Глава 6. Незваный гость и его благие намерения

  Дверь с оглушительным звоном распахнулась. На пороге, тяжело дыша, стоял лохматый рыжий кот.
— Баламут?! — вырвалось у Царапки.
— Рыжий экспонат номер два, — тихо произнес Мурзик. Его взгляд скользнул по гостю: колбасный запах, грязные кроссовки, джинсовый комбинезон, взъерошенная шерсть, растерянность...
— Апчхи-колбаса! — захлебнулся Кляксик.
— Царапка! — прогремел Баламут. — Ты не видела мой клей “Супер-хват”?
— ВОТ ОН! — вскинула лапу Царапка. — Вот кто всё берет без спросу и везде сует свой рыжий нос!
 Баламут замолк, наконец заметив компанию. Его глаза застыли на бантике в лапе Мурзика.
— Э-э... — Баламут сунул лапу в карман.
   «Ах ты, хитрый рыжий хвост», — пронеслось у Мурзика.
 Пытаясь сохранить спокойствие, Баламут сделал вид, что изучает потолок, но тщетно — паника читалась в каждом волоске. Взгляд Мурзика быстро ещё раз собрал все улики: рыжий мех, запах колбасы, паника. Сыщик достал блокнот:
— Я срисовал отпечаток у банка. Давайте примерим ваш кроссовок.
 Зарисовка идеально совпала с  подошвой.
— Ваш след. Ваш запах. Ваша шерсть... Все сходится. Объяснитесь.
  В этот момент Изюмчик, не теряя времени, юркнул в карман Баламута и вынырнул со вторым бантиком!
— ВОТ ОН! — запищал мышонок, торжествующе потрясая добычей.
— Отлично. Баламут, где вы были вчера вечером? — спросил Мурзик.
— Э-э-э... Гулял... Нет, спал... — Баламут нервно чесал за ухом.
— Он врёт! — воскликнула Агата, и в ее голосе прозвучала холодная уверенность. — Уши трясутся!
— Совершенно верно, — кивнул Мурзик. — Логика неопровержима. Признавайся. 
  Баламут понуро опустил голову.
— Ладно-ладно... — пробормотал он. — Хотел как лучше!
— Как лучше? — фыркнула Агата, скрестив лапы.
  Все переглянулись в недоумении.
— Я знал про День Рождения Мелиссы! Она обожает коробки!— Баламут оживился, словно нашел оправдание. — Сейчас покажу.
  Баламут открыл дверь и в сопровождении Изюмчика вышел за дверь. Вскоре они вернулись, втащив кривую картонную коробку, густо обклеенную обрывками бумаги и колбасными этикетками.
— Домик-сюрприз! Как Пизанская башня, только уютнее... и ароматнее! — похвастался Баламут.
— Начинай сначала. И по порядку, — строго сказал Мурзик.
— Я... позаимствовал бантики у Царапки! — попытался оправдаться Баламут, но под ледяным взглядом Агаты сник. — Сперва для подарка, ну, то есть для коробки, а потом решил использовать... для бутылки, которую я... нашёл!
— Нашли? В чужом запертом банке? — Мурзик поднял бровь.
— Ну, дверь была открыта... — замялся Баламут. — Слушайте! Все из-за сыра! Мелисса его обожает! — выпалил он. — Но... денег не было. Я решил подзаработать! Шёл по улице, достал колбасу... И увидел, что дверь в Банк открыта!
— И что же ты подумал, увидев открытую дверь в чужой банк? — голос Агаты прозвучал, как сталь.
— Я подумал: возьму... а потом «найду»! Верну героем! Я же не украл! Я... временно взял. Для... безопасности!
— Продолжай, — велел Мурзик.
— Колбасу я выбросил. Потом стал заворачивать бутылку в бумагу. Хотел украсить бантиками! Даже клей “Супер-хват” достал... А тут — БА-БАХ! — такой шум с улицы! Я как вздрогну. Клей  из лап — ХЛОП — на пол  и покатился. Прямо к порогу. Я хватаю сверток, собираюсь выскочить за дверь! Похоже, я наступил прямо на ту липкую кашу, что из тюбика вытекла...
— На свой же клей, — уточнил Мурзик. — Который, между прочим, оставил для нас идеальный слепок вашей подошвы прямо у двери.
— Я всё понял! — запищал Изюмчик, прыгая вокруг. — Шум — это таймер Омлета!
— Да, — согласился Мурзик. — Он и спугнул Баламута!
— Бантик выпал в Банке! — сказал Изюмчик. — А на клей он наступил.
— Апчхи-наступил, — чихнул молчавший до этого Кляксик.
— Прекрасно. Теперь восстановим картину, — сказала Агата, выступая вперед. — Ты, движимый сомнительным порывом, проник в открытое помещение. Присвоил чужую собственность под предлогом “благого дела”. Подверг стрессу невиновную соседку,  посеяв панику и  подозрения. И едва не сорвал праздник. Всё сходится?
  Баламут мог только кивнуть, окончательно придавленный тяжестью её логики.
