Трагедия в трех актах

Когда произошла эта история, мой друг, Шерлок Холмс, снова преследовал своего заклятого врага — профессора Джеймса Мориарти. В скупых письмах, которые каким-то образом доходили до меня, Холмс жаловался, что его «добыча» снова ускользнула. Профессор, несмотря на возраст, был невероятно умен и всегда опережал детектива. Но Холмс всегда добивался своего.
Некоторые письма мне приносила красивая девушка из бакалейной лавки. Другие приносил чумазый мальчишка, похожий на одного из шпионов Холмса. Иногда письма приносил сгорбленный старик с печальным лицом. Однажды он разговорился. Оказалось, что оба его сына погибли: один служил на Дальнем Востоке и погиб от пули врага, напавшего на их лагерь, а другой умер от болезни, которую врачи не смогли вылечить.
Выслушав старика, я попытался его утешить. Мои слова, возможно, помогли ему немного справиться с болью, но я не был уверен. Как хотелось, чтобы это было правдой!
В одном из последних писем Холмс сдержанно сообщал, что мисс Ирэн Адлер, которая когда-то была его целью, вероятно, мертва. Оказывается, он никогда не забывал о ней, несмотря на свою охоту.
Холмс не знал, когда закончится его противостояние с Мориарти. Он лишь надеялся, что профессор совершит ошибку, которая приведет к его поимке.
Размышляя обо всем этом, я не заметил, как улицы Лондона погрузились в лунный свет. Я отложил книгу о новых методах лечения внутренних болезней и начал готовиться ко сну. Мое сознание постепенно уходило в сон. Завтра Мэри, дочь капитана Артура Морстена, должна была приехать из имения отца. В письме она намекала на сюрприз, который я должен принять без возражений. С женщинами лучше не спорить. Несмотря на то, что мужской интеллект часто преобладает над женским, их хитрость и коварство могут быть сильнее.
На этом я погрузился в сон и не проснулся до утра, пока в дверь не постучали...
*  *  *
— Джон Ватсон!
Я сразу понял, что моя жена не в духе. Её голос звучал резко, как всегда, когда она была чем-то недовольна.
Мэри Морстен ворвалась в комнату, словно ураган. Она принялась наводить порядок, иногда причитая, что я обленился. Это произошло после того, как я ушёл с военной службы и начал новую жизнь.
Мэри двигалась быстро, поднимала и расставляла вещи. Она провела пальцем по каминной полке и посмотрела на меня с неодобрением. В такие моменты мне казалось, что её можно сравнить с каким-то грозным существом, которое я боюсь больше, чем любого врага.
Я не помню, как оказался в кресле Холмса. Удивительно, но я даже не заметил, как переоделся!
Наконец, гнев Мэри утих, и она села рядом со мной. Хотя она всё ещё выглядела недовольной, я понял, что она готова продолжить разговор в более спокойном тоне.
— Ты с Холмсом совсем не заботишься о чистоте этого места, Джон. Я боюсь, что здесь появятся крысы, клопы или тараканы! — сказала она.
Мне нечего было ответить. Мэри была права: я слишком много времени отдавал работе и общению с пациентами. Долгое отсутствие Холмса сделало нашу квартиру похожей на отгороженный от мира уголок.
Мэри заметила, что я не пытаюсь оправдываться. Её глаза потеплели, а на лице появилась складка, которая всегда означала, что она готова выслушать меня.
Она рассказала, что имение её отца постепенно приходит в упадок. Ремонт требует больших затрат, которые мы не можем себе позволить. На врачебном поприще я зарабатывал немного — я больше стремился помогать людям, чем обогащаться за их счёт. Мэри же перепробовала множество профессий, но в последнее время занималась подённой работой, помогая людям с мелкими поручениями.
Мир, казалось, изменился к худшему. Я видел, как влиятельные люди пренебрегают человеческими ценностями ради наживы. Они готовы растоптать всё доброе и светлое, чтобы получить лишний доллар.
— Мэри, ремонт имения твоего отца сильно ударит по нашим финансам. Нам придётся отказаться от многих мелочей, которые мы сейчас можем себе позволить. Может быть, тебе стоит продать имение? — предложил я.
Я ожидал, что Мэри будет возражать. Она не могла легко расстаться с местом, где выросла. Но я никогда не полюбил бы её, если бы она не была такой непредсказуемой. Она встала, подошла ко мне и положила руку на моё плечо. Её глаза смотрели твёрдо и решительно.
— Ты прав, Джон. Я тоже считаю, что имение отца не стоит потраченных на него средств и усилий. Мы продадим его. Возможно, удастся выручить больше из-за расположения в Озерном Крае. Окна выходят прямо на…
Я не слушал дальше. В очередной раз я отметил практичность Мэри, которая не готова жертвовать семейным счастьем ради детских капризов. Итак, решено: имение капитана Морстена продадим.
— А теперь, Джон, я хочу поговорить о сюрпризе, о котором писала тебе в последнем письме.
В ее словах не было угрозы, но я почувствовал, как спина покрылась холодным потом.
— Да, дорогая, я слушаю.
Мэри лукаво подмигнула и обняла меня.
— Ты слишком много работаешь, Джон! Твоя комната превратилась в берлогу, ты никуда не выходишь и не развлекаешься.
Она шутливо стукнула меня по спине.
— Твоя работа сведет тебя в могилу, доктор Ватсон! Я приказываю изменить образ жизни, забыть о работе и повеселиться!
— Что ты имеешь в виду?
— Люси Тенборо подарила мне билеты на спектакль. Завтра в театре «Люмпьер» будут ставить «Смерть и любовники». Мы обязаны пойти. Люси собиралась с мужем, но Карл заболел. Чтобы билеты не пропали, она отдала их мне.
«Так вот кто виноват в болезни Карла! Возможно, причина не в его здоровье, а в нежелании идти на спектакль», — подумал я.
Мэри смотрела на меня, ожидая ответа. У меня не было выбора, кроме как согласиться. Не каждый осмелится разозлить Мэри Морстен.
Я обреченно кивнул.
Мэри подпрыгнула от радости. Обиды остались позади.
— Смахните пыль с фрака, Джон Ватсон! Завтра идем в лучший театр Лондона. Ну же, Джон, улыбнитесь! Вам это пойдет на пользу.
Мне пришлось выдавить жалкую улыбку.
*  *  *
За несколько дней до событий капитан столичной полиции Артур Джойс сидел в своем кабинете. Он был мрачен и погружен в мысли. Капитан полицейского участка №4 уже несколько месяцев пытался поймать банду грабителей, которые с пугающей регулярностью опустошали карманы богатых горожан. Их стремительные налеты оставляли жертв с серьезными травмами головы, требующими помощи врачей.
Ситуация осложнялась тем, что старший констебль графства настаивал на ежедневных отчетах о ходе операции. Проблема заключалась в том, что капитан Джойс пока не мог похвастаться успехами. Его коллеги из соседних участков смотрели на него с нескрываемым злорадством. Конкуренция между полицейскими участками всегда была высокой, но сейчас она достигла нового уровня.
Время тянулось мучительно медленно. Капитан пытался составить рапорт, но мысли ускользали. Джойс был хорошим полицейским, но писать отчеты для начальства всегда было для него проблемой.
