Земное и небесное. Глава 1

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая

Вечерняя отрада — вспоминать,
Кому она, скажите, незнакома?
На склоне лет присесть у водоема,
Смущая вод задумчивую гладь,
Не жизнь, а призрак жизни невесомый,
Не дом, а только тень былого дома
Из памяти послушной вызывать.

Наталья Крандиевская-Толстая

Глава первая

I
1934 год. Москва. Золотая осень. Тепло и мягко светит солнце. По аллее старого парка, занесённой порыжелыми листьями, идёт женщина с двумя девочками. Они звонко смеются, загребают ногами шуршащие листья и осыпают ими друг друга. Воздух наполнен криками птиц, гомоном детворы, и этот весёлый шум прорезают бодрые слова, доносящиеся из паркового репродуктора. Где-то вдали жгут сухую листву, а рядом, через ограду, доносятся грубые голоса нетрезвой компании.
— Мама, ты умеешь плести венки из листьев?
Девочка отбежала в кучу листьев и стала отбирать из них самые большие и красивые. Старшая сестра неодобрительно посмотрела на неё. Елизавета, их мама, мягко сказала:
— Катюша, ты же знаешь: сейчас у вас будут занятия. А в воскресенье мы пойдём гулять. И тогда я вас научу плести венки, а потом мы с вами устроим маленький конкурс.
Катя прижала к себе охапку листьев:
— Но тогда все самые лучшие соберут. А Оля будет читать книгу…
— Красивых листьев всем хватит, Катюша.
— Тогда я не буду ничего плести и искать не буду.
— Катя…
Оля, старшая сестра, фыркнула:
— Жадина!
Катя обиженно посмотрела на сестру. Ведь она подарила вчера ей свою праздничную ленту!
— Мама, а Оля снова…
Она замолчала. Заметив, как Оля презрительно поджала губу, она покосилась на маму. Ей сразу вспомнился её укоризненный взгляд: «Не ябедничай, Катюша. Не хитри — у тебя на лбу написано». Но вчера мама с таким восхищением смотрела на неё, когда она отдала Оле свою ленточку…
 Взглянув на измятые листья, Катя протянула их маме и, метнув на Олю торжествующий взгляд, побежала к дому. Елизавета, поднеся к лицу листья, задумчиво посмотрела ей вслед.
— Ну зачем ты так... Вы у меня обе замечательные девочки.
— Она нарочно.
— Ну нет же, Оля. А вчера? Ты забыла?
— Я ей верну.
— Ну Оля! — она обняла дочь и засмеялась.
Когда Оля отошла, она ненадолго задержалась посреди аллеи и вновь поднесла листья к лицу.
Вздохнув, она пошла за Олей.
Когда они свернули на укрытую за чащей клёнов тропу, Оля стала оживлённо рассказывать ей о пробежавшей собаке. Елизавета заметила, что та хромала на заднюю лапку. Не про неё ли ей недавно говорила Катюша?..
Наконец они подошли к старому особняку с облупившейся штукатуркой — бывшему имению семьи.
Оля вошла в переднюю, а Елизавета, чуть помедлив, развернулась и ещё раз взглянула на видневшийся за воротами парк. И тут же в памяти всплыло первое воспоминание детства: как она счастливая бегала по лавочке, незамысловато топая ножками, а её крепко держала за ручки мама. И все тогда были рядом: и отец, и няня, и бабушка с дедушкой… А парк тогда у неё был как на ладони…
Из дома послышалась ругань, и она, ещё храня на лице след улыбки, развернулась и вошла в общую прихожую бывшего дома. Там, поздоровавшись с хмурым соседом, громко хлопнувшим дверью, Елизавета разулась, сняла пальто, аккуратно повесила тёмно-красный берет и старое кашне, давний подарок отца, и надела домашние туфли. На миг задержавшись, она задумчиво посмотрела на себя в треснувшее зеркало.
Прежде чем идти на кухню, она решила заглянуть в гостиную, где вот-вот должны были начаться уроки.

II
В гостиной за большим круглым столом сидел Егор Александрович Погоскин, давний друг семьи, и раскладывал тетради перед началом урока. Он давал её девочкам домашние уроки по географии, русскому языку и литературе. Когда-то, заговорив с Елизаветой о школе, он вызвался проводить занятия с её детьми, и она с радостью согласилась.
Егор Александрович, обыкновенно суетливый и слегка рассеянный, на звук открывающейся двери быстро поднял взгляд, который при виде её из сосредоточенного и даже хмурого стал по-детски приветливым.
— А вот и вы! Погода нынче чудо как хороша. Мне даже неловко в такой день держать ваших девочек дома. Надеюсь, они хорошо погуляли.
Елизавета приняла привычный с ним полушутливый тон:
— Вот насчёт Катюши я не уверена. Думаю, вам снова придётся придумывать разные уловки, чтобы её увлечь.
— Хорошо. Я постараюсь. Но боюсь, сам подам ей дурной пример: всё чаще засматриваюсь в окно.
Елизавета положила на газету аккуратно сложенные по дороге домой листья. Они внесли в комнату сладковатый запах осенней прели.
— Егор Александрович, посмотрите, что сегодня мне подарили.
Послышалось, как за длинным шкафом, примкнутым вплотную к стене, Оля громко хмыкнула. Егор Александрович с хитринкой прищурился.
— И кто же вам подарил этот прекрасный букет?
— А я вам этого не скажу.
Она подошла к буфету за скатертью для предстоящего обеда и, доставая её, с неудовольствием отметила пыль на полу, оставшуюся после утренней уборки детьми.
Выдвинув ящик, она на миг задержала взгляд на тонкой стопке отцовских писем, перетянутой тесьмой. Поверх стопки лежало его последнее письмо, полученное месяц назад; его короткие строки она помнила почти наизусть.
Закрыв чуть покосившийся ящик, Елизавета обернулась:
— Сегодня ведь у вас география?
— Да, география.
— И какую же страну я пропущу из-за своих дел?
Егор Александрович раскрыл потрёпанную книгу и оживлённо заговорил:
— Знаете, это удивительная страна — Япония! Я читаю о ней в последнее время и не могу оторваться. Представьте: человек весь день трудится в поле, по колено в воде, под палящим солнцем, а вечером приходит домой — а там огонь, вода и большая деревянная бочка. Он сначала моется в ней и только потом входит в свой дом. После такого дня — и такая чистота в доме!
Елизавета продолжала выправлять скатерть, чувствуя на себе его взгляд. Она хотела было пошутить, но тут же одёрнула себя.
— А это и вправду интересно, — сухо сказала Елизавета, — Я не знала.
— Я обязательно расскажу им, — растерянно проговорил Егор Александрович, — То есть… вашим девочкам.
Развернувшись, она мягко ему улыбнулась:
— Я бы отправилась туда вместе с вами. Но увы, мне нужно готовить обед. — она встрепенулась, — Так, Оля уже здесь. А где же Катюша? Опять убежала?
Оля, отодвинув плотную гардину, вышла из угловой комнатки, переодетая в домашнее байковое платье. В руках она держала книгу и тетради.
— Я за ней не слежу. Она опять будет мешать на уроке.
Елизавета взглянула на Егора Александровича:
— Непоседа вновь куда-то убежала. Пойду посмотрю в коридоре, а вы подождите нас.
Тут дверь распахнулась, и в комнату вбежала Катя, весело напевая:
— Когда дышала гибелью земля, когда луганский слесарь «Ворошила» водил полки по скошенным полям…
Елизавета всплеснула руками:
— Катенька, где ты это выучила?
— Это наши мальчишки поют. Они позвали меня в отряд. Сказали, я могу быть с ними. Я быстро выучила её!
Елизавета переглянулась с Егором Александровичем. А Катя не переставала щебетать:
— А завтра я пойду с ними убирать парк. Мы будем убирать листья!
Елизавета ответила строже:
— Катюша, не забывай, завтра мы идём к обедне. А после пойдём гулять по парку и устроим там конкурс на самый красивый венок.
Катя, побежав в спальню переодеваться, по-прежнему не умолкала:
— Нет, наши мальчишки это не любят! Листья мешают ходить. Они мокрые и грязные.
— Сейчас они сухие и очень красивые, — возразила Елизавета, — Завтра я вам покажу лучшие места: там целые ковры, в которых можно спрятаться. Всё, я пошла на кухню. А вы учитесь и слушайтесь во всём Егора Александровича.
Сказав это, Елизавета ушла готовить обед, а Егор Александрович, дождавшись Катю, приступил к занятиям.

И вот — они вчетвером сидят за столом, покрытым зелёной кашемировой скатертью. На столе — потемневшие фаянсовые чашки с узорами незабудок, супница, плетёная хлебница с тонко нарезанным хлебом и старый английский чайник. Елизавета, как всегда дома нарядная — в белой батистовой блузке и чёрной юбке, — разливает чай.
— Мамочка, тебе не понравилась та песня?
— Это военная песня, Катюша.
— А это плохо?
— Нет, но мне как человеку невоенному больше нравятся другие песни.
Катя взяла щипцами кусочек сахара и неловко уронила его в чай.
— А вдруг я буду военной?
— Тебе ещё нужно учиться. А потом ты поймёшь, кем хочешь стать.
— Я уже хочу выбирать, кем стать.
— Хорошо, выбирай — только не спеши.
— Я хочу быть военной! И Оля будет меня слушаться. И песня мне нравится! Она такая… весёлая. Я хочу дружить со всеми!
Егор Александрович переглянулся с Елизаветой:
— Правильно, молодец, Катя. Нужно дружить с ребятами. Военные песни, марши, они дух поднимают.
— А это как? Поднимают? — Катя широко раскрыла свои доверчивые глаза.
Елизавета с тёплой усмешкой взглянула на Егора Александровича и подвинула к девочкам маслёнку и нож.
Оля, намазывая масло на хлеб, хмуро буркнула:
— Эти мальчишки гадкие: они хулиганят, собак бьют. Сегодня одного мальчика до слёз довели — называли его жидом. Я его увела, а он…
Оля осеклась, заметив, как изменилось лицо мамы. Катя коротко хихикнула и, сверкнув глазами, взглянула на сестру.
Елизавета бросила строгий взгляд на Катю, а затем пристально посмотрела на Олю:
— Оля! Никогда не произноси таких слов. Любых бранных слов.
Она запнулась, коротко посмотрела в сторону окна и тише добавила:
— У нас их в доме не говорят.
Помолчав, она сказала уже прежним тоном:
— Пускай так и останется. Не будем, Оленька, к этому возвращаться. Ты большая умница, что за него заступилась.
Она повернулась к Егору Александровичу:
— Сегодня мы заканчиваем раньше и к восьми я уже буду дома. Давайте устроим наш маленький концерт — девочки давно по ним соскучились.
Егор Александрович просветлел.
— С огромным удовольствием, Елизавета Андреевна. А где вы сегодня играете?
— В кинотеатре. А репертуар наш неизменен — вальсы Штрауса.
— Я спрашиваю потому, — весело оглядывая всех, проговорил Егор Александрович, — что хочу взять на себя заботу о репертуаре для нашего вечера. Мне не хотелось бы пересекаться с вашей работой, Елизавета Андреевна. Оля, Катя, принимаю любые ваши пожелания!
Катя закричала:
— Марши, военные марши! Я буду трубить!
Елизавета поднялась и стала прибирать со стола. Подойдя ближе к входной двери, невольно прислушалась: кажется, тихо.
В последнее время соседи стали особенно чутко относиться к их музыке и к тем редким музыкальным вечерам, которые она устраивала. 
Одна соседка жаловалась громче других. В прошлый музыкальный вечер она колотила в их дверь, хотя и тогда, и позже — когда Елизавета с девочками давно перестали играть, — её пьяный супруг продолжал петь и плясать куда громче, чем звучавшие прежде сонаты Шопена и Листа.
В этот вечер Елизавета решила сесть поближе к двери: если начнут кричать — она тотчас выйдет в коридор. Быть может, девочки не услышат…
Проходя мимо Оли, она остановилась, положила руку ей на плечо и тихо спросила:
— Пусть ты больше любишь книги, но, может, есть та мелодия, которая подошла бы к той книге, что ты читаешь?
Она не стала называть книгу, хотя знала, что это роман «Робинзон Крузо».
— Я не знаю, — ненадолго задумавшись, проговорила Оля. — Ну хорошо. Пусть будет марш.
Елизавета повернулась к вставшему из-за стола Егору Александровичу:
— Вы сможете исполнить наше пожелание и сыграть для нас марш?
Егор Александрович широко улыбнулся:
— Я постараюсь.

