Душа цыганки или Ночь в посёлке Залесном

Небо на западе медленно наливалось красным. Солнце в багряном ореоле перистых облаков неспеша закатывалось за линию горизонта, бросая последние прощальные лучи на землю. Воздух ощутимо холодел, и слабый ветерок, напоённый лесными ароматами уходящего дня, неприятно лизал лицо и руки.
Из лесной чащи к посёлку вышел человек. Это был молодой цыган лет девятнадцати в красной рубашке и коричневых брюках, с копной курчавых чёрных волос.
Парень сунул руку в карман и достал пачку сигарет, равнодушно поглядывая на возвышающиеся впереди домики с треугольными крышами.
- Уважаемый, дай прикурить, - обратился он к бородатому мужику, возящемуся в капоте старых жигулей.
Тот молча полез в карман и, вынув коробок спичек, протянул его парню.
- Благодарствую!
Цыган направился дальше, с интересом разглядывая горящие жёлтым окошки, вывешенное на верёвках бельё и бродящих по дворам кур. Издалека доносился собачий лай. Где-то впереди кричал петух и глухо мычали коровы.
Подойдя к одному из домов, парень постучал в окошко длинным кривым ногтем. В стекле показалось бронзовое мужское лицо с приплюснутым носом.
- Чего надо? - спросил его обладатель густым басом.
- Переночевать у вас можно? - поинтересовался цыган и, выпустив облачко дыма, с прищуром поглядел на мужчину.
- А ты кто будешь? - с подозрением спросил тот.
- Яша я. Цыган Яша. Долго по вашим лесам бродил и вот вышел сюда. Утром дальше пойду, мне в табор дорога.
- Мог бы и в лесу переночевать. Чай ночи тёплые.
Яша сделал было движение уйти, но хозяин неожиданно смягчился.
- Ладно, заходи, - сказал он. - Дом большой, а нас всего трое.
Он исчез в домике и вскоре показался у ворот, отодвинул засов и пригласил гостя проходить.
- Меня дядь Мишей звать, - сказал он, проходя с порога в небольшую кухоньку. - Это внучка моя, Нюра, - кивнул он в сторону плиты. Там возилась девушка лет семнадцати с широкими ноздрями и пухлыми губками, придававшими её лицу обиженное выражение. - Скоро там ужин, Нюрк?
- Скоро, скоро, - отозвалась та, с любопытством поглядев на цыгана. - Сейчас картошка доварится, и буду накладывать.
- Это вот гость наш, Яша, - представил парня дядя Миша. - Переночует у нас. А где Зарка?
- Не знаю, - пожала плечами девушка. - Наверно, в комнате сидит.
- Вот ведь девка! Даже на улицу лишний раз не выйдет. Сидит сиднем, заднее место насиживает.
В глубине дома послышались шаги босых ног.
- Что тут такое? - спросил звонкий детский голос, и на кухню вошла смуглая девочка лет двенадцати с густыми чёрными волосами до пояса и тёмными вишнями глаз.
- Вот, познакомься, это Яша, гость наш, - сказал ей дядя Миша, указывая на цыгана.
Тот, лениво смяв в руках сигаретку, взглянул на девочку да так и замер, не в силах шевельнуться.
- Зара?! - только и вымолвил он дрожащими от удивления губами. - Ты здесь?! Но как?.. Откуда?..
Девочка тоже выглядела растерянной. Её глаза, расширившиеся от изумления, потрясённо остановились на юноше.
- Дай хоть обниму тебя! Сестрёнка! - Яша присел на корточки и прижал к груди чёрную головку.
- Вот те на! - всплеснул руками дядя Миша. - А я хотел завтра в город её вести, семью разыскивать, а тут на тебе!
- Сам удивляюсь! - цыган, откинувшись, блестящими глазами глядел на сестру. - Пять лет искали девку, а тут...
- Какие пять лет? - возразил мужчина. - Она день назад потерялась! Сегодня только нашли, говорит, вчера от какой-то лагерной группы отстала...
- Лагерной группы? - цыган совсем растерялся. - Ну-ка расскажи-ка с начала, где ты была эти годы, с тех пор, как мы тебя потеряли?
Зара молчала, с затаённой злобой глядя в пол.
- Ну! - Яша тряхнул её за плечо.
- Потише ты, цы;ган, - остановил его дядя Миша. - Дай девке в себя прийти. Столько сразу на голову свалилось! Пойдёмте пока покушаем, чаю попьём, а завтра поутру вы с ней отправитесь домой и там всё выясните.
- И то дело, - согласился парень. - Голоден, как волк.
Дядя Миша подошёл к шкафу и стал доставать тарелки. Через несколько минут все уже сидели за столом в просторной гостиной и уплетали горячую картошку с салом, яйцами и чесноком.