В рапорте следовало указать, что сегодняшняя операция по задержанию банды оказалась неудачной. Кроме того, в ходе нее серьезно пострадал констебль Уиггинз. Единственным успехом за последнее время капитан мог назвать расклейку объявлений по стенам домов и фонарным столбам. В них в грубом полицейском стиле сообщалось, что любой, кто станет свидетелем ограбления, обязан обратиться к капитану Артуру Джойсу в участок № 4.
Поскольку капитан уже испортил отношения со старшим констеблем, он решил лично возглавить операцию по поимке банды, не доверяя это опасное дело посторонним полицейским.
«Меня уволят, если я не поймаю их! Тридцать лет службы будут стерты из истории, как страницы старой книги», — эта мрачная мысль вновь промелькнула в голове капитана. Он вспоминал, как начинал как обычный констебль, успешно раскрывая преступления. Со временем его карьера пошла вверх: он стал сержантом, затем детективом-инспектором и старшим инспектором.
Мысли капитана прервал приход детектива Маркби. Высокий и неприметный, он больше походил на портового грузчика, чем на представителя закона. В своей угрюмой манере он сообщил, что к капитану пришла его дочь, мисс Флоренс Джойс.
Артур Джойс нетерпеливо махнул рукой в сторону детектива Маркби. Он явно хотел поскорее избавиться от его компании. В этот момент капитан никого не хотел видеть, но приход Флоренс немного его обрадовал. Он надеялся, что дочь отвлечет его от горьких мыслей и, возможно, наставит на путь истинный.
Флоренс Джойс, красивая женщина лет двадцати пяти, с густыми каштановыми волосами до плеч и васильковыми глазами, словно спустилась с небес. Она села напротив отца. Флоренс всегда чувствовала его настроение лучше всех.
Ее мать, Джеральдина Таббс, сбежала с приезжим актером, бросив маленькую Флоренс. Это оставило глубокую рану в душе капитана. Поэтому он был против, когда дочь устроилась работать статисткой в театр «Люмпьер». Но руководство театра ухватилось за нее, потому что предыдущая статистка сбежала из-за сэра Уолтера Чейни, владельца театра, и сэра Альфреда Хакоби, престарелого актера с манией величия. Они довели девушку до слез, и она убежала.
— Флоренс, дорогая, почему ты пришла так поздно? Приличной девушке нужно быть дома! На улицах небезопасно, там могут быть преступники.
Забота капитана была искренней. Он обожал свою дочь, которая для него всегда оставалась «милой Флорри».
— Папа, я уже взрослая! Ты же приставил ко мне констебля. Я несколько раз ловила его взгляд, но как только смотрела на него, он тут же отворачивался.
Флоренс заметила, как лицо отца покраснело. Она попала в точку.
— Ты сейчас занимаешься делом той банды, о которой все говорят? Удалось кого-нибудь поймать?
Джойс любил свою дочь, но терпеть не мог, когда посторонние спрашивали его о ходе расследования, особенно если оно стояло на месте.
— Флоренс, нам нужно серьезно поговорить, — начал он.
Лицо девушки приняло капризное выражение. Она скрестила руки на груди и смерила отца гневным взглядом.
— Папа, мы уже всё обсудили. Я не уйду из театра! Мне там нравится! Там работают искренние люди, которых мне так не хватает в повседневной жизни.
— Я думаю, ты остаёшься из-за Альфреда Хакоби, — спокойно, но твёрдо сказал Джойс.
— Он совсем не старый! Он всего на несколько лет старше тебя! — вспыхнула Флоренс.
В кабинете повисла напряжённая тишина. Джойс нахмурился. Он привык, что окружающие его слушаются, но с Флоренс ситуация была иной.
— Меня не интересует его возраст, — строго сказал он. — Альфред — плохая партия для тебя. Его скверный характер и репутация скандалиста оставят за тобой дурной след.
— Альфред получил титул «сэра» от самой королевы Виктории, — ответила Флоренс, стараясь не выдать своих эмоций. — Она высоко ценила его талант.
— Возможно, титул он получил не благодаря таланту, а благодаря связям, — заметил Джойс.
— Отец, давай поговорим о другом, — резко сменила тему Флоренс. — Через три дня премьера пьесы, о которой я тебе рассказывала. Ты придёшь?
Джойс задумался. Он знал, что его слова вызовут бурю эмоций, но выбора не было.
— Извини, дорогая, но я буду играть в преферанс с Майерсом и Ли.
— Как я могла забыть… Ты всегда предпочитаешь своих влиятельных друзей мне.
Флоренс Джойс поднялась и легкой походкой направилась к двери.
— Я больше не потревожу тебя, отец. Прости, что отняла у тебя время. Но знай, я продолжу служить в театре, даже если буду статисткой. Для меня важна каждая роль, даже самая маленькая. Особенно если ее увидит сам Альфред Хакоби!
С этими словами Флоренс вышла из участка. Капитан был так потрясен, что забыл о поимке грабителей. Его взгляд упал на сумочку, оставленную у кресла. Капитан и констебль вышли на улицу, но Флоренс нигде не было.
Констебль Уоттс напомнил Артуру Джойсу о его встрече. Капитан был раздражен. Позже он узнал, что Флоренс вернулась за сумочкой и до дома ее сопровождал констебль Харгрейв.
*  *  *
Я знал, почему Мэри выбрала именно эту пьесу. Она наделала много шума в литературных и театральных кругах. Критики отмечали её «пикантность», откровенные диалоги и актуальность. Вокруг пьесы разгорелась полемика. Большинство критиков считали, что её нельзя публиковать. Они опасались, что выход пьесы подорвёт моральные устои театра и искусства в целом.
Но, несмотря на критику, пьесу всё же напечатали. До сих пор неизвестно, как автору удалось преодолеть цензуру. Ходили слухи, что автор заручился поддержкой влиятельного политического деятеля. Во время последней встречи с издателем, Джоном Уиллоу (я сменил издательство из-за разногласий), он рассказал, что пьеса уже идёт во многих театрах Европы. Теперь настала очередь Лондона. Великобритания не могла остаться в стороне и быть «на задворках» по сравнению с континентом.
Пока мы с Мэри готовились к вечернему походу в театр, в «Люмьере» разгорались страсти. Актёры настолько вжились в роли, что казалось, будто персонажи пьесы и есть они сами. Даже если их характеры были не всегда благородными…
*  *  *
— Альфред, сколько можно повторять! Вы играете этого злодея как старый дворецкий, забывший подать мясное блюдо гостям.
Эти слова Генри Рамси бросил в адрес Альфреда Хакоби. Признаюсь, уважаемый читатель, без последующих событий, зафиксированных в полицейских сводках Лондона, мне было бы трудно передать все детали, происходившие в театре «Люмпьер».
Генри Рамси был типичным «современным» англичанином. Высокий, ухоженный, модно одетый, он славился чванливостью и упрямством, особенно когда это требовалось. Несмотря на скромный опыт в театре (несколько лет), Генри сумел завоевать внимание публики и критиков. Они отмечали его талант и умение «вжиться» в роль. Владелец театра заметил благосклонность публики и сделал Генри ведущим актером. Это стало причиной разногласий между Генри и Альфредом: первый считал, что время Альфреда прошло, его игра устарела, и ему пора на пенсию. Альфред же утверждал, что владелец театра неосмотрительно раздает главные роли. Он считал, что человек с таким низким талантом и небольшим опытом не готов играть ведущие роли.