III
В поздний осенний вечер окно заброшенного, но всё ещё хранившего остатки былой красоты дома было залито тёплым светом.
За кисейными занавесками виднелась большая комната: на диване в углу сидела девочка с книгой; у круглого стола рядом — ещё одна девочка, помладше, а возле неё молодая женщина, их мама. Среди приглушенных красок комнаты ярким цветом легла на её плечи фиалковая шаль.
Выразительные глаза этой женщины были устремлены на мужчину, игравшего на фортепиано. Они придавали её лицу — не совсем правильному и ещё по-девичьи юному — особую притягательность и неуловимую грусть.
Девочка помладше, убежав в комнатку, принесла оттуда медвежонка и посадила его на стул, а её сестра, засмотревшись в окно, не заметила, как упала на ковёр книга.
За окном идёт дождь, гудит порывистый ветер, а из этой комнаты льётся мелодия «Красного сарафана».

Егор Александрович играл на фортепиано песню Елизаветы. Время от времени он робко поглядывал в её сторону и тотчас переводил взгляд на детей.
Под конец песни, не удержавшись, Елизавета тихо подпела, медленно покачивая головой.

— И я молодёшенька была такова,
И мне те же в девушках
Пелися слова.

Улыбка осветила её лицо — она прижала к себе Катюшу и пригладила ей волосы.
Вскоре музыка стихла, уступив место дождю. Девочки захлопали в ладоши. Егор Александрович смущенно поднялся со стула:
— Елизавета Андреевна, если позволите, теперь вы.
Елизавета села за фортепиано, поправила юбку и раскрыла ноты одной из любимых мазурок Шопена. Перед тем как начать играть, она обернулась. В осиянии её глаз отразились Егор Александрович, Катюша, Оленька; и она увидела, как им всем хорошо сейчас. Ей на миг почудилось, что здесь снова стало как прежде…
Откинув со щеки сбившуюся прядь, она невольно бросила взгляд в сторону Егора Александровича и развернулась к роялю. Задумавшись, она внезапно перелистнула ноты и, надолго задержав пальцы над клавишами, взяла первые аккорды.
Зазвучала мазурка Шопена, соч. 17 № 4, ля минор.

Музыкальный вечер закончился. Катюша только сейчас вспомнила о маршах и чуть «потрубив» в воображаемый горн, чего-то застеснявшись, спряталась под руку Елизаветы.
Егор Александрович вышел из комнаты, чтобы вскипятить воду, а девочки сели с мамой на диван и начали шептаться с ней. Вскоре комната наполнилась колокольчатым смехом.
Сквозь смех Елизавета внезапно услышала вскипевшую ругань, донёсшуюся с коридора. Она насторожилась, уже готовая выйти за дверь, но вскоре всё стихло. Лишь дождь редкими каплями стучал в окна.
Спустя несколько минут Егор Александрович вошёл в комнату с чайником и, поддерживая общее веселье, робко улыбнулся:
— О чём это вы тут шепчетесь без меня?
Елизавета поднялась и подошла к столу:
— А это наши девичьи секреты. Вы пока присядьте на диван, а я разолью чай.
Слегка склонившись над столом, она стала расставлять чашки, а после неторопливо разлила по ним свежезаваренный чай. С той же неспешностью она поставила на середину стола сахарницу и вазочку с «бабушкиным» вареньем — сваренным на Яблочный Спас.
В комнате стало особенно тихо. Егор Александрович, задержавшись возле Елизаветы, положил руку на спинку стула и задумчиво посмотрел в окно. Глаза его блеснули.
— Послушайте, как шумят листья... Точно так же шумели около моего дома тополя…
— Вы не грустите…
— Нет, что вы, Елизавета Андреевна, я не грущу. Отчего-то вспомнилось детство…
Он помолчал.
— Помните? «Не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были». Как просто сказано…
Поспешно поправив очки, он сел между девочками. Оля, усевшись поудобнее в углу дивана, обратилась к нему:
— Это Жуковский. Мы учили его. А что у вас было в детстве?
— Ничего особенного, Оля, как у всех, как у вас с Катей: я просто вдыхал его запахи, и впитывал в себя…
— А сейчас пахнет чаем!
— Верно, Катюша, очень душистый чай, — неловко проговорил Егор Александрович, оборвав себя.
— Вы не грустите только!
— Я не грущу, что ты, Катенька. Я просто подумал… Знаете…, — он украдкой посмотрел на Елизавету. — Ведь радости жизни, то есть настоящие радости — они в таких вот минутах: в сердечной беседе, в общей игре, в разделённых с вашими близкими чувствах.
— Разделённых?
— Да, Катюша. То есть… Как же объяснить…
— А расскажите нам сказку! — громко крикнула Катя.
— Да, расскажите, пожалуйста, — отозвалась Елизавета, — а потом прошу всех к столу: за наш вечерний чай.
Егор Александрович оглядел по очереди всех и, собираясь с мыслями, заговорил негромко, нараспев:

Здравствуй, город величавый
Город строгий, город славный!
Платья белые церквей,
Средь желтеющих полей.
И дворцовые громады
Рядом с вековой дубравой.
В небе колокольный звон
Разливается кругом.
Сила кроткая и стать,
И святая благодать
Град мой, в облике твоём.
В цвете белом, голубом
Ты, как сказка, чист и ясен,
И чарующе прекрасен.

Так встречал родной свой град
Тихой радостью объят
Емельянович Степан,
Возвращаясь с дальних стран.
…

Так рассказывал он Елизавете и девочкам сочинённую им сказку — «О граде Китеже и о цветочке алом».

Град пресветлый, град мой славный
Ты незримый, несказанный
Чистых сердцем освяти,
Нас же, грешных, просвети.
…

