Стрекоза

Азовское море

С монастырского подворья в посёлке Приазовский привезли вина, чачи и того удивительного хлеба, что пекут трудолюбивые послушники — с хрустящей коркой и мякишем, пахнущим мёдом и терпением.

Мы приготовили ужин и, воздав хвалу Господу за тихий вечер и щедрый стол, принялись за трапезу.
Соня с собакой опустошили свои тарелки первыми и тотчас умчались играть в бадминтон — ракетки хлопали по волану, как по звонкому воздуху. В просторном дворе звенели их голоса, а потрескивающий стрекот цикад дополнял гармонию этого тёплого южного вечера — той особенной гармонии, когда время течёт не вперёд, а внутрь себя.

Мы с Милой наслаждались уютом.
Звон бокалов с прохладным вином время от времени струился фрагментами какой-то давней, фаногорической трели — прямо на нашей веранде, под натянутым небом из виноградных листьев.
 Козий сыр таял на моих циркониевых зубах с неприличной, почти грешной нежностью. А куски свиной шейки с кольцами ялтинского лука терпеливо ждали своей очереди — пока у неутомимого едока наконец дойдут до них руки.

Габриэла и Соня бросили ракетки, уселись на лужайке и принялись рисовать — а точнее, мазать краской друг другу носы.
 Их беззаботный хохот носился по двору, как одуванчиковый пух, и так же легко приземлялся куда попало.

Мы поговорили о Владимире Набокове — точнее, обсудили его рассказ «Пильграм», тот странный сюжет о памяти, которая никогда не умирает, а только пересаживается с одного берега на другой.
Налили ещё по бокалу, и речь неожиданно зашла о женщине-космонавте Светлане Савицкой и её выходе в открытый космос.
 О том, как она парила над Землёй — одна, без страховки, в черноте, где нет ни верха, ни низа.

И тут появилась она.

Огромная стрекоза под абажуром.
 Она висела в воздухе, будто забытая там кем-то навсегда. Смотрела на меня своими фасеточными, стеклянными глазами — бесчисленными, немигающими, всевидящими. И шевелила невыразимо плоскими губами.
В этом движении не было ни угрозы, ни мольбы — только древнее, дочеловеческое любопытство хищника, который не знает, что такое пощада, потому что не знает, что такое смерть.

Во всём этом было что-то апокалиптическое. Не конец света с трубами и пеплом, а другое: момент, когда за повседневностью вдруг открывается бездна — и оттуда на тебя смотрит не Бог и не зверь, а насекомое, которое старше всех твоих богов.

Мы допили вино. Стрекоза улетела.
 А вечер остался тем же — тёплым, южным, цикадным. Только теперь мы знали, что он не один.