Однако позже выяснилось, что у Альфреда Хакоби были не только творческие разногласия с Генри Рамси.
В тот день актеры театра «Люмпьер» готовились к премьере. Джон Локк, скромный реквизитор, бегал по сцене. Он был невысоким и невзрачным, в зеленом сюртуке и цилиндре того же цвета. Локк пытался помочь актерам, но не все оценили его усилия. В конце концов, обиженный, он ушел, махнув рукой.
Режиссер Стивен Фарли приехал из США. Его спектакли были новаторскими. Фарли давно хотел поставить нашумевшую пьесу, но не мог найти подходящий актерский состав. Наконец, он нашел его. Фарли носил красную куртку и голубой шарф. Во время репетиций он появлялся с тонкой папиросой в руках. Его острый нос напоминал клюв ястреба. Он с недоверием смотрел на всех, но, убедившись в их преданности, кивал и уходил в свой кабинет за сценой.
Уолтер Чейни, владелец театра, был человеком внушительного вида. Ему было около пятидесяти, у него была густая борода с сединой и низкий, но приятный голос. С ним шутки были плохи: актеры знали, что неповиновение может стоить им роли или работы.
Чейни обладал огромным влиянием в мире искусства. У него было много влиятельных друзей, которые стремились ему угодить. Говорили, что он мог уволить ведущего актера, и тот больше не мог найти работу ни в Лондоне, ни в Великобритании. Его боялись. Эту фразу любил повторять мой кузен.
Мисс Минерва Ли была протеже Чейни. Он прощал ей любые промахи. Она могла приходить на репетиции позже остальных. На ней всегда были коричневые перчатки, которые контрастировали с голубым шарфом режиссера Стивена Фарли.
Фарли пытался выразить недовольство Чейни, но тот отмахивался от него, как от надоедливой мухи.
«Ваше дело — ставить спектакль, а не следить за актерами, Стивен! Минерва приходит на репетицию позже остальных, но это не умаляет её таланта. Мне повезло, что Минерва Ли согласилась участвовать в спектакле. Публика будет в восторге, когда она выйдет на сцену!» — говорил Чейни мистеру Фарли.
О таланте Минервы писали столичные газеты и европейские издания. Её называли наследницей многогранного таланта и удивительной красоты. Все её спектакли собирали полные залы. Критики не смели писать о них плохо. Минерва утверждала, что её необычное имя дал отец, любивший греческую мифологию. Её дед был известным актером, и она с детства полюбила театр.
Мистер Барнаби, помощник режиссера, был скромным человеком лет пятидесяти. Стивен Фарли встретил его много лет назад в США. Несмотря на свою требовательность, режиссер ценил добродушие и трудолюбие Барнаби. Они стали друзьями и путешествовали по миру. За последние десять лет Барнаби участвовал во всех постановках Фарли.
Во время спора между Генри Рамси и Альфредом Хакоби к последнему подошла маленькая женщина в очках. Она выглядела хрупкой и извиняющейся. В руке у неё были швейные принадлежности. Это была Элеонора Стоктон, костюмер театра «Люмпьер».
— Извините за беспокойство, мистер Хакоби. Я подготовила для вас новый костюм, соответствующий вашему театральному образу. Мистер Фарли поручил мне сшить его.
— Идите к черту со своим новым костюмом и мистером Фарли! Чем ему не угодил мой нынешний? Чем плох костюм, в котором я играл в лучших театрах Лондона, перед самой королевой?
Элеонора Стоктон вздрогнула. Она знала, что Хакоби всегда отличался грубостью, прямолинейностью и несдержанностью, но его реакция на её работу была непозволительной.
— Мистер Хакоби, я всего лишь костюмер. Если вам не нравится моя работа или у вас есть другие претензии, обратитесь к мистеру Фарли или владельцу театра. Но выслушивать ваши выпады я больше не намерена!
Элеонора в приступе гнева бросила на пол свои швейные принадлежности и гордо направилась в костюмерную. Она была довольна своим поступком. Чаша её терпения переполнилась.
Альфред Хакоби опешил. Он не ожидал, что эта хрупкая женщина даст ему отпор. Хакоби заметил, что Рамси усмехается. Он был рад, что уверенность Хакоби пошатнулась из-за простого костюмера. Ведь от работы Элеоноры зависела организация и успех спектакля. Зрители редко обращают внимание на лица актёров и их реплики. Их глаза всегда прикованы к костюмам.
Альфред Хакоби взял себя в руки. Он понимал, что должен доказать свою правоту этому дерзкому юноше, чтобы укрепить свой авторитет.
— Стоктон, вы худший костюмер и самый неряшливый человек, с которым мне приходилось работать!
В ответ раздались тихие всхлипы и судорожные рыдания. Стало ясно, что слова Альфреда достигли цели. Мисс Стоктон ускорила шаг и оказалась в костюмерной быстрее, чем планировала. Она повернула ключ в замочной скважине и, упав на деревянный ящик, разрыдалась.
— Знаете, Хакоби, вы ужасный человек. Вы никого не ставите ни выше, ни наравне с собой... Вы считаете себя новым воплощением Бога, которому всё дозволено.
С этими словами Генри Рамси покинул помещение. Альфред Хакоби остался один у края сцены. Огни рампы освещали его немолодое лицо с резкими морщинами. Осанка актера изменилась, будто под тяжестью лет, а глаза затуманились, словно скрываясь под саваном.
*  *  *
Альфред Хакоби вышел из театра в ярости. Он проклинал всё и вся: костюмера, который испортил новый костюм, режиссёра, продолжающего менять сценарий перед премьерой, и примадонну, опоздавшую на репетицию и проведшую большую часть времени в болтовне с владельцем театра. Ходили слухи об их романе, и Хакоби считал это непрофессиональным и неприличным.
Он не заметил, как от кирпичной стены отделилась тёмная фигура, окутанная лёгким туманом. Небо снова было затянуто смогом. Рядом с театром находилась фабрика, которая продолжала загрязнять воздух столицы, делая серое небо грязным и закопчённым.
— Мистер Хакоби? — услышал он голос.
Хакоби остановился и с недоумением посмотрел на невысокую женщину с растрёпанными волосами и лихорадочным блеском в глазах. Она была одета в старый тёмно-зелёный плащ с дырами и заплатками.
— Кто вы? Что вам нужно?
— Меня зовут Ванесса Найтингейл. Возможно, вы меня не помните... Я ваша самая преданная поклонница. Я хожу на все спектакли с вашим участием и внимаю каждому вашему слову со сцены.
— Так это вы пишете мне эти ужасные письма?
Хакоби вынул из кармана пожелтевшее письмо с чернильной кляксой и помахал им перед лицом незнакомки.
— Я предупреждаю вас, что если вы продолжите преследовать меня и посылать эти сентиментальные письма, я обращусь в полицию или психолечебницу. Я знаю доктора, который надолго упечёт вас и вылечит от этой навязчивой болезни. Прекратите меня преследовать!
Но Ванесса Найтингейл не собиралась сдаваться. Из-за плаща она достала три ярко-красные розы с привязанной запиской и попыталась протянуть букет Хакоби, но тот отмахнулся с гримасой недовольства.
— Отстаньте от меня! Вы психически нездоровы! Вам нужна помощь психиатра! Уходите!
Хакоби ускорил шаг.