Так Егор Александрович заканчивал стихотворение, когда все сидели за столом и допивали чай. Елизавета, строгая к порядку, спохватилась, взглянув на часы над роялем:
— Девочки, приберите со стола, умывайтесь и спать. Уже поздно, а завтра нам раньше вставать.
Когда девочки пошли укладываться спать, она села за стол и, кутаясь в шаль, скромно посмотрела в глаза Егору Александровичу:
— Вы приходите к нам почаще. Пожалуйста, не думайте, будто можете нас стеснить или чем-то потревожить.
— Спасибо вам, Елизавета Андреевна. Так тепло это слышать. У вас даже переулок — Тёплый.
Улыбнувшись глазами, Елизавета придвинулась вплотную к столу.
— Это правда... Но я вам это говорю не из одной только вежливости. А затем, чтобы вы никогда не сомневались в нашей к вам люб… расположенности.
Она опустила взгляд и стала машинально перебирать своими тонкими пальцами край салфетки. В это время девочки ушли умываться, и в комнате остались лишь звуки мерно тикающих часов.
Елизавета, подняв голову, распахнутым взглядом посмотрела на Егора Александровича:
— Такой хороший вечер. И такой репертуар... вы подобрали. А самое главное: вы исполнили мою песню.
— Я помню, как вы однажды её пели при мне.
Егор Александрович стал допивать уже остывший чай. Елизавета подлила в его чашку остатки заварки.
— Давно это было… Тот вечер, когда я… — она запнулась, и отпустив полы шали, взяла пустую чашку, — Знаете, вот недавно наша Оленька, после вечернего чтения, открыла дневник и прочитала свои детские записи. Представляете, это как раз был тот год! И я словно окунулась в ту, нашу прежнюю жизнь, когда был с нами наш… папа.
Осёкшись на последнем слове, она продолжила говорить, часто останавливаясь и подолгу глядя на чашку:
— А ведь даже в то время у нас было столько радостей. Вот в один день мы ходили в церковь Неопалимой Купины — её уже нет… А в другой день ездили к Капотским. Оля всё записала: что у них были танцы, шарады… Они устроили конкурс стихов! Я даже запомнила: это был конкурс стихов Пушкина.
— А я ведь знаю об этом... Только не удивляйтесь! Однажды после урока Оля мне его показала. Свой дневник. Я её похвалил.
— Да? А со мной она недавно им поделилась.
— Но показала лишь первую страницу. Дальше я, разумеется, не заглядывал.
— Ну хорошо! — игриво протянула Елизавета.
Поглядев в сторону спаленки, она зачем-то пододвинула в сторону Егора Александровича пустую солонку, давно ставшую конфетницей.
— Так вот, когда Оленька мне стала читать о поездке в Сокольники..., — Елизавета вдруг громко засмеялась, — Я же вам не дорассказала о Катюше! Тогда, у Капотских, мы так хохотали, когда она пыталась говорить, подражая дедушке. Боже, зачем я вам всё это рассказываю!
— Нет-нет, это так интересно!
В коридоре что-то протяжно загрохотало, блики лампы от абажура закачались на стенах. Елизавета, вздрогнув, обернулась.
— Так, о чём же я говорила?.. Ах, да, Сокольники, именины тётушки, — она ненадолго посмотрела в изрисованное каплями окно, — Так вот, когда мне Оленька стала читать, мне почему-то сразу вспомнился запах сирени. Мы тогда гуляли по лесу, и я бездумно рвала её гроздья. Там было целое море… Пахучее, нежно-лиловое…
— Как же вы говорите, Елизавета Андреевна… А ваша шаль… Я не видел её. Теперь я знаю ваш любимый цвет.
Елизавета кокетливо сощурила глаза:
— А я вам писала о нём. О своём цвете. Но вы не запомнили!
— Простите меня…
— Ну я же шучу!
— Но я запомнил: вы любите другой цвет — красный. Как вы писали: терракот, — с прежней серьёзностью проговорил Егор Александрович.
— Что говорить: девичьи вопросы. Тогда это отчего-то казалось таким важным... Теперь-то у меня уж и нет любимого цвета.
— Но когда просят выбрать… Вы выбрали красный. Хотя… вам ближе сирень.
— Я не знаю…
Елизавета непонимающе на него посмотрела. Егор Александрович торопливо проговорил:
— Елизавета Андреевна, простите… Я ведь вам тоже давно хотел сказать.
Обернувшись на дверь, Елизавета в беспокойстве застыла.
— Ведь то, что вы сделали для меня… Именно вы. Когда я был там… на востоке. Вы — самое дорогое, что есть у меня и…
Егор Александрович смутился. Елизавета посмотрела ему в глаза, но он тут же их опустил, став что-то поправлять на столе.
Ещё раз взглянув на детскую, она невольно представила его здесь, в их маленьком круге. Но тут же она устыдилась своих мыслей.
— А расскажите мне ещё про Японию. Мне хочется вас послушать, — после паузы как можно мягче произнесла она.
Во время его рассказа она не услышала, как в комнату вошли девочки. Спохватились они только тогда, когда послышался скрип кровати.
Елизавета обернулась в сторону детской и со свойственной ей живостью воскликнула:
— Молодцы, сейчас и я соберусь ко сну.
Егор Александрович встал и тоже обратился к девочкам:
— Вы ещё не легли спать? Могу я с вами попрощаться?
Услышав одобрительные крики, он вошёл в спаленку. Эта маленькая комнатка состояла из двух железных кроватей, разделённых тумбочкой, на которой стояла бронзовая лампа, тусклым светом заливавшая этот крохотный уголок. Рядом с лампой лежала неровная стопка книг, а также любимая игрушка Кати — маленький медвежонок, подаренный ей бабушкой. На стенах были развешаны картины Левитана из печатного альбома. Окон в этой комнатке не было.
Катя, как только увидела Егора Александровича, задорно воскликнула:
— Вы придёте к нам в парк? Я вам сделаю самый красивый венок. Только приходите!
— И вы обещали показать, как по-японски делать узоры из листьев, — сказала Оля, видимо, считая себя уже взрослой для таких игр.
Егор Александрович оглядел девочек:
— Конечно, я приду, раз вы меня зовёте. Мы с вами будем выдумывать разные композиции из листьев, как раньше делали из цветов. А потом все вместе выберем самую красивую и необычную. А судьёй будет ваша мама. Вы знаете, она у вас самая справедливая.
— Я хочу в Японию! Жаль, далеко… Далеко-далеко. Туда доедут только самые смелые, — воскликнула Катя, вспоминая предостережения Егора Александровича на её озвученное желание непременно съездить туда во время школьных каникул.
— Не нужно об этом жалеть, Катя. Там нет такой осени, как здесь. Таких парков, укутанных коврами. Да, многое вам там покажется удивительным и необычным, но, поверьте, свой дом всегда роднее.
Он замолчал, в наступившей тишине прислушиваясь к чему-то. После он поманил девочек к себе и тихо заговорил:
— Послушайте, как убаюкивающе барабанит дождь в окно. Не все его любят, но не понимают они, что он идёт для других.
— Для кого?..
— Для тех, кто работает на земле. И в этих звуках дождя видят они доброе предзнаменование. Помните?

Капля дождевая
Говорит другим:
«Что мы здесь в окошко
Громко так стучим?»

Егор Александрович с напускной строгостью посмотрел на девочек:
— Мы с вами учили этот стих.
Оля продолжила стихотворение, а Егор Александрович подхватил его последние строки:

Отвечают капли:
«Здесь бедняк живёт;
Мы ему приносим
Весть, что хлеб растёт»

Егор Александрович потрепал её по плечу:
— Молодец, Оля. Вот потому под дождь так хорошо спится. Спите, девочки, добрых вам снов.
Попрощавшись, он вышел из детской спальни и стал собираться домой, в то время как Елизавета пошла к девочкам, чтобы перекрестить их и пожелать им доброй ночи.
 
Вскоре Егор Александрович стоял на пороге дома и прощался с Елизаветой. Дождь почти утих; его сырой запах медленно тянулся в прихожую.
— Знаете, Елизавета Андреевна, всегда трудно прощаться после такого вечера, — одни привычные слова приходят на ум. А главное уносишь с собой.
Елизавета обхватила себя за плечи, полностью укрывшись шалью.
— А вы не говорите ничего. Кроме пожелания добрых снов. Вы просто улыбнитесь мне.
— Так просто? — смущенно спросил Егор Александрович.
— Да, и не нужно ничего придумывать. А те слова, которые мы друг другу не сказали, мы додумаем после. Всё то, что вам приятно слышать — о том я и думаю сейчас.
Егор Александрович неловко засмеялся, пожелал ей доброй ночи, и, резко развернувшись, быстрой походкой вышел из дома.
Елизавета, чуть постояв, повернулась, привычно посмотрела на себя в зеркало и пошла к себе. Как только она вошла в коридор, её негромко окликнули. Вглядевшись, она увидела стоявшую возле двери её комнаты соседку. Та, встрепенувшись, торопливо подошла к ней. Из-под платка у неё выбивались тонкие пряди поседевших волос. На скулах были заметны не до конца оттёртые следы сажи, — видно, после вечерней смены.
— Грибов вот взяла... — глухо сказала она, протягивая Елизавете жестяной ковшик.
Подождав, когда Елизавета его возьмёт, она неловко добавила, глядя чуть в сторону:
— Играли вы нынче хорошо. Вы бы почаще наши-то песни...
Она замялась.
— Забегайте как-нибудь, — бросила на прощание и быстро ушла.
Запах влажных грибов, осеннего леса и сырого дождя напомнил Елизавете о чём-то своём, давнем…
 Елизавета ещё долго стояла у двери, держа ковшик обеими руками.

Улегшись после молитвы на узкий диван, она дала себе обещание, что завтра непременно зайдёт к ней.
В темноте, вслушиваясь в тишину дома, в стук часов и дремотный шёпот дождя, Елизавета почувствовала: девочки ещё не спят, а значит, о чём-то думают или мечтают. Быть может, этот вечер им ещё когда-нибудь вспомнится…
Она укутала плечи сиреневой шалью и уснула — чему-то едва заметно улыбнувшись во сне.
Дождь, весь вечер стучавший в окно, постепенно утих.

IV
Осенней ночью дверь полуподвала со скрипом отворилась. Щёлкнул выключатель — дрожащий свет одинокой лампочки скользнул по облупленным стенам. На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти — высокий и худощавый. Длинными пальцами он сжимал шляпу. Взгляд его на миг задержался на маленьком зеркальце. В нём отразилось только его лицо: открытое и неприметное, поблёкшее в ярком свете.
Отвернувшись, он поставил в угол мокрый зонт, повесил шляпу и пальто на криво вбитые гвозди.

Помыв в тазу руки, Егор Александрович выпрямился и оглядел своё пристанище.
Каморка эта до революции служила «подсобкой» для располагавшейся здесь прачечной, но теперь её переоборудовали в жилую комнату и сдавали в аренду.
Егор Александрович сел за рабочий стол — так он для солидности называл единственный стол в этой каморке. Он стоял у стены, у небольшого замутнённого окна, через которое в тёмную сырую комнату просачивался тусклый свет. Окно это находилось над самой землёй и выходило на недавно проложенную асфальтную дорогу. Сквозь него смутно виднелись лишь мелькавшие ноги прохожих да грязные, пожухлые листья.
Весь вид этого жилища — с его каменными, местами обнажёнными до извести стенами, низким потолком, вязкой сыростью и темнотой — наводил Егора Александровича на мысль о тюремной камере, знакомой ему по аресту. Отличали от неё разве что длинные ряды высоких стопок книг вдоль стен да большая почерневшая икона в старинном серебряном окладе — спасённая частица его дома.
Он часто вспоминал его звуки: скрип половиц, сопение самовара, вечерний звон колоколов, не смолкавшие в нём разговоры. Он помнил его запахи: смолистый запах дров, мокрой зелени, мочёных яблок, маминых духов, отцовского табака… Всё это — и запахи, и звуки, а прежде всего — присутствие его родных — плели для него то пространство любви, в котором когда-то и прошло его детство. Не уцелел отчий дом…
Егор Александрович зажёг керосиновую лампу, погасил лампочку и раскрыл дневник — эту вечернюю процедуру он совершал ежедневно в последние годы.
Когда-то, в юности, он прочитал роман Льва Толстого «Воскресение», и с этого времени, помня о том, что дневник есть общение со своим «Я», он завёл свой и так же, как герой романа Дмитрий Нехлюдов, периодически забрасывал его — и начинал сызнова, переживая очередное падение.
Теперь он видел: тогда он вёл дневник скорее из тщеславия, с тайным желанием, чтобы кто-то его прочитал и был восхищён написанными им суждениями. Но теперь как будто иные причины сподвигали его к этому общению с собой…
Егор Александрович окунул в чернильницу перо и задумался. Медленно он стал выводить неразборчивым почерком уходившие вверх строки:
«Во мне всё больше растёт чувство невозвратности. Что это? Чувство конца жизни? Ощущение смерти? За последние годы я стал внутренне скуднее.
Та чаша смыслов, что мною в юности наполнялась, стала постепенно опустошаться. Сама ли жизнь испивала из неё? А может, это я её расплескал? Когда? Когда был там?.. А ведь время неумолимо течёт»