— Где монетки? — спросила Агата, переходя к главному.
— Там! — Баламут ткнул лапой в угол подсобки. — Спрятал... то есть, временно разместил за ящиком с сушеной мятой!
  Мурзик поймал нетерпеливый взгляд Изюмчика и кивнул ему. Мышонок юркнул за прилавок и через мгновение вынырнул, с трудом таща тяжелую бутылку, полную радужных монеток.
— Ура-а-а-апчхи! — подпрыгнул Кляксик от счастья.
  Баламут, дрожа, протянул оба бантика Царапке. Она выхватила их.
— Убирайся, — прошипела она. — Пока я не приколола тебя к этой коробке вместо украшения!
  Баламут рванул к двери.
— Стоп! Не так быстро, — резко поднял лапу Мурзик, и в его голосе впервые зазвучала не детективная строгость, а настоящая, обезоруживающая твёрдость. — И ты, Изюмчик. Царапка пострадала не только от кражи, но и от несправедливых подозрений. Оба должны загладить вину. Не только перед ней.
  Мышонок робко подошёл к Царапке.
— Ц-Царапка... Прости... Я был глупым и горячим. Думал, Мелисса будет плакать... И я набросился на тебя. Без доказательств! Как самый плохой сыщик на свете!
  Царапка взглянула на дрожащего мышонка. Гнев в её глазах немного поутих, уступив место усталости.
— Изюмчик, — Мурзик смягчил голос, обращаясь к мышонку, — помоги Царапке разобрать пряжу. А потом мы купим «Лунную Мяту». У нас, наконец, есть чем за неё заплатить.
— Да-а-а! Сделаю всё самым аккуратным образом! — запищал Изюмчик, подпрыгивая, но уже без прежней суеты, а с серьёзным видом.
  Царапка молча кивнула на дверь в подсобку. Ее взгляд смягчился.
— Царапка, — пробормотал Баламут, отводя взгляд, — я... полный балбес и растяпа. Буду мыть полы!
— Неделю, — отреагировала Царапка. — Три раза в день. И чтобы блестели.
  Баламут  потянулся к швабре, стоявшей в углу. Мурзик посмотрел на него, и в его зеленом и голубом глазах мелькнуло  понимание. Он видел, как гнев Царапки, подкрепленный справедливым наказанием, начинает превращаться в подобие мира.
— Этого недостаточно, — сказал Мурзик, и все взгляды устремились на него. — Бросать тень подозрения на невиновного — само по себе преступление. Но ваш поступок, Баламут, затронул не только Царапку. Вы поставили под угрозу праздник для всей нашей улицы. Он указал на бутыль. — Вы понесете бутылку обратно в Молочный город. А Логарифм пойдет рядом и будет контролировать процесс — на всякий случай. А потом вы будете помогать собирать и чистить яблоки. Это и будет вашим первым шагом к извинениям перед нашим городом.
  Баламут осторожно взял бутыль.
— Вечером, — продолжил Мурзик, — вы вернётесь сюда, чтобы еще раз помыть полы и доделать подарок для Мелиссы.
— Угу. — Баламут вздохнул и кивнул.
— А прямо сейчас вы извинитесь перед Логарифмом, — строго добавил Мурзик.
— Логарифм, прости меня, пожалуйста. И вы все простите.  Я исправлюсь. Честное кошачье. — Баламут бережно поставил бутыль и обернулся к Логарифму. Тот  снял очки, протер их краем пиджака и снова надел.
— Ошибки... случаются, — сказал он тихо. — Важно, чтобы их осознавали и... исправляли. Я принимаю извинения. И надеюсь, наши дальнейшие расчеты будут теперь на тему яблок и пирогов.
  С легким, едва слышным вздохом облегчения выдохнул не только Баламут, но и, кажется, вся команда.
— А потом... расскажешь всю историю Мелиссе, — добавила Агата.
— На празднике? — глаза Баламута округлились от ужаса.
— На празднике! — пискнул Изюмчик.
— Может, не будем портить Мелиссе настроение? — тихо попросил Баламут. Он обвел всех взглядом, и его уши беспомощно прижались. — Я — полный болван. Но, пожалуйста, только не завтра.
— Хорошо, когда будешь готов, сам расскажешь всю историю Мелиссе. Не за праздничным столом, но чтобы честно, — закончила Агата.
    С легким, едва слышным вздохом облегчения выдохнул не только Баламут, но и, кажется, вся компания.
— Расскажешь? — уточнила Агата.
  Баламут  опустил голову, но через мгновение заставил себя поднять взгляд. В его глазах теперь  читалась ответственность.
— Расскажу, — Баламут твёрдо кивнул. — Честно.
— Это будет очень важным для тебя шагом, —  добавила Агата.
  Кляксик чихнул, будто ставя точку в этом разговоре.
  Мурзик, наблюдая за этой сценой, почувствовал, как на душе становится  легче. Дело было не просто в возвращении монеток, а в чём-то большем — в восстановленной справедливости и в этом новом, хрупком доверии.