— Я люблю вас, Альфред! Я хочу быть вашей женой! Мы будем жить вместе, и только смерть сможет нас разлучить!
Хакоби продолжал идти, ускоряя шаг. Все последующие слова Ванессы растворились в ночной тишине старых улиц Лондона.
*  *  *
Альфред Хакоби вернулся домой и устало сел в кресло у камина. Он был известным актером, которого уважали в высших кругах. Его дом находился недалеко от театра, в престижном районе Лондона.
На столике рядом стояла нераспечатанная бутылка хереса. Хакоби резко открыл ее и налил себе бокал. Это вино прислал ему друг из Испании, который выращивал разные сорта белого винограда. Несколько глотков крепкого сладкого вина согрели его.
Хакоби потянулся за третьим бокалом, когда в дверь громко постучали. Он удивился, ведь не ждал гостей так поздно.
Район, где он жил, славился своей безопасностью. Хакоби не боялся краж, но этот неожиданный визит его раздражал.
Он открыл дверь и увидел человека, который его разозлил.
— Что вы здесь делаете? Вы знаете, сколько сейчас времени?
Посетитель, обойдя хозяина, прошел в комнату. Он посмотрел на бутылку хереса, повертел ее и внимательно взглянул на хозяина.
— Признаться, у вас хороший вкус, мистер Хакоби. Не каждый лондонец может позволить себе потягивать херес у камина.
Не дожидаясь приглашения, спутник сел напротив хозяина. Хакоби, справившись с волнением, сел напротив, демонстрируя гнев и недовольство поздним визитом.
— Прошу вас, Хакоби, оставьте мою дочь в покое. Вы играете с ней, убедив, что вам небезразличны ее чувства. Флоренс восхищается вами!
— «Не сотвори себе кумира», — напомнил Хакоби. — Я говорю откровенно: Флоренс для меня ничего не значит. Она типичный актер второго плана, который никогда не сыграет главную роль. Ее роль французской горничной в спектакле — это максимум, чего она добьется.
Артур Джойс молчал. Хакоби видел, как напряглись его скулы, и был доволен произведенным впечатлением.
— Если вы так говорите о моей дочери, зачем тогда предлагали ей актерскую карьеру? Зачем убеждали ее, если не верите в нее?
Хакоби лениво налил себе хереса и усмехнулся.
— Мне было скучно, капитан. Ваша Флоренс преследовала меня: искала встреч во время репетиций, ждала в гримерке после спектаклей и бесконечно хвалила мой талант. В конце концов, мне это надоело. Я сказал ей, что она восходящая звезда театра. Думал, она поймет сарказм, но Флоренс восприняла слова всерьез. Она стала еще активнее бегать за мной, чтобы получить очередную похвалу.
Капитан резко поднялся с кресла. Его лицо было бледным, а пламя камина только усиливало этот эффект.
— Вы чудовище, Хакоби! Ваше поведение когда-нибудь выйдет вам боком!
Артур Джойс направился к двери.
— Вы мне угрожаете, Джойс? Вы же капитан полиции, защитник правопорядка. Вы понимаете, что у меня влиятельные друзья, которые могут разрушить вашу карьеру по щелчку пальцев?
— Берегитесь, Хакоби! Кроме земного возмездия есть и небесная кара. Когда-нибудь она настигнет вас...
С этими словами капитан вышел, громко хлопнув дверью. Звук разнесся по всему дому.
Альфред Хакоби поклонился в сторону двери.
— Всегда рад помочь слугам закона!
Актер допил бутылку хереса и отправился спать. Завтра утром в театре генеральная репетиция, а вечером, сыграв свою роль, он объявит Чейни о том, что навсегда покидает «Люмпьер». Пусть владелец сокрушается о потере знаменитого актера.
*  *  *
Альфред Хакоби крепко уснул. Ему снилась незнакомка, которая преследовала его по мрачным улицам Лондона. Ее безумный взгляд, беззвучные губы, шепчущие что-то, и грязные русые волосы были такими же, как при их первой встрече. Она тянула руки, пытаясь схватить своего кумира, но безуспешно. Проснувшись утром, Хакоби был в скверном настроении.
В это время в театре «Люмпьер» царила суета. Рамси нервно ходил с пачкой бумаги, повторяя слова своего персонажа. Его лицо было задумчивым и сердитым. Он размахивал руками, оглядывал стены и свод театра, а затем снова продолжал репетировать.
Джон Локк, реквизитор, мимоходом пронес тяжелый сундук. Недавно он отдал реквизит на ремонт, и сегодня его наконец вернули. Ремонт был выполнен мастерски.
Альфред Хакоби остановил Локка. Реквизитор выглядел раздраженным и хотел уйти, но не успел.
— Принеси мне стакан воды, Локк. Я всегда должен быть в тонусе. Пешая прогулка до театра сильно утомила меня.
Локк посмотрел на Хакоби маленькими мутными глазами. Его нижняя губа дрожала, а голос изменился. Он стал тихим и едва слышным.
— Я тебе не слуга, Альфред. Ты прекрасно знаешь, где еда и напитки. Сбавь командирский тон и иди выпей воды, если хочешь. Я слишком часто уступал тебе. Пора тебе быть самостоятельнее.
Сказав это, Локк потащил сундук за кулисы. Труппа часто видела его, когда он расставлял реквизит, чистил предметы и раздавал их актерам.
Минерва Ли уже была в театре. Хакоби издалека заметил её фигуру в перчатках. Она стояла рядом с Уолтером Чейни и Стивеном Фарли, которые что-то оживленно обсуждали. Но когда Хакоби подошел ближе, их разговор затих.
Альфред поклонился Минерве:
— Надеюсь, дорогая, вы будете блистать на сцене так же, как и эти господа? Сэр Уолтер, кажется, уже оценил ваш талант. Возможно, не только актерский.
Стивену Фарли с трудом удалось удержать владельца театра, который бросился на Хакоби.
— Как ты смеешь?! Совсем с ума сошел? Я терплю твои выходки только потому, что ты нужен для театра и будущей постановки. Но как только она закончится...
— Не волнуйся, Уолтер. После премьеры тебя ждет сюрприз.
С этими словами Альфред Хакоби направился в свою гримерную. Небольшая, но уютная комната хранила дух театра. Хакоби сел перед зеркалом и открыл ящик стола. Среди бумаг он нашел письмо, от которого исходил аромат женских духов.
Это письмо он перечитывал уже несколько раз. Оно было от Элизабет Чейни, жены владельца театра. Для Альфреда Хакоби это была очередная игра: он соблазнил жену своего врага, чтобы отомстить ему. Элизабет в красках описывала их встречу, осыпала Хакоби комплиментами и восхищалась его актерским талантом. После премьеры пьесы он собирался показать это письмо мужу Элизабет. Это был его сюрприз для владельца театра. Хакоби также планировал покинуть театр «Люмпьер» и посвятить себя удовольствиям.
В дверь гримерной робко постучали. Хотя Хакоби не любил, когда его отвлекали от репетиции или макияжа, он пригласил гостя войти. Это была Флоренс Джойс.
Она была одета как горничная. В пьесе её роль была безмолвной: она появлялась на сцене с метелкой и протирала зеркала, картину и каминную полку. Иногда она бросала игривые взгляды на отца семейства, от которого дочь (её играла Минерва Ли) скрывала любовную связь с отставным военным (Генри Рамси).