Ещё долго о чём-то размышляя, он отложил перо и подошёл к оконцу. Нехотя он заглянул в него. Всё тот же асфальт, упрятанный за ворохом почерневших листьев, всё те же звуки шагов, грубая брань и смех…
Он отвернулся и, не зная, на чём остановить взгляд, снова сел за стол и стал машинально листать одну из старых тетрадей. Шелест страниц сразу же унёс его в свой обособленный мир.
Он наугад раскрыл потрёпанную тетрадь: вверху серым карандашом стояла помета: «октябрь 1924». Он прочитал первую запись:
«Вечер. Пахнет яблоком и садом. В воздухе сырая прохлада. И я вновь возвращаюсь к себе, в свой родной угол.
На скамейке в саду — та самая девушка в сером. Как назло, вспомнился Блок… Четвёртый год, как его нет, а строки живы и так же жгут. Сейчас мне кажется, что я навсегда готов отречься от прошлого и начать новую жизнь. Так жадно хочется любить, трудиться и писать!
Это всё осень. Почему она мне так близка? В ней есть то, что и во мне — сокрытая от посторонних печальность. Весна и лето словно пеняют мне за мою грусть, за уединённые писания и чтение книг; а осень созвучна моей тоске и мягкосердечию.
Лампа чуть коптит, жёлтые листья осыпают веранду, из-за огорода тянет вечерним дымком. Старый сенбернар дремлет у моих ног и громко посапывает.
Снова пишу пышно; в новой жизни обойдусь без лишних слов. А пока — как дышится.
Перечитываю Толстого: не хочу никого судить, хочу только прощать и вслушиваться.
Из-за калитки позвали мою незнакомку, её звонкий голос отозвался под окнами. Стало пусто… Может, я и написал эти строки только оттого, что она была рядом.
Она ушла, а со мной осталась тёплая лампа, книги, любимый Бернар — и всё же я счастлив…»

Он улыбнулся краешком губ: теперь он бы так не написал. Но чувство осени в нём — всё то же.
Закрыв тетрадь, он оглянулся, и только теперь заметил у порога белевший конверт, кем-то просунутый под дверь. Он поднял его, ещё издали прочитав: «Егору Александровичу Погоскину. Лично». Почерк — изящный, размашистый — он узнал сразу: это был Валерий Константинович Озеров, известный литератор, с которым у него недавно завязалась переписка по рекомендации давних друзей.
Внутри, на плотной бумаге были выведены следующие строки:
«Москва, 24 сентября 1934 г.
Дорогой Егор Александрович!
Если Вам удобно, предлагаю встретиться в воскресенье, 30 сентября, в 7 час. веч., у центрального входа Дома Союзов; затем пройдём в буфет Колонного зала. Хотел бы обсудить Ваши рукописи и одно важное дело.
С уважением, В. К. Озеров».

Егор Александрович ощутил, как теплеет в груди: в этой сдержанной деловитости чувствовалось обещание перемен. При переезде в Москву он отчаянно искал работу и, подрабатывая занятиями с детьми, втайне мечтал о литературе.
Он ещё раз перечитал письмо и внутри у него кольнуло: оно лежало у порога только теперь, за день до встречи, хотя отправлено было неделю назад.
Перевернув конверт, он прочитал адрес. Догадка подтвердилась: на обороте значилось: «кв. 13», тогда как он жил в «подв. № 3». Такое уже бывало не раз: видимо, не все могли поверить, что он живёт в подвале.
Откладывать было нельзя — ведь в Москве работал круглосуточный телеграф. Он сел за стол и аккуратно вывел текст телеграммы на чистом листе:
«Валерию Константиновичу Озерову.
Письмо получил поздно. Встречу подтверждаю. Буду 30 сентября в 19 час. у центрального входа Дома Союзов. Е. А. Погоскин».

Сунув деньги в карман, он накинул пальто и нехотя вышел в холодный неосвещённый коридор. В нос сразу же ударил отходный запах. В темноте громко звякнуло ведро: как всегда, он забыл, что сосед вечно ставил у двери до дыр проржавевшие вёдра.
Выйдя на ощупь в почерневший двор, он пошёл к проходной каморке у ворот, в которой тускло мерцала керосиновая лампа. Там дремал дворник, с которым он быстро поладил. Уже не раз он засиживался у него в каморке, заслушиваясь рассказами о сибирской жизни.
Егор Александрович постучал в дверь. Услышав раздражённый окрик, он ступил за порог.
— Фёдор Иванович… простите. Важное дело. Надо сейчас же отнести на телеграф. Снова письмо не туда отнесли. Срочная, — он развернул листок. — Вот деньги.
Фёдор Иванович, прищурившись от света лампы, провёл ладонью по блестящему лбу. Узнав Погоскина, он взял у него листок, неторопливо пробежал глазами и, чертыхнувшись, добродушно зевнул:
— Экая неувязка. Бывает. Ладно, отнесём. И так туда сходить нужно. Всё сделаем, Егор Саныч.
Егор Александрович, поблагодарив Фёдора Ивановича, вызвался помочь ему составить письма родным, жившим у самого Енисея. Распрощавшись, он развернулся и направился к себе.
Единственный во дворе фонарь на миг отбросил его быстро скользнувшую тень.

Вернувшись в свою комнату, Егор Александрович снова сел за стол. Осторожным движением он достал толстую пачку своих рукописей и сразу же спрятал её обратно.
Затем он вынул из портфеля тонкую стопку карточек с вопросами для девочек и несколько тонких тетрадей. Пронумеровав вопросы на карточках и аккуратно сложив их в стопку, он принялся проверять домашние задания. В этот раз его оценки были снисходительны — вместо заслуженной тройки он ставил четверку, а пятёрки выводил с особой дотошностью. 
Стрелки часов незаметно перешли за полночь; на первом этаже кто-то глухо хлопнул дверью, дождь утихающим перешёпотом стих.
Егор Александрович вытер перо, закрыл чернильницу и сложил ученические тетради у края стола. И только когда он снова раскрыл дневник, перед ним встал сегодняшний вечер: фиалковая шаль на её плечах, свет от лампы, рояль и рассказ о сирени.
Он медленно провёл рукой по испещрённому царапинами столу, зажмурив глаза. И тут же представил её одну вместе с ним, в своём старом доме. Кажется, после вечера на его одежде остался аромат её пряных духов… 
Но тут же, в порыве чувств, шагая по комнате, он случайно задел головой висевшую под потолком лампочку. С грустью он усмехнулся над собой.
Подойдя к одной из стопок книг, он стал что-то нетерпеливо искать. Достав конверт, спрятанный в одной из разорванных книг, он бережно положил его на стол. На конверте тонким почерком было выведено: «Е. А. Погоскину. Иркутск», ниже: «От кого: Е. А. Версаева. Москва».
Он вынул её письмо и, сдержанно улыбаясь, несколько раз прочитал выделенные им строки: «…я прошу Вас об одном: пишите. Ни в ком я ещё не встречала такой тонкой красоты ума…».
И он вновь увидел её взгляд, её добрую, чуть усталую улыбку…
Он невольно бросил взгляд на раскрытую, пожелтевшую тетрадь — и вновь увидел выцветшую помету: «октябрь 1924». А ведь та незнакомка ушла, и он её уже никогда не увидел…
Он порывисто сложил Елизаветино письмо, вложил его в конверт и, раскрыв дневник, размашисто вывел дату: «30 сентября 1934 года». По привычке прижав к губам перо, он о чём-то долго думал. Наконец, качнувшись на стуле, он стал выводить фразы, подчёркивая в них первые буквы: «В парке. Её ждать. Рядом с её домом. Сказать. А потом — ожидание. Её рука. Вся моя жизнь. А если «нет» — принять».
Ниже последней фразы он размашисто написал: «А если «да» — …». Но не посмел её продолжить и откинул перо.
Закрыв глаза, он ещё с минуту сидел в светлом пятне лампы. Погасив её, лёг спать.

Во дворе глухо загудел мотор; полоса света на миг вспыхнула в серебряном окладе иконы — и растаяла. На лестнице коротко скрипнула ступень.
Спустя какое-то время мотор загудел снова, фары ярко осветили уснувшего Погоскина и раскрытый дневник — и свет уплыл в ночь.
 
