В библейском зале

 Израиль — страна до того крошечная, что на географической карте её приходится искать чуть ли не с лупой. С одного конца до другого — и полдня пути не наберётся. Но моя личная география — особая, сугубо музейная. Пока приличные люди измеряют Израиль километрами пляжей и каратностью эйлатских камней, я измеряю его экспозициями. Эйлат для меня так и остался девственно белым пятном, зато покажите мне музей, куда бы я не заглянула, ведомая своей неизлечимой страстью.
Музеи — моя слабость, мой сладкий грех. Я переступаю их пороги так, как иные входят в храмы. Даже неказистые антикварные лавки для меня — не про торговлю, а про алтарь человеческой памяти. В каждой старинной вещице ведь теплится чья-то биография. Вот кресло, явно пережившее не одну чужую исповедь; вот картина, до сих пор хранящая эхо чьих-то полуночных признаний; вот часы, которые с одинаковым равнодушием отстукивали чью-то великую радость и чью-то тихую смерть. Там всё дышит, всё осязаемо. Пыль веков для меня — не грязь, а пудра истории. Как тут не вспомнить историка Александра Васильева, который умеет вдохнуть жизнь в любой лоскут старинного шёлка?
Помню, в Брюсселе, в крошечном магазинчике с полустёртой вывеской «В связи с закрытием», нас встретила хозяйка — сухонькая дама с глазами-искорками.
— Эти часы, мадам, — прошептала она, нежно погладив бронзовый корпус, — старше меня ровно на двести лет. А мне, слава Богу, уже девяносто четыре.
Я ахнула и схватилась за сердце. Муж, как водится, привычно закатил глаза к бельгийскому небу:
— Боже мой, опять тащить тяжести через две таможни?..
Но я настояла. И оказалась права: эти часы и каминные фигуры конца XVIII века теперь не просто украшают дом, они сторожат наше время.
…Но всё это, как говорят в филармониях, было лишь прелюдией. Главная жизненная мизансцена разыгралась в тот день, когда мы отправились в иерусалимский Музей библейских стран.
Погода зловеще шипела. Точнее, орала благим матом. Дождь хлестал по лобовому стеклу с такой неистовой силой, словно сама Иудейская пустыня рыдала ледяными слезами. День выдался промозглый, хмурый, свинцовые небеса нависали над Иерусалимом так низко, будто вознамерились придавить святой город к земле. Мы дрожали под одним зонтом, проклиная сырость, но отступать было не в моих правилах.
Внутри музея нас встретил благословенный, мерцающий полумрак. За стеклами витрин дремала сама вечность: фрагменты древних свитков, глиняные черепки, карты и схемы, где история иудаизма и раннего христианства переплеталась в единую ткань, словно нити бесценного ковра. Смотришь на эту седую древность — и язык не повернётся сказать «не верю».
И вдруг эту сакральную тишину, где, казалось, можно было услышать шёпот патриархов, бесцеремонно взломала колоритная семейка.
Впереди шествовал мальчишка лет шести. В одной руке он мёртвой хваткой сжимал исполинский бургер, а пальцы другой были густо измазаны ярко-алым, как кровь жертвенных ягнят, кетчупом.
— Йоня, перестань жевать! — драматическим шёпотом шикала на него мама, пытаясь придать лицу выражение глубокой культурности. — Это же экскурсия! Тут святыни!
— Я не хотел в твой музей! — на весь зал взревел несчастный ребёнок, вгрызаясь в булку. — Вы меня сюда прЫтащили! У меня ещё полбургера осталось, куда я его дену?!
— Ладно тебе, ешь, Йося, — примирительно вздохнул папаша, чей вид выражал крайнюю степень глубокой тоски. — Главное — дождь переждать, не на улице же мокнуть…
— Аба, нимас ли! Мешаамем ли!.. (Папа, мне надоело! Мне скучно!) — затянул малец классическую израильскую песню, размазывая кетчуп по щеке.
И тут главу семейства прорвало. Видимо, библейские древности добили его окончательно.
— Слышь, Роза! — взорвался он, наплевав на грозные взгляды интеллигентных дам вокруг. — Кончай уже строить из себя Эйнштейна и делать нам культуру! Ни хрена я не понимаю, что этот мудила-экскурсовод лепечет! Ребёнок уже жалуется на живот, у меня — нервный тик, а ты тут ходишь с умным видом. Ни хрена ты в этом не шаришь! Кроме «шалом» и «беседер» — ни гу-гу!
Роза вспыхнула, втянула голову в плечи и поплелась к выходу. Зал оцепенел. Экскурсовод, застывший с поднятой рукой как пророк Моисей перед морем, на секунду потерял дар речи, но потом мужественно продолжил вещать. Семейка ретировалась, оставив после себя стойкий, неистребимый шлейф жареного лука, мяса овцы и сиротливо брошенную на банкетку обёртку.
Муж осторожно наклонился к моему уху и с чисто мужским практицизмом прошептал:
— Тетаари леацмех… Хэм од шильмУ аль картисим бишвиль зэ. Стам кэдэй шэ-а-йелед игмор эт а-амбургер шело кэ-шэ-у мукаф бэ-атикут шел месопотамия.  ( Нет, ты представь… Они же ещё и за билеты заплатили. Чисто для того, чтобы ребёнок доел бургер в окружении древностей Месопотамии).
А я проводила их взглядом и подумала: господи, да в этом же и есть вся наша безумная, ни на что не похожая израильская реальность! В одном флаконе, под одной крышей. Здесь — Библия, вечность, ковчеги и пророки. А ровно в двух шагах — истекающий жиром бургер. Вечное и бренное, святое и грешное, великое и до колик смешное.
Вот тебе и «в греческом зале» — на наш, ближневосточный манер. С кетчупом, хумусом и матерком.
Н.Л.©