Режиссер хотел показать отца семейства как недальновидного человека, но Хакоби был против. Он считал, что его персонаж не должен выглядеть глупо. За несколько дней до событий между режиссером и актером разгорелся спор.
Альфред Хакоби вспылил и замахнулся на режиссера. Фарли не испугался, зная, что Хакоби никогда не ударит. Так и вышло — лицо Хакоби побледнело, рука опустилась. Он пригрозил режиссеру, что испортит его карьеру. Фарли понимал, что это пустые слова. Из-за тяжелого характера Хакоби давно потерял друзей и влияние.
Некоторые сцены пьесы были откровенными. Автор описал любовную сцену с подробностями. Уолтер Чейни хотел оставить этот эпизод, но попросил режиссера внести изменения. Театр «Люмпьер» искал славы, но не скандальной.
В конце пьесы отец семейства узнает о любви военного к его дочери. Он насмешливо отказывает ему, ссылаясь на низкое происхождение. Это вызывает бурю эмоций между отцом и дочерью. Отец кричит на дочь, угрожая самоубийством, чтобы защитить ее от необдуманного поступка. Минерва Ли принимает большую дозу мышьяка, мстя отцу за свою судьбу и загубленную любовь.
Военный, узнав о гибели возлюбленной, стреляет в отца-тирана. В эпилоге его арестовывают. Он заканчивает жизнь в тюрьме.
Несмотря на небольшое количество персонажей, пьеса завоевала популярность благодаря своим диалогам. Автор виртуозно высмеивал быт и нравы английского общества, поднимал актуальные социальные проблемы и вечные вопросы о взаимоотношениях отцов и детей, а также о силе настоящей любви.
Флоренс Джойс подошла к Альфреду Хакоби и обняла его за шею.
— Альфред, сегодня вечером мы будем блистать на сцене. Несмотря на уговоры отца, я хочу выйти за тебя замуж. Мы будем путешествовать, ты напишешь книгу о своем таланте, из которой молодые актеры будут изучать основы театрального мастерства и...
— Замолчи! — Альфред ударил кулаком по столу. Его глаза гневно смотрели на Флоренс. Девушка побледнела.
— Ты мне безразлична! Всегда была и останешься такой. Я играл с тобой, чтобы вскружить тебе голову. Ты даже не представляешь, сколько раз я слышал признания в любви от женщин. И многие из них были лучше тебя. «Знаменитый актер и статистка» — вот название для новой пьесы, которую нужно поставить на сцене Чейни и Фарли. Уверен, она будет иметь оглушительный успех!
Флоренс Джойс была потрясена. Она смотрела на Альфреда невидящим взглядом, не веря своим ушам. Все происходящее казалось ей страшным сном, а он — демоном.
— Как ты можешь говорить такое, Альфред?
— Для тебя я — мистер Хакоби, дорогая.
— Я не могу поверить...
Флоренс закрыла лицо руками. Ее тело сотрясали рыдания, слезы капали на старый, пыльный пол.
Не помня себя, она выбежала из гримерки Альфреда Хакоби и направилась к Элеоноре Стоктон, которая всегда умела поддержать и выслушать.
*  *  *
Весь день Мэри с нетерпением ждала похода в театр. Любовь к театру, вероятно, передалась ей от отца. Он часто водил ее на спектакли, и даже когда Мэри выросла, она сохранила эту страсть.
День пролетел незаметно. Лондон окутал серый туман. В такие дни преступники чувствовали себя вольготно, прячась в его густой пелене. Хотя полиция старалась, многие преступления так и оставались нераскрытыми.
В фойе было людно. Мужчины в фраках сопровождали женщин, сверкающих драгоценностями. Моя Мэри выглядела не хуже других: она надела фамильную брошь, переливающуюся всеми цветами радуги. Она идеально вписалась в общество, собравшееся на премьеру.
Мы прошли мимо буфета. Его служитель, усталый, натирал бокалы и тарелки. Он знал, что в антракте его ждет наплыв посетителей.
Мэри быстро нашла наши места и позвала меня. Толпа была плотной, и мы потеряли друг друга из виду.
Идя к своим креслам, я столкнулся со стариком, рассказывающим о сыновьях. Несмотря на морщины и грусть, он выглядел достойно. Увидев меня, он приподнял цилиндр, и я ответил тем же.
Наконец, мы заняли свои места и приготовились к спектаклю. Свет погас, и началось представление.
Я никогда не был театралом, но, признаться, обрадовался, что пьеса состояла всего из трех актов.
На сцене царило напряжение, несмотря на небольшое количество персонажей. Позже Мэри объяснила мне, что это был новаторский прием. Первый акт закончился, объявили пятнадцатиминутный антракт. Зрители потянулись к буфету, где их ждал служитель.
Мы с Мэри заказали пирожные и обсудили игру актеров. Я перекинулся парой слов с буфетчиком, который жаловался на свою работу. Не заметили, как антракт закончился. Звонок пригласил зрителей вернуться на свои места.
Во время второго акта публика заговорила тише, обсуждая блестящую игру Минервы Ли. Я был с ними согласен — примадонна, как писали в программке, была великолепна. Ей хотелось сопереживать, ей хотелось верить…
Во время монолога Мэри взяла меня за руку. Я почувствовал, что ее пальцы дрожат. Она была горячей.
На сцене появился Альфред Хакоби, игравший отца, который не хотел выдавать свою дочь замуж за военного. Его голос, глубокий и угрожающий, разнесся по залу:
— Кто это сделал?
Хакоби держал револьвер в дрожащей руке. Оружие выписывало в воздухе дугу, нацеливаясь то на одного зрителя, то на другого.
— Я не помню этого в пьесе, Джон! — тихо сказала Мэри.
— Вероятно, дорогая, это режиссер добавил, — ответил я. — Ты говорила, что мистер Фарли любил вносить свои изменения.
Хакоби был в ярости. Его лицо побагровело от гнева.
— Кто сделал эту надпись? — крикнул он.
— О какой надписи ты говоришь? — прошептала Мэри.
Хакоби направил револьвер на Генри Рамси, затем на Минерву Ли и на выбежавшую на сцену раньше времени французскую горничную.
— Это сделал кто-то из вас! Вы всегда завидовали моему таланту! Чейни шептал о вас гадости! Я покажу вам уровень моего таланта!
Все происходящее напоминало страшный сон. Хакоби поднес револьвер к виску и спустил курок. Звук выстрела эхом разнесся по театру, словно раскат грома.
Голова Хакоби дернулась, часть сцены окрасилась в ярко-алый цвет. Его тело медленно осело на пол и через мгновение упало.
Зрители повскакивали с мест, раздался крик и вопли. Высокий седоволосый полицейский подбежал к телу, сдерживая толпу.
*  *  *
Мэри держала меня за руку, но я, будучи врачом, должен был осмотреть тело. Полицейский сумел удержать ее. Я отправил Мэри домой, а сам направился к телу.
За кулисами толпились люди. Констебль стоял неподалёку, преграждая путь к телу убитого. Молодая женщина в одежде и чепце французской горничной не могла сдержать слез. Один из констеблей успел удержать ее, когда она начала терять сознание. Рамси и Минерва Ли о чём-то шептались, их взгляды были устремлены на сцену.
— Пропустите меня! Я — Джон Ватсон, военный врач.
— Доктор Ватсон! Это действительно вы?