V
— Егор Александрович, кем бы вы хотели быть?
Катя старательно складывала из листьев розу для придуманного ею букета. Рядом с ней Оля собирала «жар-птицу».
— Ты имеешь в виду, Катенька, кем бы я хотел быть в сказках?
Незадолго до этого они с девочками перечисляли знакомые им сказочные персонажи, которые можно было бы сложить из листьев.
— Нет, я серьёзно! Вот сейчас — кем бы вы хотели быть? Вот если бы пришёл волшебник и сказал: «Выбирайте», — кем бы вы стали?
Егор Александрович, слегка удивившись, посмотрел на неё.
Они были одни в укромном уголке парка, среди россыпи медно-золотых листьев, весело шуршащих под ними.
Елизавета сидела на коврике напротив него и штопала детскую одежду. Солнце золотило её волосы, а тень от деревьев узорчато падала ей на лицо.
Она улыбнулась, встретив его взгляд, отложила кофточку и слегка склонила голову в ожидании ответа. Всё ещё зеленевшая ольха сбросила на её плечо чуть тронутый желтизной лист. Она его незаметно сняла и положила в ладонь.
— А это действительно серьёзный вопрос, Катюша. Я вот так сразу не могу на него ответить…
Егор Александрович надолго задумался.
— Наверное, я хотел бы остаться собой. Но не во всём, — медленно произнёс он, хмуря брови.
Оля, заканчивая «жар-птицу», подняла голову:
— А что значит — «не во всём»?
И, отложив листья, с детской установкой говорить о чём-то только в связи с собой, добавила:
— Я тоже не хочу меняться!
Катя всплеснула руками:
— А я хочу, чтобы менялась! А вот Егору Александровичу совсем-совсем не нужно меняться. Он и так хороший! А то он станет не Егором Александровичем, а таким… обычным!
Егор Александрович с улыбкой посмотрел на неё:
— Спасибо, спасибо, Катя, — и, бросив на Елизавету внимательный взгляд, вызывающим тоном добавил, — Значит, меняться не буду.
— Верно, вам и не нужно, — чуть склонив голову, негромко проговорила Елизавета, занятая шитьём.
— Значит…
— Мы бы попросили волшебника вас не менять! — снова воскликнула Катя, оборвав Егора Александровича, — Мамочка, а ты кем бы хотела быть? Тебя я вижу царевной из сказок! А Олю… — она насмешливо посмотрела в её сторону.
Оля вызывающе взглянула на неё:
— Тебя я вижу Мухой-Цокотухой: такая же назойливая, как и она.
— А я тебя вижу… Бабой Бабарихой! Она её укусила в глаз!
Оля победоносно фыркнула:
— Ты как всегда всё напутала. Это был комар, и укусил он сестру-повариху.
Елизавета, засмотревшись на аллею, поспешно вмешалась:
— Девочки, довольно! Снова вы за своё.
— Она первой начала! А я её только спросила!
— Это не так. Ты, Катенька, опять задираешься. А ты, Оля, как старшая сестра, и уже почти взрослая, должна иметь больше такта, — голос её смягчился, — Ну а мне, как вашей маме, нужно быть внимательней к вам… Ты говори, что хотела спросить, не стесняйся.
Склонившись в сторону, она ещё больше спряталась в тень. Егор Александрович успел заметить на её лице чуть виноватую улыбку.
Катя, забыв свою маленькую ссору с сестрой, загорелась произнесенным Елизаветой словом:
— Я тогда не стесняюсь: можно мне гулять со всеми? Они ходят в парк когда захотят, а мне нельзя.
Оля, напротив, не уходя из состояния вражды, тут же атаковала сестру:
— Мама не про это говорит! Она хочет, чтобы мы старались сами. Не выйдет — спроси у неё. Или у Егора Александровича.
Катя, заканчивая уже давно начатую последнюю розу букета, примирительно ответила:
— Так я про это говорю. Они могут гулять когда захотят. А я — нет…
Елизавета, начавшая было подшивать детскую кофточку, вновь отложила её в сторону:
— Всему своё время, Катенька. А кроме игр у вас есть ещё и свои маленькие обязанности. Сделаешь уроки — гуляй сколько хочешь. Только не заставляй нас тревожиться.
Катя, складывая всю композицию из уже готовых цветов и оборачивая их букетом из листьев, по-детски серьёзно ответила:
— А я не согласна. Я хочу делать, что хочу.
Егор Александрович, жмурясь от яркого солнца, задорно засмеялся:
— И на всё у тебя есть своё собственное мнение.
Катя, ещё не понимая, вызвала ли она всеобщее восхищение, задумалась и произнесла с нарочитой серьёзностью:
— Я вообще-то уже почти большая.
Все засмеялись — и даже Оля. Она, выдержав паузу, вдруг заговорила наставительным тоном:
— Знаете… я считаю: если делать, что хочешь, хорошим не станешь. Нужен порядок. Катя, ты ещё этого не поймёшь! Для тебя скажу проще: сначала уроки — потом гулять.
— И я считаю! — Катя, поначалу надувшись, тут же весело прыснула, — Раз, два, три, четыре…
— Ну ты и глупышка!
— Сама такая.
— Не нужно, девочки, ссориться, — мягко сказал Егор Александрович, посмотрев на молчавшую Елизавету.
Ему вдруг бросилось в глаза: «жар-птица» в золотом венке, сложенная Олей, вышла аккуратной и сделанной со вкусом, а Катин букет вышел небрежным, бесформенным.
— Но ты верно сказала, Оля. Значит, тебе не нужен Катин волшебник.
Оля взмахом головы перекинула косу:
— Его вообще нет. Он для маленьких девочек. А я сама буду… Как Робинзон Крузо!
— Как Робинзон Крузо? — непонимающе переспросил Егор Александрович. — То есть… ты хочешь быть похожа на него?
— Только если немного… — Оля на мгновение задумалась. — Потому что он один там. И всё сам. И никто его не заставляет.
— Верно, Оля. Он сам всё устраивает.
— Да. И даже когда трудно. Никто не говорит ему, что делать. Он всё решает сам, — Она чуть помедлила и горячо добавила, — Вот как наша мама!
Егор Александрович внимательно посмотрел на неё:
— Какая ты молодец, Оля! Ведь если это герой, человек чести…
Он запнулся, чего-то смутившись.
— А я? — обиженно проговорила Катя. Она ревниво оглядела «жар-птицу», сделанную сестрой. — Меня учительница хвалит!
 — Ты тоже умница, Катенька. А ты, Оля, нашла для себя хороший пример.
Оля вдруг с чувством заговорила:
— Вот скажите, я права? У нас в классе командир отряда — Ваня. Его многие не любят. Говорят, зазнайка. А я вижу, что он неплохой. Даже очень хороший! И я дружу с ним. И знаете, что про меня говорят? — «Подлиза, в актив хочешь». Вот что мне делать? Скажите!
Егор Александрович горячо возразил:
— Ты всё делаешь правильно! Дружи с Ваней! Ведь если его оттолкнут все… Он может озлобиться или вообще станет угодничать — лишь бы приняли. Но я убеждён, что Ваня…
— Он совсем не такой! — крикнула Оля.
— Я верю. Но главное, что в него веришь ты. Эта маленькая вера — самое драгоценное, что мы можем подарить другому. Оля, ведь ты…
— Синицы, смотрите, синицы! Какая большая стая! — неожиданно закричала Катюша.
Все подняли глаза в небо. На фоне бледных, тающих облаков взмылась птичья стая, и дружное щебетание птиц — весёлое и прощальное — окрасило воскресный шум людских голосов.
Елизавета и Егор Александрович, провожая их полёт, встретились взглядом. Егор Александрович, не в пример вчерашнему, твёрдо смотрел ей в глаза. Но в этот раз она не смутилась его взгляда — лёгким движением головы поправила волосы и ненавязчиво улыбнулась в ответ.
После недолгого молчания Елизавета встрепенулась и живо обратилась к девочкам:
— Ну что, вы уже закончили ваши поделки из листьев? Готовы их показать нам?
Оля и Катя оправили и выставили сложенные фигуры. Елизавета внимательно посмотрела на них:
— Мне бы хотелось, чтобы они остались для вас напоминанием о нашей прогулке...
Елизавета на мгновение замолчала и задумалась.
— Или подарите их тому, с кем дружите. А если вы ждёте моей оценки, то мне очень нравится жар-птица, которую сделала Оля. А у тебя, Катенька, задумка хорошая, только ты поторопилась. Поставь свой букет на стол — и, всякий раз, проходя мимо, прихорашивай, поправляй. А сейчас давайте собираться. Ведь Егору Александровичу скоро нужно идти на встречу, а мы не хотим его задерживать, верно?
Солнечный свет по-прежнему золотил её волосы, но теперь осветил и лицо. Слегка прищурившись, она отошла дальше в тень. Затем, присев на колени, стала что-то искать.
Егор Александрович начал собирать вещи. Сбив кучки листьев с разложенной скатерти, он взмахом руки встряхнул её. Он заметил, как по земле скользнула синяя катушка ниток и ступенчато покатилась. В это время Елизавета складывала подшитую кофточку, повернувшись спиной.
Он хотел было подобрать катушку и спрятать в карман, но Катюша, громко крикнув, стремглав побежала за ней.

VI
Елизавета и Егор Александрович вместе с девочками возвращались домой; по парковым аллеям лежал тёплый свет, просеянный кронами. В воздухе тянуло дымком жжёной листвы. По небу лениво текли редкие облака.
Катя снова затеяла свою любимую забаву — она подхватывала ногами опавшие листья и забрасывала ими Олю и Елизавету. Все с радостью подхватили её шалость. Прохожие, расступаясь, бросали на них удивлённые взгляды, а они, задорно смеясь, то шагом, то короткими перебежками шли по краю дорожки.
Через аллею, по смежной дорожке, маршировал школьный отряд. Осыпав Олю листьями, Катя юркнула через его ряды и побежала, заливаясь смехом. Она помчалась по аллее, огибая людей, что-то себе напевая.
Сквозь шум она услышала пение и резко остановилась. Оглянувшись, она увидела над собой большую тарелку, из которой доносились громкие звуки.  Да ведь это была та самая песня!
«Что нашей кровью, кровью завоёвано, мы никогда врагу не отдадим…».
Но она почему-то не понравилась маме... Может просто потому, что громкая?..
Она побежала дальше, оглядываясь на песню. Но тут она с чем-то столкнулась. Ей было не больно, только в нос ударил неприятный землистый запах.
— Девочка, осторожней!
Посмотрев вверх, она увидела дядю в клетчатой кепке и толстых очках. Он хмуро смотрел на неё. В руках у него был большой кожаный портфель.
— Простите…
— Аккуратней нужно.
— Я не хотела… — тихо проговорила Катя, рассматривая красивый портфель, — Я просто услышала песню.
— Песню? — непонимающе переспросил дядя, повернувшись.
— Да… Это военная песня, — громко сказала Катя, вспомнив слова мамы. Она обратила внимание на тонкий ручеёк листьев у себя под ногами. Словно дорожка была жёлтой рекой.
— Военная? — проговорил дядя, прислушиваясь, — Да, наша дальневосточная… Точно.
— Я её знаю! Мы её учили, — бодро выкрикнула Катя, достав из-за спины букет. Она стала им легонько покручивать, подставляя разноцветные листья под косые лучи солнца.
— Молодец, — ответил он и, помолчав, кивнул на букет, — А что это у тебя?
— Просто…
Катя стала поправлять смятый букет.
— Это мои цветы. Я сама сделала.
— Цветы? — переспросил он, уже собираясь уходить.
Катя выставила перед дядей букет. Она увидела, как он ярко вспыхнул на солнце.
— Да. Их непросто сделать! Они красивые.
— Девочка, осторожней! — он машинально отвёл от себя букет и стал отряхивать пальто.
— Простите… Они...
Не дослушав, он махнул рукой и пошёл в сторону аллеи, сразу затерявшись в толпе. Катя, запнувшись, опустила взгляд на букет.
— Они красивые… — прошептала она.
Катя ещё немного постояла, глядя себе под ноги. Под ней всё так же текла жёлтая река. Вдруг она сорвалась и побежала искать маму.

— Катюша, что случилось? — Елизавета обняла дочь.
— Дядя... ему не понравились мои цветы... — выдохнула Катя, протягивая букет.
— Какой дядя, Катюша? Что он сказал?
— Ничего… Он отпихнул их… — тихо проговорила Катя, опустив глаза.
— Ну что ты… Катюша, ты к нему сама подбежала?
— Не знаю… Цветы… из листьев… Некрасиво.
Елизавета прижала к себе дочь, перед этим незаметно перекрестив её:
 — Красиво, Катюша. Очень красиво. Осенние листья — они… как письма.
Оля тихо подошла и взяла сестру за руку:
— Успокойся. Твой букет самый красивый.
Егор Александрович осторожно взял Катю за плечо:
— Что за дядя? Он сам к тебе подошёл?
— Не знаю… Он ушёл, — проговорила она, прижимая букет.