- И всё-таки я не пойму, - говорил хозяин, ловко орудуя вилкой, - как вы, цыгане, всё-таки живёте? Также всё колдуете да коней крадёте?
- Ну, теперь уж время другое, - размеренно отвечал умиротворённый от горячего ужина Яков. - Все работают в основном. Сейчас и таборов-то уже нет.
- Как же ты сказал, что в табор идёшь? - удивился дядя Миша
- Это наш посёлок. Псевдотабор, как его называют русские, селение, где живут только цыгане.
- А в городах вы, значит, не живёте?
- Все по-разному. Есть и те, что в городах. А как по мне, деревню ничего не заменит.
- Это точно, - подтвердил дядя Миша. - Здесь и воздух свежее, и тишина, и природа, и дом свой, земля тоже...
- Да-а... Благодать! Не то что эти душные квартиры.
Зара искоса поглядела на брата. Тот было повернулся к ней, но девочка уже опять смотрела в тарелку.
- Вкусная у вас картошка, - сказал он погодя, разламывая вилкой мягкие жёлтые ломти.
- Свойская, - ответил хозяин. - Нюр, ты поставила чайник?
- Ой, забыла! - спохватилась та и убежала на кухню.
Цыган проводил её взглядом.
- Красавица она у вас, - сказал он дяде Мише, кивком головы указывая на дверь, где скрылась девушка.
- А то! Вся в отца пошла.
Цыган отставил пустую тарелку и потянулся, лениво обводя взглядом комнату. Неожиданно взгляд его зацепился за левый угол, где лежала старенькая деревянная гитара.
- Инструмент исправный?
- Да, - проследив за его взглядом, ответил хозяин. - Хоть и старая она уже. Отец мой играл, от него досталась.
- А ну-ка, - парень поднялся и подошёл к инструменту.
- А ты у нас гитарист? - поинтересовался дядя Миша.
- Какой же я цыган, если с гитарой не справлюсь? - Яша снова уселся на стул и, положив инструмент на колени, нежно провёл по струнам.
- Что бы такое сыграть? - задумчиво проговорил он. - А вот хоть бы это.
Откинувшись назад и прикрыв чёрные глаза, он завёл тихую, печальную мелодию.
- Ой, не будите тумэ ман молодого, - запел он в такт музыке бархатистым баритоном, - Ой, пока солнышко ромалэ не взойдёт.
А-а, а-а-а, а-а-а-ай люба,
Дай ли чачё да нэй
Ой, пока солнышко ромалэ не взойдёт.
Нюра, появившаяся на пороге, остановилась в дверях, задумчиво склонив голову набок.
- Ой, дэнти, дэнти, сывонэскэ воля, - продолжал гитарист. -
Ё-о вылыджя яла пэ бахт, пэ доля.
А-а, а-а-а, а-а-а-ай люба,
Дай ли чачё да нэй
Ё вылыджя яла пэ бахт, пэ доля.
Ой дэнти, дэнти, Э васта пшалэндэ.
Тэ явэл э бах бари Сарэ ромэндэ.
А-а, а-а-а, а-а-а-ай люба,
Дай ли чачё да нэй
Ой, пока солнышко ромалэ не взойдёт.
Зара сидела неподвижно, остеклянелым взором глядя куда-то вдаль. Её глаза мутной пеленой застилали слёзы, но она не утирала их и не отворачивала головы, только время от времени протирала рукой подбородок.
Когда песня закончилась, Яков завёл другую:
- Джелем, джелем, лунгонэ ромэлэ дромэнса,
Маладилэм барвэ лалэлэтам ромэнса,
Джелем, джелем, лунгонэ дромэнса,
Маладилэм барвэ лалэлэтам ромэнса.
Ай, ромалэ, ай, чавалэ!
Ай, ромалэ, ай, чавалэ!
Ай, ромалэ, катар тумэн авэн
Лэ церенса бахталэ дромэнса
Ви ман сас у бари фамилия
Тай мудардя э кали легия.
Авэн манса са лумиакэ рома,
Кай путайлэ лэ романэ дрома,
Акэ вряма -- ушти ром акана
Амэ сутаса мишто кай кэраса.
Ай, ромалэ, ай, чавалэ!
Ай, ромалэ, ай, чавалэ!
Тихие, нежные звуки заполнили собой весь дом, и всем присутствующим отчего-то казалось, что это не старая гитара, а сама жизнь человеческая рвётся и стонет, и ноет, и плачет, и зовёт куда-то вдаль, далеко-далеко, где существует только синее небо, костры, кони и танцы до утра.
Неожиданно Зара вскочила с места и, тихо всхлипывая, выбежала из комнаты. Гитарист оборвал мелодию и, открыв глаза, с недоумением посмотрел вслед сестре.
- Что это с ней? - удивлённо протянул дядя Миша.
