, в
что детстве мечтал стать летчиком, — «Ну, как устроился? Работа не пыльная?» — «Дворник я...».
— Хватит киснуть! — Петрович водрузил поллитру на столик.

Первая стопка — молча. Тепло поползло по жилам.
— Денек... — выдохнул Валера. — Контейнеры туда-сюда...
— Ага, — крякнул Петрович. — Я в подвале у пятого — труба плачет. Тьма. Крысы — с собак! Вылез — солнце! Воздух!
— Какое солнце? — усмехнулся Валера. — Ржавые тачки?
— А цветы?! Глянь! Маргаритки! Пионы! Прямо розовые балерины после душа!
— Будто ты их под душем видел?
— Балерин... нет. Не видал. Зато однажды лицезрел голого негра. В бане. Но он, наверное, наш. Уж больно ловко матюгался!
— Тогда точно наш, — согласился Валера.

Он накатил еще и внимательно посмотрел в окно. Маргаритки белели в сумерках маленькими фонариками. Пионы, тяжелые и влажные, покачивали пышными головами, словно кивая ему. Петуния тянулась к небу. Асфальт, старый, потрескавшийся, но чистый — его рук дело. Баки стояли строго, на своих, теперь вдруг осмысленных, местах. Весь двор, залитый алым закатом, выглядел ухоженным. Мирным.
— Красота-а... — протянул Петрович, чокаясь просто так, от избытка чувств. — Она, братан, мир и спасет! Вот те крест. И дышится... легче. Как после хорошей драки.

Валера молча выпил. Тепло внутри было уже не от «беленькой». Другое. Тихое. Тяжелое, как полная урна, и легкое, как перышко, унесенное ветром. Петрович балагурил про баб. Но Валера слушал его краем уха.

Смотрел в окно на преображенный двор.
Злость ушла, растворилась, как пыль под струей. Осталась усталость. Глубокая. Но и что-то еще. Крошечный росток. Из-за чего завтра он снова возьмет свою метлу. Потому что этот двор, этот кусочек вселенной, подметенный и политый им, Валерой, — он был чист. И в нем, несмотря ни на что, цвели цветы.