Они вчетвером вышли из парка, по пути что-то говоря Кате. Егор Александрович, заметив вдали пробегающую собаку, свистнул. Хромая на заднюю лапку, она сразу побежала к нему и, приблизившись, свернула к Оле.
Пытаясь стать на задние лапы, она потянулась к её лицу. Оля движением руки подтолкнула собаку к Кате, но Катя сразу же отстранилась от неё. Затем, посмотрев на Олю, она протянула руку и стала осторожно гладить собаку.
Уже у самых ворот дома они втроём стали играть с ней.
Егор Александрович и Елизавета подошли к крыльцу, пока дети бегали по двору. У самых дверей дома Елизавета привычным движением обернулась к Егору Александровичу.
— Что произошло? Она ударилась в него? Я не совсем поняла…
Егор Александрович хотел было взять её за руку, но в это время кто-то вышел из дома.
— Да, мне так и показалось. Видно, просто задела его. Вы не тревожьтесь, Елизавета Андреевна. Мне кажется, Катя уже почти отошла. А листья для неё будут «письмами» — как вы сказали.
Елизавета чуть склонила голову:
— Вы заходите к нам завтра. Наверное, я часто вам это говорю. Ваша встреча… Я очень буду ждать новостей.
— Я зайду к вам вечером, если можно. Вы ведь будете свободны? А встреча… — он запнулся, снял с пальто лист и повертел его в руках. — Не так давно я нашёл в книге засохший листок... Видно, сам спрятал. Юность…
— Я тоже находила… Только цветы. И это всегда были сборники стихов.
— Для вас их прятали?
— А вот этого я вам не скажу, — вдруг она произнесла своим привычным шутливым тоном.
Услышав крики из дома, Елизавета виновато на него посмотрела.
— Но вы простите, мне нужно идти. Я как всегда нерасторопна, и боюсь опоздать.
Она прижала к себе отданный Катей букет:
— Сегодня одно мероприятие… Не очень весёлое. Вы понимаете… Я буду вас ждать. И помоги вам Бог.
Егор Александрович взволнованно посмотрел на неё — все эти минуты он перебирал в уме свои вчерашние строки. Не найдясь, он сухо с ней распрощался.
Кто-то задел его плечом, и он отступил от двери. Кутаясь в пальто, он неторопливо направился домой — готовиться к встрече с Озеровым.