Цыган пожал плечами. Нюра, будто и не заметив ухода цыганки, с благоговейным трепетом глядела на музыканта. Тот поправил на коленях гитару.
- Что же, будем мы чай пить? - спросил он, и в наступившей тишине его слова прозвучали преувеличенно громко.
- Ой, чайник! - всплеснула руками девушка и убежала на кухню.
В комнате снова повисло молчание. На улице уже давно стемнело, и ночная мгла равнодушно глядела в окна.
- Да, красивая музыка, - чтобы хоть как-то разорвать безмолвие, произнёс дядя Миша.
- Цыганские песни все красивы.
- Да-а... Никогда раньше не слышал, чтоб так вживую... Вас, что ли, с детства петь и играть учат?
- У нас это в крови, - усмехнулся цыган.
Вошла Нюра и принесла на подносе кружки с чаем и мешок печенья. Все подвинулись к столу.
- Горячий, - отпив немного, сказал дядя Миша. - Пойду воды принесу.
Он встал и вышел на кухню. Оставшись наедине с цыганом, Нюра украдкой поглядела на него.
- Как красиво вы поёте! - сказала она, восхищённо покачивая головой.
- У нас так многие поют, - ответил тот, тоже взглядывая на девушку. - Цыгане - народ музыкальный.
Взоры их встретились. Нюра, как заворожённая, глядела в тёмные очи юноши, поблёскивающие в электрическом свете. Её вдруг пронзило смутное чувство, что когда-то давно-давно она видела это лицо, эти чёрные густые брови, слегка удлинённый нос. А может, ей только кажется?.. В комнату снова вошёл хозяин с кувшином холодной воды, и девушка, вспыхнув, отвела глаза.
- Что, Зара так и не пришла? - спросил дядя Миша. - Позвать её, что ль?
- Не стоит, - сказал Яша. - Захочет - сама придёт.
- И что это на неё нашло?
- Наверное, песни из детства вспомнила. Как-никак пять лет дома не была. Соскучилась, небось.
- Ну, теперь всё уже позади...
- Где же мне спать? - спросил цыган немного погодя, отставляя в сторону пустую кружку.
- Да здесь же, наверно, в гостиной, - ответил хозяин. - Нюр, постели ему на диване, а я пока посуду помою.
И, собрав чашки, он вышел из комнаты.
Девушка молча подошла к шкафу и достала чистое постельное бельё. Яков следил за ней тёмными глазами.
- А у нас в этом возрасте девушки уже по трое детей имеют, - произнёс он, пристально глядя на нюрин затылок с мягкими, светло-русыми волосами.
- Я знаю, - со вздохом сказала она. - Понять не могу, как вы можете это допускать.
И, достелив бельё, она вышла из комнаты.
Помывшись и переодевшись в ночную рубашку, Нюра легла в постель, но ещё долго не могла заснуть. Чувства, словно дикие кони, неслись по её до сих пор спокойному сердцу, уводя девушку в пугающие дебри мыслей и желаний. Наконец, пролежав без сна пару часов, она почувствовала, как голова медленно утопает в вязкой дрёме, и через несколько минут уже крепко спала.
Совсем иначе дело обстояло с цыганом. Поначалу, уютно устроившись в постели, он спокойно уснул, не тревожимый никакими мыслями, потом же, ближе к утру, юношу стало одолевать безотчётное беспокойство. Проворочавшись несколько минут, Яша поднялся и направился на кухню.
На востоке медленно занималось утро. Солнце, ещё невидимое за горизонтом, уже искрилось белыми утренними лучами, поливая землю тихим, слабеньким светом. Небо стремительно светлело. Где-то вдалеке кричали первые ранние петухи.
Неожиданно цыган увидел на фоне окна силуэт человека. Тихонько приблизившись, он с удивлением увидел сестру, неподвижно стоящую лицом к стеклу.
- Зара! - окликнул он девочку. - Что ты здесь делаешь?
Цыганка медленно повернула к брату бледное лицо с налившимися кровью глазами.
- Что с тобой, Зарочка? - спросил Яша, беря её за подбородок. - Что случилось?
- Я не хочу возвращаться в табор, - медленно и отчётливо произнесла она, прикрывая глаза длинными шелковистыми ресницами.
- Это ещё почему? - удивился парень.