Ко мне подошёл высокий мужчина в цилиндре и с окладистой бородой. Он представился владельцем театра «Люмпьер». Оказалось, что Уолтер Чейни увлекался моим литературным творчеством. Он прочитал все мои рассказы о Шерлоке Холмсе, включая последние.
— Мы знакомы с мистером Холмсом. Когда-то Шерлок помогал мне найти важный документ, который попал не в те руки… Мистер Холмс сейчас с вами?
— К сожалению, нет, мистер Чейни. Мой друг за границей.
— Очень жаль, доктор. Друг мистера Холмса — и мой друг тоже.
Сказав это, мистер Чейни быстро направился к полицейскому.
Капитан полиции Артур Джойс попросил зрителей, актёров и работников театра не покидать зал до выяснения всех обстоятельств.
Капитан Джойс позволил мне осмотреть тело Хакоби. Его репутация уже достигла полицейского участка.
Следы пороха на руке Хакоби говорили о том, что он выстрелил в себя сам. Смерть наступила мгновенно. Перед следствием встали два вопроса: загадочная надпись, которую он выкрикнул перед смертью, и откуда в театре взялось настоящее оружие вместо реквизита.
Джойс дал мне разрешение участвовать в расследовании. Учитывая самовлюбленность Хакоби и наличие оружия, версия о самоубийстве отпадала.
Мы пришли в гримерную покойного вместе с капитаном и констеблем. На полу валялись порванные листы с машинописным текстом — это была пьеса «Ромео и Джульетта». Вероятно, Хакоби разорвал её в порыве гнева. Накануне Мэри рассказывала мне, что недавно читала статью о Хакоби. В ней говорилось, что «Ромео и Джульетта» была его любимой пьесой, и он всю жизнь мечтал сыграть Тибальта. Его амплуа состояло в основном из отрицательных ролей.
На зеркале в гримерной помадой было написано «Бездарность». Это слово глубоко задело знаменитого актера.
Буквы надписи были сделаны витиеватым, но строгим почерком. Я предположил, что это написал мужчина.
В столе Хакоби лежали вырезки из журналов с хвалебными статьями о его таланте. На дне ящика констебль нашел письмо с явным романтическим подтекстом. Когда капитан взял письмо, я почувствовал легкий, но резкий аромат парфюма.
Мой нос всегда остро реагировал на резкие запахи. Но этот аромат я узнал сразу — он был знаком. Точно такой же запах исходил от владельца театра! Я склонялся к мысли, что между убитым и владельцем театра нет никакой противоестественной связи. Значит, оставалась только одна возможность: у Альфреда Хакоби и жены убитого могла быть тайная любовная связь.
Капитан полиции, прочитав письмо, согласился с моей догадкой. Вероятно, перед генеральной репетицией жена Уолтера Чейни чистила его фрак, оставив на ткани аромат своих духов. На полу гримерной нашли несколько спиц, вероятно, потерянных незадачливым костюмером.
Осмотр гримерной больше ничего не дал. Полицейские переключились на изучение орудия убийства. Капитан, держа револьвер в руках, выглядел напряжённым. Его голос звучал холодно, почти ледяным тоном, когда он попросил меня осмотреть оружие. Капитан знал, что я участвовал в военной кампании в Афганистане.
— У револьвера есть кольцо для ремня, насечки и дополнительный винт. Мушка смещена к дулу, курок взведён, а экстрактор удлинён. Пули также заменены. Очевидно, что бутафорский револьвер заменили на настоящий. Вероятно, из-за нехватки времени убийца забрал и подменил оружие заранее.
Капитан молчал, будто услышанное потрясло его до глубины души. Он приказал полицейским начать опрос свидетелей происшествия.
Артур Джойс жестом попросил меня отойти от сцены. Было видно, что капитана что-то тревожит. Я знал, что скоро узнаю причину его беспокойства.
— Доктор Ватсон, я знаю о вашем с Холмсом вкладе в расследование преступлений. Дело в том, что я тоже косвенно связан с этим делом. Я не любил убитого — он жестоко обращался с моей дочерью (при этих словах капитан указал на девушку, игравшую горничную). Накануне премьеры я приходил к Хакоби и угрожал ему оставить мою дочь в покое. Но он лишь рассмеялся и пригрозил мне, что это скажется на моей карьере полицейского. Я не мог пропустить выступление своей дочери на сцене. Флоренс — единственный человек, который у меня остался…
Капитан Джойс замолчал. Он выглядел еще старше после своего признания. Понурившись, втянув голову в плечи, он отвернулся.
— Но я не убивал его, доктор… Вся полиция участка № 4 видела меня за работой в своем кабинете. Я писал рапорты. Ради Флоренс я не пошел на игру в преферанс!
С этими словами капитан направился к сцене. За время нашего разговора зал театра наполнился полицейскими, врачами и констеблями. Убитого увезли в городской морг. Вскрытие должно было подтвердить или опровергнуть мою теорию, которую я разработал вместе с капитаном Артуром Джойсом.
*  *  *
Слова капитана глубоко тронули меня. Я почувствовал тревогу. Вдруг раздался женский крик. Я обернулся и увидел, как констебли удерживают женщину, которая пыталась прорваться сквозь полицейский кордон.
Она кричала, билась и толкала стражей порядка.
— Альфред! Что случилось? Отпустите меня! Мне нужно с ним поговорить! Альфред!
Капитан Джойс сердито спросил одного из констеблей:
— Кто она такая? Держите её подальше отсюда!
Констебль лишь пожал плечами. Джон Локк, как и все, наблюдал за происходящим.
— Это Ванесса Найтингейл, — сказал он. — Она поклонница Альфреда Хакоби. Живёт рядом с моим домом. Иногда заходила ко мне на чай. Рассказывала о каждом спектакле с участием Альфреда. Говорила, что его уход со сцены для неё — как потеря близкого человека.
— Похоже, у неё не всё в порядке с головой. Нам только сумасшедших на месте преступления не хватало!
Капитан Джойс подошёл к полицейскому врачу, который изучал пятна крови на месте, где лежало тело Альфреда Хакоби.
Я не знал, как поступить, когда мое внимание привлек старик в цилиндре. Он любил рассказывать мне о трагической судьбе своих сыновей. Лицо старика было мрачным, взгляд — сосредоточенным. Он переводил глаза с меня на сцену, губы выражали неодобрение. Казалось, он видел и слышал всё, что происходило в зале.
— Доктор Ватсон, можно с вами поговорить? — обратился ко мне владелец театра. Его лицо было еще более встревоженным, чем у старика.
— Конечно, — кивнул я.
— Я хочу обсудить с вами важный вопрос, касающийся моей репутации, — сказал Уолтер Чейни, его глаза изучали меня. Он словно пытался понять, что я за человек.
— Вы узнали о письме? — спросил я.
Чейни мрачно кивнул.
— О письме мне рассказал капитан Джойс, — продолжил он. — Мы давние знакомые, и он не мог скрыть это от меня. Я был бы вам очень признателен, если бы в ваших литературных трудах вы не упоминали об обстоятельствах «знакомства» моей жены и Альфреда Хакоби. Я хочу, чтобы об этой интрижке знало как можно меньше людей.
Меня глубоко поразила просьба владельца театра. Если бы не убийство, я бы не стал разглашать информацию о связи его жены с убитым. Капитан поступил неосмотрительно, рассказав об этом одному из подозреваемых. Никто из потенциальных подозреваемых не должен знать деталей дела. Чувства и эмоции могут помешать расследованию, а не помочь в поиске правды.