VII
Егор Александрович вышел из дома и переулками направился к Дому Союзов. Здесь около двух месяцев назад завершился съезд писателей, за которым он особенно следил. То всеобщее почтение и внимание, которым вдруг окружили писателей, сподвигло его, как он нехотя себе признавал, ещё настойчивей искать путь в большую литературу.
Краем глаза он увидел мужчину в иностранном пальто, неспешно идущего ему навстречу. Егор Александрович только теперь подумал о том, что в последний раз он был в ресторане ещё в годы НЭПа. Он почувствовал неловкость за свой давнишний костюм, за неприкрытую нищету, за унизительную необходимость заранее высчитывать стоимость заказа.
У Дома Союзов его встретил человек приметной наружности: с военной выправкой и уверенным взглядом; в его манерах сквозило спокойное достоинство. В пальцах он перекладывал трубку, изредка поднося её к губам. Говорил он неторопливо, с короткими паузами, без тени заискивающей вежливости.
— Валерий Константинович Озеров, — вновь представился он и веско пожал руку. — Простите: планы переменились. Если вы не против, я приглашаю вас в «Националь» — вы знаете, это недалеко.
Егор Александрович смущённо на него посмотрел.
— В «Националь»? — переспросил он.
— Именно, — уверенно кивнул Озеров — Пять минут ходьбы, за углом. Поговорим в спокойной обстановке.
И тут же по дороге заявил, что угощает его, что всё оплатит по ведомственному счёту, и что это приглашение нисколько его не обременит.
Они свернули от Большой Дмитровки к Охотному Ряду и вышли к Моховой. Вдоль подъездов лежала скинутая в кучу листва; дворник гнал её к решётке ливневой канавы, по-бумажному шурша метлой. В октябрьских сумерках над Манежной мрачно темнела кремлёвская стена.
Они вошли в высокий зал. Егор Александрович удивился: от роскоши десятилетней давности здесь сохранилось немногое: некоторые массивные зеркала, напротив них вышитые золочёной нитью портьеры, опрятные белоснежные скатерти. Но остальное было другим: между зеркалами были развешаны картины с деятелями революции и с видами красного Кремля, у окон стояли столы и стулья современных угловатых форм, стены были заклеены бумажными обоями с круговыми узорами.
Подходя к центральному столику вслед за Озеровым, Егор Александрович быстро оглядел зал: где-то тихо перешёптывались, где-то сдержанно смеялись, где-то глухо спорили, но почти везде текли чинные, приглушённые разговоры. Меж столиками плавно скользил метрдотель: в его учтивости слышалась не только уверенность, но и предупредительная настороженность. Казалось, что здесь уже давно прижилась та новая церемониальность, которая в последние годы всё заметнее входила в общественный обиход.
Официант в безупречно белом фартуке подошёл к ним и, едва заметно поклонившись, подал меню. Егор Александрович невольно отметил, что держался он сдержанно, по-светски, но без того вежливого хамства, с которым ему приходилось сталкиваться в ресторанах во времена НЭПа.
Егор Александрович раскрыл карту: французские названия блюд неожиданно соседствовали с простыми позициями, такими как «щи с грибами», «голубцы по-домашнему», «икра баклажанная». Именно эти строки прежде всего привлекли его взгляд.
— Ни о чём не думайте, берите то, что вам нравится, — негромко сказал Валерий Константинович. И, мерно постукивая пальцами, стал называть блюда:
— Стерлядь, и самую свежую. Филе птицы с грибами, судак по-московски. Вино — кахетинское…
Егор Александрович, со времени ссылки став равнодушным к подобным излишествам, кивнул на те же позиции.
— У вас недурной вкус, — едва улыбнувшись уголками тонких губ, сказал Валерий Константинович, — но, если позволите, не будем на этом останавливаться. Вы сказали, что работаете учителем…
— Да, верно, я учительствую, Валерий Константинович.
— А как же литература? Как вы пришли к этому ремеслу?
— Даже не знаю… Я просто пишу. Уже давно…
— Просто? Вас ведь будут скоро читать, коллега, — сделав продолжительную паузу, Валерий Константинович добавил, — Надеюсь, вас не смутило моё слово — «ремесло»?
Егор Александрович подвинулся на стуле. Ножки неприятно скрипнули по новой плитке. Кто-то обернулся.
— Нет, что вы. Оно ведь тоже нужно… чтобы выразить наши искания. Помимо вдохновения и таланта. Ведь когда я редактирую и убираю лишнее… Я честнее говорю с читателем.
Валерий Константинович, стряхнув несуществующую пылинку с лацкана пиджака, пододвинул к себе пепельницу и, чуть нахмурившись, переспросил:
— Искания? Мне импонирует ваш подход. Но что же вы хотите дать читателю, какую пользу? Вы сказали про честность…
— Да, искания… А что хочу дать… Наверное, пробудить в читателе возвышенные чувства.
Озеров всё так же строго смотрел на него. Егор Александрович, ловя его взгляд, смутился своих слов. Вдруг он услышал, как Озеров почти беззвучно, будто про себя, обронил фразу: «рыцарь литературы». Егор Александрович поднял глаза — но тот обычным тоном продолжил:
— То есть вы считаете, что наша задача — то есть писателей — пробуждение «возвышенных чувств»? — он улыбнулся уголками губ, — Впрочем, мой вопрос из старой и ненужной философии. Прошу извинить.
Егор Александрович стал сжимать пальцами край салфетки, почему-то вспомнив о Елизавете с девочками.
— Нет, что вы, не только. Приключения Дюма, комедии Мольера — они живут и теперь.
В это время официант почти бесшумно поставил графин воды, хрустальную корзинку с румяным хлебом, серебряную солонку; вскоре появились бутылка кахетинского рубинового вина и овальное блюдо с золотистой стерлядью под ломтиками лимона и красной икрой. Запах свежей рыбы перебил едва уловимый аромат французских духов у соседнего столика.
— Всё же я несколько о другом, — проговорил Валерий Константинович, со сдержанным наслаждением оглядывая блюда, — Я про задачи нашего времени. Про задачи, которые оно ставит перед писателями. Они мне видятся серьёзней, — помолчав, он усмехнулся, — Мольер… Его заменило кино.
Егор Александрович завороженно наблюдал за движениями официанта.
— Только не поймите меня неправильно. Я когда-то писал статью о школе… Очень давно. И писал в ней, что главное — воспитание идеалов. Похожее я бы сказал и о литературе. Да и об искусстве в целом. Впрочем, я не думаю об этом, когда пишу. Или учу детей…
Валерий Константинович удивлённо вскинул глаза, но тут же оправился и, взяв бокал вина, деловито заговорил:
— Вы очень хорошо сказали, коллега. Воспитание идеалов… Предлагаю вам оставить эти слова для будущей статьи, — он выжидающе помолчал, — Так, вы ещё упоминали о том, что работали в газете? Значит, у вас есть опыт…
— Да, недолгое время. Ездил вместе с милицией — что называется, по горячим следам.
— Неужели? Не было ли опасно? — Озеров оживился.
— Бывало. Это был отдел по борьбе с преступностью… Даже стреляли… Один раз прицельно.
— Егор Александрович, вы меня продолжаете удивлять. В самом хорошем смысле. Так что же было? Когда стреляли в вас.
— На самом деле, пустяки, стреляли издалека… Пока стоял в коридоре и делал заметки… по нам открыли стрельбу. Там, в органах, есть своё слово — «затихарились». Одного тогда ранило…
— И долго вы так работали?
— Около двух лет, до двадцать девятого года, но потом…
Егор Александрович опустил взгляд. Как и Озеров, он взял бокал вина.
— Можете не продолжать. Я знаю ваше дело: вы недавно вернулись в Москву, — доброжелательно кивнул Валерий Константинович. — Что ж, ошибки молодости… Скажу вам, как думаю: возможно, не только ваши.
Егор Александрович, разглядывая бокал, вскинул взгляд:
— Может быть… С меня сняли запрет на проживание в Москве… Подавал прошение в ЦИК… Там удовлетворили.
Озеров коротко постучал пальцами по столу:
— Да-да, всё обошлось… Со всем разобрались. Этот факт биографии нисколько не повлияет на наше сотрудничество.
— А что, мог бы повлиять? — не ожидая такого от себя, с вызовом спросил Егор Александрович, почувствовав привычную боль в спине.
Теперь Озеров с той же поспешностью опустил взгляд:
— Не думаю… Ваша ссылка длилась четыре года, так? Возможно, вы ещё не всё успели охватить. Все изменения. Но для нашей работы это даже лучше — вы будете смотреть на всё свежим взглядом.
Голос его на миг переменился. Егор Александрович, напротив, стал говорить твёрже.
— Но я уже успел заметить, как изменилась Москва. Почти год как я здесь живу.
Озеров сжал губы.
— Я не о том, Егор Александрович. Я говорю в общем. О том грандиозном строительстве, что свершается сейчас. Строительстве, ещё невиданном в истории. Писал когда-то статью об этом.
Не дождавшись ответа, Озеров, чем-то задетый, с чувством продолжил говорить. После каждого предложения он делал паузу, словно ожидая согласия со своими словами:
— Да, именно так и назвал. Ведь многие интеллигенты не знают, что такое физический труд. Не хотят понимать, как много грязи и мусора при всяком строительстве. Быть может, вас иногда тоже смущает эта грязь… Но вглядитесь: за пятнадцать лет мы сделали то, на что раньше уходили века. Теперь же освободившийся народ приобщается…
Он чуть приподнял бокал, ловя взгляд официанта.
— Прошу прощения, я снова отвлёкся. Ведь наши блюда уже на столе! Давайте же мудро отделять один род деятельности от другого и предадимся разумному гедонизму.
Вторя Валерию Константиновичу, Егор Александрович разломил хлеб, взял вилку и нож, и принялся разрезать рыбу. Исподлобья он коротко оглянулся: вдоль столиков проходила со вкусом одетая публика, молча стояли внимательные официанты, текли негромкие разговоры. Казалось, вся обстановка способствовала приятному общению, но Егора Александровича не покидало ощущение того, что они ведут беседу под пристальными взглядами то ли равнодушных, то ли внимательных гостей. Он стал вслушиваться в обрывки разговоров:
— Эти приборы не уносить: товарищ сейчас подойдёт…
— Моей Людочке уже мало жилплощади…
— Шолохов сказал, что Григорий — середняк. Потому колеблется. А всё ж проверку прошёл. Наш он, наш.
Егор Александрович краем глаза взглянул на Озерова: тот, неторопливо разрезая стерлядь, коротким кивком указал официанту подлить вина. Кажется, что весь тот ореол достоинств, которыми Егор Александрович успел его наградить, за последние минуты мигом рассеялся. Он разочарованно вздохнул.
Едва он успел отломить кусочек рыбы, как Валерий Константинович прервал повисшее молчание:
— Кстати, что вы знаете о коллективизации? Ведь все эти годы вы были… Не мне вам рассказывать о её значении: крестьянин, веками трудившийся с сохой, вот-вот пересядет на трактор, а наука…, — и, недовольно поморщившись, буркнул, — А рыба-то не самая свежая, не постарался ради меня Николай… Разберёмся.
Полив рыбу лимоном из фарфоровой пиалы, он продолжил:
— Собственно, к чему я всё это веду... Вы мне подходите. Я читал ваши старые статьи. Мне показывали некоторые ваши заметки. Вы хорошо пишите, но мне особенно понравилась ваша статья о деревне.
— О деревне? Да, я опубликовал одну статью… Если не ошибаюсь в двадцать пятом году.
 — Вы очень правдиво её описали, пусть и с некоторой пейзажностью. И у меня возникла мысль: почему бы вам не поехать сейчас в те же края и не описать нового, сознательного работника колхоза? С его тягой к знаниям, с новым отношением к труду. Конечно, без присущей вам сентиментальности (хотя, признаюсь, она мне нравится) — но с вашей зоркостью и любовью к народу. Но уже — с цифрами, с диаграммами: теперь людям нужна конкретика, факты, ясная мысль.
Егор Александрович крепко сжал пальцы, отрезая кусок рыбы, и неловко повёл рукой. Послышался резкий скрежет металла.
Всё то, о чём он мечтал: о возможности говорить с людьми, делиться с ними всем тем, что дорого для него, оказалось наивной иллюзией… Но самое главное: до него доходили ужасающие известия о коллективизации, о каком-то голоде, будто бы куда более страшном, чем Царь-голод. Он до сих пор не знал, стоит ли верить этим слухам…
Но не успел он обдумать слова отказа, как Валерий Константинович прервал затянувшуюся паузу:
— Помните, как вы писали о детях? Ведь теперь это уже девушки, юноши. И у меня для вас будет ещё и личная просьба — всмотритесь в них, сравните с молодёжью прошлого. Я сейчас пишу «Поэму о новой юности» — собираю материал.
Егор Александрович продолжал усиленно подбирать слова отказа. Он до сих пор не мог побороть свою извечную черту: относиться к человеку, как к своему ближнему. Лишь с дистанцией отношение это терялось.
Дождавшись, когда официант дольёт вина в бокалы и уйдёт, он глубоко выдохнул:
— Извините, но я не готов на такую работу. Я плохо знаю сельский труд и устройство колхозов. Боюсь написать неправду.
Помолчав, он добавил:
— Вы верно заметили особенность моего взгляда — пейзажность. Она не годится для охвата колхозной жизни.
Валерий Константинович строго посмотрел на него, допивая бокал:
— О чём вы желаете писать?
— О литературе, о жизни… В её скромных масштабах.
— Скромных? Вы знаете — теперь таких нет.
— Но всё же… Видимо, я зритель малого.
— Вот именно так вы и взглянете на колхоз. Всё, как вы и писали, только без вашей лирики… Неужели вы не хотите с нами работать?
— Я не уверен, что справлюсь с задачей.
Валерий Константинович сжал губы и слегка поднял голову:
— Ну уж нет! Подумайте, как много мы можем сейчас сделать! Ведь всё изменилось. И как прав был Толстой, когда в своей статье об искусстве писал о ненужности того, что было создано до нас. Я уверен, вы читали!
— Да, Валерий Константинович, давно читал…
— Так вот, теперь наша задача — создавать нового человека. Воспитывать в нём идеалы, как вы сказали. Конечно, труд наш нелегок и пылен, и много тёмного коренится в нашем народе, что мешает ему идти вперёд.
И резко прервав себя, закончил речь другим, уже более мягким тоном:
— Я вижу в вас то, что не видите вы. Давайте так: это будет пробной вашей поездкой, и если не понравится она вам или, чему я не верю, вы не справитесь, то мы с вами расстанемся добрыми друзьями. По бумагам я всё улажу. Вы можете спокойно уйти и устроиться в другой журнал.
Егор Александрович почему-то представил Елизавету, то, как она воспримет его слова о написанной статье, и видя её всепрощающее осуждение, твёрдо ответил:
— Прошу меня простить, но нет. Я читал в газетах статьи, которые очень убедительно показывали достоинства колхозов. Вряд ли я смогу что-то к этому добавить.
Валерий Константинович, закурив трубку, откинулся на спинку стула и чуть выставил локоть.
— Егор Александрович, вы не совсем меня поняли. Статья ваша нужна не мне, не журналу, а народу. Он и без нас видит блага колхозной жизни. Но ему важно знать и о трудностях, которые сопутствуют делу. Народу нужно помочь их устранить, и в этом наша, писателей, задача. Вы ведь читали материалы недавнего съезда? Так вот, нам нужен от вас честный производственный очерк: строго по фактам — как живут и работают, что помогает, что мешает, где требуются меры. Самокритика — где нужно.
— Самокритика?
— Именно. Я жду от вас взвешенный, деловой очерк. В вашей старой статье вы очень точно описали деревню двадцатых. Как революция пробудила в народе таланты, но и очертила его темноту. Послушайте, народу нужен наш труд, вернее ваш труд — так нужно думать. Ну, и о том, что мы, как человеческие существа, должны всё-таки на что-то жить — у вас будут хорошие ставки и паёк. Мелочь, но всё же приятно.
Услышав последнее, Егор Александрович увидел прохудившиеся ботинки на Оле, стянутые шнурком, увидел рваную кофточку Кати, которую сегодня штопала Елизавета, её исколотые пальцы…
Он вновь отдал Елизавете на суд свой разговор, и на этот раз не увидел в её глазах осуждения.
Он напишет очерк о колхозе: честно, как видит, как думает! Пусть его не примут в редакции, — зато он сделает то, что должен. Он повторил про себя любимую фразу юности: «Так совесть будет чиста», — и вдруг заметил, что сейчас она прозвучала неискренне.
— Вы находите, что я смогу написать деловой очерк?
— Я это вижу. Впрочем, оставим, — Озеров посмотрел в сторону, — Больше не будем к этому возвращаться. Предложение своё высказал. Вам решать.
— Хорошо, — сказал Егор Александрович, чувствуя сухость во рту и смущаясь перемены своего решения. — Я согласен. Попробую написать очерк — всё, что увижу, по возможности точно. Прошу простить заранее, если у меня не выйдет. Или написанное не оправдает ваших ожиданий.
Валерий Константинович вальяжно расположился на кресле. Зажмурив глаза, он выпустил несколько колец из трубки, взял наполненный бокал вина, и доброжелательно произнёс:
— Нет, у вас всё получится. В этом можете не сомневаться.
Егор Александрович с большим аппетитом принялся за судака. Помолчав, он порывисто заговорил:
— Вы верно сказали о том, как много ещё тёмного в нашем народе. Что мы должны бороться с ним, целенаправленно, вместе, объединив наши силы.
— Бороться с народом? — чуть улыбнувшись, спросил Озеров, с удовольствием поглощая икру, и, уже серьёзно, продолжил. — Всё верно: бороться с народной темнотой, с привычкой жить так «как дед жил».
Внезапно он склонил голову перед проходившей мимо дамой. Этот лёгкий жест показался Егору Александровичу странно знакомым: так же кланялся Алексей Николаевич Толстой, когда им довелось единожды встретиться.
— Я вот подумал… О тех, кто в шестидесятые годы, после царских реформ, пошёл в народ… Когда-то об этом читал. Как дочери и сыновья богатых родителей отказывались от радостей жизни, одевали простую одежду, принимались за тяжёлую работу. По сути, они ставили крест на себе. Добровольно.
Валерий Константинович, лёгким движением приложив салфетку к губам, продолжил говорить с прежней самоуверенностью, но не переступая той черты, за которой она становится неучтивой:
— Верно, всё это уже было до нас. Народники… Дух индивидуализма и тогда был чужд нашему человеку. Он не умеет, да и не хочет лелеять себя — как это делает пустозвонный человек Запада. Если уж благо, то благо для всех, если уж свобода, так свобода для всех. И никак иначе.
Егор Александрович оживился:
— Я с вами согласен. Они, народники, только так и жили! Хотя на Западе… всё же создано многое. Несмотря на безработицу. Я читал сводки — Америка производит…
— Производит, — не дал договорить Валерий Константинович, отчего-то раздражаясь, — Потому что начинали они на пустом месте, а не как мы. Без всего этого отсталого, ненужного… — брезгливо поморщившись, он отпил из бокала, — Без этой дремучей религии, без интеллигенции, привыкшей конфликтовать с властью, а не помогать ей, без отсталого крестьянства. Всего того, что нам досталось. У Америки…
За бархатной ширмой негромко заиграл эстрадный оркестр. Несколько пар поднялись. Озеров скользнул взглядом по площадке, едва заметно усмехнувшись:
— Форму мы у них позаимствуем. А вот содержание будет нашим. Вон как играют: форма чужая — а шаг наш; публика охотно подхватывает ритм. Так что можете не бояться этих западных штучек: всё передовое создавалось на новой почве, но под естественным влиянием других.
— Вы так думаете? Никогда не задумывался…
— Смотрите сами: Западная Европа родилась на обломках Римской империи и выросла на античности. Княжества Японии развивались под влиянием китайской цивилизации, да и Древняя Русь наша так быстро взошла под крылом Византии… Вам не понравилось вино? Заказать другое?
Егор Александрович поспешно взял бокал вина и осушил его залпом:
— Всё прекрасно, Валерий Константинович. Я хотел лишь сказать, что цивилизации растут веками, и нам…
Пока он говорил, к столу склонился откуда-то возникший метрдотель, бледнея от учтивости:
— Простите великодушно… забыли предупредить: этот столик занят. Просим вас на соседний.
— Что значит — «занят»? — Озеров поднял голову, стряхнул пепел с трубки. — Мы заказали. Принесите лучше бутылку имеретинского вина, а не…
Метрдотель, не меняя улыбки, едва заметно повёл глазами к входу:
— По распоряжению дирекции. Прошу понять.
Озеров обернулся: у входа в зал стоял высокий человек с тонкой папкой. Он не смотрел на них; просто ждал. Вспыхнувший жест Озерова погас; губы стянулись в нитку.
— Разумеется, — сухо сказал он и поспешно взял бокал и трубку.
Их молча перевели к другому столику. Официанты молниеносно собрали тарелки, бокалы, приборы — оставив столик пустым, — и не спеша расставили их на новом месте.
Зал на миг притих, но вдруг музыка пошла громче: оркестр заиграл «Песню о встречном» Дмитрия Шостаковича в танцевальной обработке. Публика ожила, потекли разговоры, послышалось привычное позвякивание посуды и стук приборов.
Озеров, расположившись спиной к залу, выпрямился и пригладил лацкан пиджака:
— Итак. На чём мы остановились?
— На цивилизациях, — сконфуженно ответил Егор Александрович.
— Да, конечно. Так вот, всё передовое всегда создавалось на новой почве. Да что я вам говорю…
Егор Александрович, сидя лицом к залу, увидел: на их месте устроились двое мужчин; они неторопливо закурили. Но тут же он спохватился, поняв, что прослушал последние слова Озерова, и повторил прошлые слова:
— Но ведь цивилизации так долго строятся… Россия ответила Пушкиным спустя сто лет после Петра…
Валерий Константинович, как и обычно, не подбирал слов, а отвечал сразу и при этом всегда связно:
— Нам не нужно столько времени. Там всё создавалось постепенно, растительно, а наше строительство — целенаправленно. Им руководит партия, которая вобрала…
Он осёкся, увидев подошедшего метрдотеля. Но тот, внимательно на них посмотрев, ушёл.
— Наша пар… Вернее, наука — это тот материал, из которого мы строим нашу цивилизацию.
— Нет, вино не меняйте, — раздражённо бросил он подошедшему официанту. — Я передумал.
Егор Александрович уныло проговорил:
— Но надо признать, что искусство Запада велико.
— На плечах отдельных титанов, — коротко ответил Озеров, резкими движениями начав набивать трубку, — Остальное — пыль. Её можно стряхнуть, ничего не потеряв. На народных страданиях выстроены его достижения. Искусство такой ценой нам не нужно. Но мы умело воспользуемся их опытом.
Егор Александрович снова посмотрел на столик: там неторопливо пили чай и, кажется, больше молчали, чем разговаривали.
Валерий Константинович перехватил его взгляд, поспешно обернулся. Нахмурившись, он громко стукнул трубкой о край пепельницы:
— Оставьте. Распорядились — значит, так надо. Не будем отвлекаться. Лучше скажите: кто вам ближе из западных — Пруст, Роллан? Или вы предпочитаете старых классиков? Скажем, Мопассана или Флобера…
Егор Александрович оживился:
— Вы угадали, Мопассан — один из моих любимых писателей.
Озеров усмехнулся:
— Так-так, ожидаемо. Что ж, он мастер новеллы — это бесспорно. Глаз точный, женщин знал изумительно. Но всё же горизонт у него мещанский, много пошлого. Я же предпочитаю современных, если мы говорим о Франции. Ромен Роллан — это совесть Запада, её последние остатки. Анри Барбюс — он видит дыхание века. Я очень жду его работу о Ленине. Луи Арагон — вы читали? Я с ним встречался на Урале…