Зара молчала. Её грудь душили рыдания. Неожиданно, словно собравшись с духом перед прыжком в бездну, она глубоко вздохнула и зашептала быстро и жарко:
- Ты спрашивал у меня, что со мной было с тех пор, как вы меня потеряли. Я расскажу тебе. Сначала меня долго расспрашивали о родителях. Это сейчас я понимаю, что меня хотели вернуть им, а тогда я, дура, подумала, что их хотят через меня найти, чтобы сделать с ними что-то плохое. И я сказала, что у меня нет родителей. Со мной долго разбирались, но затем отправили меня в детский дом. Это был первый раз, когда я жила где-то помимо табора. Меня поразила эта жизнь. Я была поражена, как могут девочки ходить в брюках, как можно стирать мужские и женские вещи в одной машинке, как можно считать семнадцатилетних людей несовершеннолетними... Сначала меня возмущали эти порядки. Я пыталась следовать нашим традициям, носила длинные юбки и держалась подальше от мальчиков, чтобы не осквернить их. Но чем дольше я жила, тем больше понимала, что никому вокруг это не нужно, что все кругом живут без всех этих заморочек и вполне счастливы. А потом... - голос её дрогнул, - потом я попала в семью. Это была молодая пара, где жена никак не могла забеременеть. Они любили меня как родную и делали всё для меня. И я полюбила их, как родных. Я поняла, что нет никакой разницы между мужчиной и женщиной, что рожать детей в тринадцать лет - неправильно, что в мире существуют гораздо бо;льшие удобства, чем я до сих пор считала, что квартиры вовсе не так плохи, как говорили у нас в таборе. В тот момент, когда я потерялась во второй раз, отстав от группы в летнем лагере, я уже не чувствовала себя цыганкой. Я была уверена, что моя семья - это Рома и Юля Казанцевы, что мой адрес - улица Ленина, дом 35, квартира 18, что я всегда жила в городе и никогда не знала цыганских обычаев. А затем я увидела тебя... Вначале, когда я увидела твоё лицо, мне показалось, что это какая-то ошибка, сон, нереальность, что воскресло что-то такое, что должно быть навсегда погребено в моей памяти... Но ты не исчезал и не испарялся дымом... А потом ты начал петь, - из глаз девочки снова потекли слёзы. - Я не думала, что что-то может произвести на меня такое впечатление. Ты звучал в моей душе голосом давно забытого прошлого, навсегда потерянного и ушедшего в небытие. Я слушала тебя, и в моём сознании воскресали картины давно ушедших годов, и мне начало казаться, что и не было этих пяти лет, и я снова цыганка, которая не знает ничего, кроме родного табора, - она остановилась, переводя дух, и с печальной улыбкой взглянула на брата. - Но нет, - сказала она грустно. - Прошлого не воротишь. Оно должно навсегда остаться там, в далёком тумане навеки унесённых временем лет. Отправляйся домой один и позволь мне вернуться в мою теперешнюю семью.
Она умолкла, снова опустив глаза в пол. По её щекам катились слёзы. Яков молчал, не зная, что ответить на подобную исповедь. Да наверно, и не нужно было никакого ответа. Всё было сказано. Стена, разделяющая брата и сестру, встала твёрдо и нерушимо, и не было никакой возможности поколебать её мощь. Цыган беспомощно глядел на такое родное, знакомое с детства личико сестры и чувствовал, что больше не имеет никакого права называть её так. Они были совершенно чужие друг другу люди. Отвернувшись, Яков молча вышел с кухни, слыша сзади себя тихие, едва слышные всхлипы девочки.
Было около восьми часов утра, когда дядя Миша поднялся с постели. Разбудив Нюру, он отправился вместе с ней готовить яичницу на завтрак. Яков, провалявшийся остаток ночи без сна, тоже встал, умылся и отправился за стол.
- Как спалось? Нормалёк? - участливо спросил у гостя хозяин.
- Хорошо. Спасибо вам! - ответил тот, берясь за вилку. - Несколько дней уже не спал по-человечески.
На душе у парня было скверно. Нюра украдкой глядела на него, но он уже не обращал на девушку внимания. Все его мысли были обращены к Заре. Как так вышло, что они, всегда такие родные и близкие, вдруг оказались по разные стороны ограды? Как можно забыть своё прошлое, свои корни, свой кров и очаг? На эти вопросы не было ответа, и они висели в голове парня, терзая его душу своей неразрешённостью.
- Как же вы, сразу после завтрака пойдёте? - спросил дядя Миша у цыгана.
- Мы... Да, то есть я один пойду. Зара не хочет возвращаться в табор. Отвезите её в город, там уже, наверное, волнуются, - парень опустил голову, не желая видеть, какое впечатление это высказывание произвело на мужчину.
Быстро поднявшись, он сунул пустую тарелку в раковину.
- Спасибо за ночлег! - ещё раз поблагодарил он хозяев и вышел из кухни.
- Вот ведь народ, - пробормотал ему вслед дядя Миша и тяжко вздохнул.
Спешно собравшись, Яков вышел на улицу, и снова направился вперёд, по направлению к далёкому табору. Нюра, тоже выйдя на порог, печально глядела ему вслед, думая о чём-то своём, а Зара сидела в маленькой комнате и устало глядела в стену красными от бессонницы глазами.