— Если эта связь станет причиной или следствием убийства мистера Хакоби, я не смогу обещать, что не раскрою этот факт, — сказал я. — Извините, мистер Чейни, мне нужно поговорить с капитаном.
Я обошёл ошеломлённого мужа, который, занимаясь театром, не заметил трещины в своей семейной жизни.
— Доктор, ваша репутация и репутация мистера Холмса исключают вас из списка подозреваемых, — сказал капитан. — Я бы хотел, чтобы вы присутствовали при допросе свидетелей убийства.
Я согласился. Во-первых, мне хотелось быстрее узнать правду. Во-вторых, я чувствовал, что увиденное и услышанное может стать основой для нового рассказа. Поэтому я не стал упрекать капитана за то, что он рассказал о письме Чейни.
*  *  *
Полицейский врач не смог пролить свет на обстоятельства убийства Хакоби. Он рассказал капитану то же самое, что я уже сообщил ему при осмотре тела.

Первой в списке подозреваемых оказалась девушка, игравшая горничную в пьесе. Выяснилось, что она — дочь капитана Джойса. Поэтому капитан отказался ее опрашивать и поручил это констеблю.

Флоренс Джойс, исполнявшая маленькую и почти безмолвную роль, часто переигрывала, как ей казалось. О своей игре она отзывалась как о непрофессиональной, но надеялась, что скоро станет звездой. Флоренс уважала Хакоби, но без сожаления говорила о его смерти. Она рассказала полиции об их последнем разговоре, упомянув, что по-прежнему восхищается его талантом. В своем кабинете она хранит несколько бюстов Хакоби, утверждая, что они приносят ей счастье и удачу.
Флоренс призналась, что слышала разговоры актеров о романе между Уолтером Чейни и Минервой Ли. Этот роман помог Минерве продвинуться в карьере. Было очевидно, что Флоренс завидует примадонне театра «Люмпьер».
Минерва Ли — роковая женщина с авантюрным характером. Она пристально посмотрела на капитана и выпустила сероватое облако дыма в сторону констебля. Ее одежда и перчатки были безупречны. О Хакоби она говорила с неприязнью, несмотря на свой актерский талант. Минерва боялась, что Хакоби затмит ее игру. Между ними существовало давнее соперничество, которое усилилось после их встречи в одном театре.
Мисс Ли призналась, что убитый никогда не отличался тактичностью и легким характером. Порой ей хотелось задушить этого самодовольного человека.
Минерва замолчала. Она поняла, что сказала лишнее перед полицией. Ее слова могли поставить ее первой в списке подозреваемых.
Женщина не скрывала свою связь с владельцем театра. Но она не понимала, почему это может быть важно для полиции или труппы. Ее страсть к Уолтеру Чейни не имела отношения к убийству Альфреда Хакоби.
Список тех, кто ненавидел покойного, продолжал расти. Мистеру Фарли он угрожал концом карьеры. Помощника режиссера он считал своим слугой и обращался с ним неуважительно.
Мистер Барнаби нервничал во время допроса. Он жестикулировал, и из его рук выпал лист бумаги. Лист плавно опустился к ногам констебля. Я присмотрелся. На листе был распорядок выхода актеров на сцену с пометками помощника режиссера.
— Капитан, можно вас на минуту?
Артур Джойс обернулся с раздражением.
— В чем дело?
— Посмотрите на этот лист. Вы что-то заметили?
— Я далек от театра, хотя моя дочь играла в этой пьесе.
Я не стал настаивать.
— Посмотрите на почерк. На округлую букву «Т» и угловатую «Б».
— Вы правы. Этот почерк похож на...
— Да, капитан. Надпись, из-за которой погибший был так зол, сделана рукой мистера Барнаби!
Мистер Барнаби понял, что улики против него неопровержимы. Он признался, что сделал надпись на зеркале убитого. Барнаби был сыт по горло постоянными насмешками и придирками Хакоби. Однако в убийстве он не виновен. Хотя Хакоби часто выводил его из себя, Барнаби никогда не пошел бы на преступление.
Капитан приказал задержать Барнаби для дальнейшего расследования. Пьеса оказалась под угрозой. Полиция объяснила зрителям, что они не могут покинуть Лондон, пока виновный не будет найден.
Генри Рамси говорил о покойном так же, как Минерва Ли. Он знал Хакоби только по афишам и статьям. Рамси считал, что его время прошло.
«Время не стоит на месте, господа. То, что вызывало восторг раньше, не гарантирует успеха в будущем. Особенно это касается Альфреда Хакоби, человека, который не смог справиться со своими внутренними демонами и видел врагов повсюду. Он был сложным и противоречивым человеком», - сказал Рамси.
Опрос других сотрудников театра не дал полиции новых зацепок. Реквизитор и костюмер описали Хакоби как человека, который считал себя выше всех.
«Зачем ему было общаться с нами? Его талант был бесконечным», - заключил реквизитор Джон Локк.
Элеонора Стоктон рассказала нам с капитаном о происшествии с новым костюмом.
Перед уходом капитан велел констеблям допросить Ванессу Найтингейл, которая проявляла нездоровый интерес к покойному.
— Мне кажется, этот интерес выходит за рамки театрального, — заметил капитан Джойс.
Я не заметил, как время приблизилось к полуночи. Мои мысли были о Мэри, которая ждала меня дома, огорченная неудачной попыткой увидеть новую пьесу.
Капитан, видя, что я устал, посоветовал мне пойти домой к жене. Он сказал, что если полиции понадобится моя помощь, они меня найдут.
Уходя из театра, я увидел, как капитан разговаривает с владельцем, Уолтером Чейни. Вероятно, капитан убеждал его, что если потребуется, полиция допросит его жену.
«Кто же убийца?»
К сожалению, у меня не было ответов. Но мой мозг продолжал думать о револьвере. С ним что-то было не так. Не то, что он оказался настоящим, а то...
Я не заметил, как добрался до дома, где меня ждала Мэри Морстен.
*  *  *
События прошедшего дня глубоко повлияли на меня. Вернувшись домой, я сразу уснул. Обычно я строго следую своему расписанию, но в этот раз проспал до полудня.
Мэри сообщила, что завтрак уже остыл. Мы обсудили то, чему стали свидетелями. Я оказался прав: Мэри сожалела о провале нашего похода в театр.
Мэри рассказала, что пока я спал, ей передали записку. Когда она отлучилась по делам, к ней подошел незнакомец с запиской, сложенной вчетверо. Он попросил передать её Джону Ватсону. Преодолевая любопытство, Мэри не решилась прочитать записку.
По дороге домой Мэри встретила того же старика. Он вежливо поинтересовался её самочувствием и, попросив разрешения навестить её, пожелал хорошего дня. Старик был настолько учтив, что Мэри не смогла ему отказать. К тому же, пожилому человеку полезно проводить время в обществе.
Я прочитал записку. В ней было всего несколько строк:
«Согласитесь, что револьвер и перчатки вызывают интерес? Не так ли, доктор Ватсон?»
Мэри не смогла описать человека, передавшего ей записку. Хотя, возможно, даже если бы она это сделала, портрет незнакомца не помог бы раскрыть преступление — тайна оставалась бы окутанной мраком неизвестности.
Мои размышления прервал тихий стук в дверь. Я проснулся после долгого сна, проголодался и с удовольствием набросился на остывший завтрак, приготовленный Мэри. Её кулинарные способности были скромными, но завтрак я съел быстро.
Мэри открыла дверь. За ней стоял старик, который утром пришёл к нам в гости. Она взяла у него цилиндр. Старик, которого звали Джеремайя Отс, направился ко мне. Мы поздоровались, и он сел в кресло Холмса, поставив трость рядом. Я почувствовал искреннее сострадание к старику, но мне не понравилось, что он занял место моего друга без разрешения.
Я заметил, что наш гость преобразился. Его походка была лёгкой, а глаза живыми и полными интереса. Казалось, он сбросил груз прожитых лет и, наконец, смог смириться с потерей сыновей.
— Что скажете о трагическом происшествии в театре вчера, доктор Ватсон? Есть ли у вас подозреваемые?
— Позвольте…
Старик рассмеялся. И клянусь, передо мной был Шерлок Холмс!
Я был поражен способностью моего друга превращаться в совершенно другого человека. Его метаморфозы не раз помогали раскрывать преступления, но я не мог представить, что он применит этот трюк ко мне.
Оказалось, за Холмсом следили люди профессора Мориарти. Сам профессор скрылся в одной из европейских стран. Он руководил важными операциями тайно, как «серый кардинал» или «кукловод».
Холмсу удалось оторваться от слежки. Но он решил притвориться стариком, чтобы не навести бандитов профессора на нас с Мэри.
Мы обсудили детали расследования. Мэри, сославшись на работу, ушла.
Холмс любил театральность. Он передал через незнакомца записку. Я признался, что часто думал о револьвере, но перчатки меня не интересовали.
— Не обращать внимания на перчатки было неосмотрительно, Ватсон. Перчатки — важная улика, которая укажет на убийцу.
— Вы знаете, кто убийца?
— Да.

В комнате повисла тишина. Я ждал, что Холмс продолжит разговор, но он остался верен себе. Мы решили пойти в полицейский участок № 4. Нашей целью был капитан Артур Джойс.
*  *  *
Артур Джойс сидел в своём кабинете, угрюмо склонившись над бумагами. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь редкими репликами констеблей, обсуждавших за стойкой загадочную банду грабителей, которая уже давно не давала покоя полиции.
Внезапно капитан поднял голову и удивлённо вскинул седые кустистые брови. Перед ним стоял Шерлок Холмс! Человек, который разгадывал самые сложные преступления, ставшие головной болью для многих полицейских.
Джойс указал на газету, лежавшую рядом с ним.
— Утренний выпуск. Журналисты уже прознали о случившемся. Один из театральных критиков написал разгромную статью. Он назвал пьесу «скандальным и кровавым действом», а актрису, игравшую горничную, сравнил с посудомойкой. Не удивлюсь, если покойный Альфред Хакоби подкупил критика или подключил свои связи, чтобы досадить мне и моей дочери.
Сказав это, капитан стукнул кулаком по столу. Холмс молчал. Он сел напротив капитана.
— Капитан, ваш револьвер был использован для убийства Альфреда Хакоби? 
Лицо капитана напряглось. Я это почувствовал, хотя не видел. 
— Да, как вы узнали, Холмс? 
— В тот вечер я был в театре. Я видел и слышал все на сцене после убийства Хакоби. Доктор Ватсон описал мне револьвер. Во время одного из расследований я изучал оружие. Такие револьверы выдают только капитанам полиции. Если я ошибаюсь, покажите ваш. 
Капитан Джойс помолчал. Наконец он спросил: 
— Вы думаете, это я убил Альфреда Хакоби? 
— Нет, я верю вашему алиби. У вас не было возможности подменить револьвер. Вы уважаемый человек и капитан полиции. В театре сразу бы заметили полицейского. Нет, убийство совершил человек, связанный с театром. Альфреда Хакоби убила Флоренс Джойс, ваша дочь.
Я перевел взгляд на Холмса. В кабинете капитана стало неуютно. Атмосфера была напряженной. Холмс был непреклонен.
— Убийца — статистка, дочь капитана полиции. Флоренс взяла у вас револьвер, пока вы отсутствовали, и спокойно подменила бутафорское оружие на настоящее. Из-за спешки и напряжения во время репетиции мистер Локк не заметил подмены, особенно когда занимался декорациями. Сама подмена произошла незадолго до начала пьесы. Барнаби невольно подтолкнул покойного к этому шагу, оставив на зеркале уничижительное слово. Старый актер всегда хотел произвести впечатление на публику. Он думал, что этот поступок принесет ему славу величайшего актера современности и заставит зрителей трепетать от восторга. Кроме того, как сказал доктор Ватсон, полицейские не нашли на пистолете других отпечатков, кроме отпечатков убитого. Значит, убийца был в перчатках. Перчатки носили только двое: Минерва Ли и Флоренс Джойс. Однако примадонна, которая была объектом увлечения мистера Уолтера Чейни, всегда была на виду на сцене, так как ее роль была ключевой. У нее не было возможности подменить оружие.
Флоренс Джойс участвовала в короткой сцене — у неё было время, мотив и возможность. К тому же, пропажа револьвера лишь подтверждает мою догадку.
Капитан смотрел на нас. Перед нами сидел не начальник полиции, а глубоко опечаленный старик, состарившийся за несколько минут.
— В тот вечер Флоренс приходила ко мне, — начал он. — Мы немного повздорили из-за Хакоби. Малышка была увлечена им и не слушала моих доводов и наставлений. Она оставила сумочку и выбежала из участка. Мне нужно было предстать с докладом перед начальством. Во время моего отсутствия Флоренс вернулась, узнала у дежурного констебля, что меня нет, и выкрала револьвер. Сумочку она оставила в кабинете намеренно. Тогда дежурным был констебль Хортон, который никогда не отличался скромностью и молчаливостью. Вероятно, он рассказал Флоренс о моём скором уходе из участка.
Когда я вернулся, отодвинул ящик и заметил пропажу. Оружие выдавалось только капитанам полиции и строго учитывалось. Меня охватила паника. Я понял, что если главный констебль графства узнает об этом, меня выгонят со службы. Руководство было недовольно тем, что я не смог поймать банду, рыскающую по Лондону и его окрестностям. Все газеты кричали о бездействии полиции!
Голос капитана Джойса дрожал. Мне было жаль его. Дела, связанные со служителями закона, всегда оставляли в моей душе боль.
— Я верю, капитан, что вы сделаете правильный выбор…
Холмс встал и направился к выходу. Я тихо прикрыл дверь кабинета и с облегчением вдохнул свежий полуденный воздух.
*  *  *
Через несколько дней на первой полосе газеты появилась статья. В ней говорилось, что убийцу Альфреда Хакоби нашли. Ею оказалась дочь капитана полиции. Также в статье упоминался пропавший револьвер. Стало ясно, что карьере капитана пришел конец.
Я отложил газету и посмотрел на Холмса, который раскуривал трубку у окна.
— Капитана и его дочь будут судить. Наказание, вероятно, будет суровым.
— Он поступил по совести, Ватсон. Правда была найдена, пусть и дорогой ценой…
Холмс замолчал. Наконец он произнес:
— Как говорил классик, «весь мир — театр, а люди в нем — актеры». Сейчас я как никогда с ним согласен.