Они продолжили беседу об искусстве, и Егор Александрович очень удивился тому, что Валерий Константинович оказался большим знатоком древнего русского искусства, хоть и говорил о нём сдержанно. Он всё более укреплялся в мысли о том, что он общается с человеком, искренне верившим в то, что говорит. Он перебирал в уме объяснения такой службы власти: государственный патриотизм, беспринципность, или, может, тот самый — по Лермонтову — «полный гордого доверия покой»? И в который раз он подумал: такой союз естественнее для аристократа, чем для интеллигента, нетерпимого к любым формам насилия. Эта последняя мысль его обнадёжила.

Они допивали последний бокал вина, когда Валерий Константинович подвёл черту:
 — Однако прошу прощения за мою деловитость, но мне нужно идти. Я рад, что мы с вами обо всём договорились. Завтра я берусь за организацию вашей поездки. Надеюсь, уже через несколько недель вы сможете отправиться в путь. Я ещё узнаю о том, какой колхоз вам лучше посетить. Официант, рассчитайте нас! И поживее.
Егор Александрович перед уходом оглянулся — их столик был пуст. На белоснежной скатерти стоял чайник и две пустые чашки.
 
Они вышли из ресторана и, чуть отойдя от него, Егор Александрович невольно остановил взгляд на строящемся здании гостиницы «Москва», заслонившим собой вид на Кремль. «Строительство, ещё невиданное в истории» — вспомнил он произнесённые собеседником слова. Вдруг они услышали бой курантов. Валерий Константинович задумчиво посмотрел в сторону Спасской башни, которая была скрыта за стройкой, и тихо спросил:
— А вы помните колокольные звоны в Москве? Няня всякий раз приговаривала: «У Макарья звонят, у Егорья звонят, у Николы звонят, бьют часы, говорят». Вы ведь различаете малиновый звон, красный звон? А, впрочем, это всё тоже лишнее и ненужное. Вот великое изобретение — радио; только оно должно войти в нашу жизнь, и открыть народу сокровища музыкальной культуры.
Не успел Егор Александрович ответить, как Валерий Константинович протянул ему руку:
— Советую вам уже сейчас начинать собирать материал. Завтра я постараюсь определиться с местом, но оно точно будет в тех краях, где вы уже были. Прощайте, коллега.
Они распрощались, и Егор Александрович, слегка хмельной, пошёл к трамваю. Мысли его путались, голос внутренний молчал. Он почему-то стыдился себя, и вместе с тем радовался предстоящей поездке.

VIII
Изогнутый ствол, крышей нависнувший у самого дома. Под ним синяя лавка с обломанной спинкой, за ней — почерневшая клумба, втиснутая между двух стен. В окнах дома уже горит свет.
Возле клумбы, в самом углу, послышалось шуршанье листвы — оттуда выскочила борзая собака, хромавшая на заднюю лапу, за ней — две девочки и отставший от них мальчик с обструганной палкой. Крики ворон перекрыл их заливистый смех.
Они пробежали мимо лавки, под живописной аркой нависших ветвей. Спустя несколько секунд там раздался дребезг стекла, послышался пьяный приземистый крик. Но дети продолжали бежать за собакой по пустому двору, весело крича одно слово: «Ушанка!».
После протяжного скрипа чугунных ворот во дворе повисло глухое молчание, вскоре сменившееся звуком неровных шагов.
У окна дрогнула занавеска, качнулся мягкий свет лампы. Егор Александрович, переставляя супницу, задел абажур. Елизавета, в палевом платье, стояла одна у окна.
Проводив кого-то взглядом, она обернулась.
— Вы слышали? Это девочки. Но что за крики?..
— Да, слышал… Кажется, пьяные. Что-то случилось?
— Видимо, опять за углом драка… Как хорошо, что девочки успели убежать. Кажется, с ними был Мишка… Хороший мальчик. Вы его видели?
— Да, видел. Один раз он провожал Катю из школы. Он так бойко со мной заговорил!
Елизавета стала ходить по комнате, что-то переставляя на полках. Затем, задержавшись у рояля, начала протирать пожелтевшие клавиши.
— Егор Александрович, вы ещё раз меня простите. Что вот так при вас… Мама бы меня непременно заругала. И поделом. Но я сейчас к вам приду, тут немного осталось.
— Что вы, Елизавета Андреевна! Мне всегда так хорошо в вашем доме. Кстати, что это у вас за музыка в коридоре? Радио?
— Да, оно. Тарелку повесили ещё в прошлое воскресение. Вот только на днях включили… — она вздохнула, — Неужели теперь будет так?..
— Я когда зашёл к вам, снова услышал Катюшину песню. Которую она на днях напевала…
Елизавета резко обернулась:
— Пожалуйста, не говорите так.
— Простите меня…
Егор Александрович, растерявшись, стукнул крышкой о наполняемую им супницу. Отставив пустую кастрюлю, он стал исподволь вглядываться в нарядную Елизавету. Она, склонив голову, тщательно протирала каждую клавишу рояля. Её светлое платье при каждом движении руки мягко стелилось тонкими сборками.
Повернув голову, Елизавета ненадолго задержала взгляд на детской спаленке.
— Как же сейчас быстро темнеет… А девочки так поздно возвращаются домой.
— Мне кажется, вы уж очень тревожитесь, Елизавета Андреевна — проговорил Егор Александрович, оглядывая полутёмную комнату.
— Даже Оленька стала все вечера проводить во дворе. И это в такую-то пору. Благо, прекратились дожди. Но если бы они шли, то Катенька непременно была с нами. Но вот Оля…
Она замолчала.
— А ведь так странно… Вы не находите? Кажется, я одинаково люблю своих девочек и неизменна с ними в главном. Но какие же они разные…
— Елизавета Андреевна, это ведь всегда так. Но вы их не только одинаково любите. Вы с ними ещё и одинаково справедливы. То есть умны.
— Кто знает, кто знает… Я подумала, что Катенька… Иногда мне кажется, что она уже не может довольствоваться нашим маленьким кругом. Она так распахнута для мира… — Елизавета взглянула на поставленный на подоконник букет из листьев, — Сегодня она меня снова спросила, правда ли красиво… Мишка ей сказал, что красиво, и она успокоилась… Надо было ответить ей честно?
— Она ещё поправит букет. Он совсем рассыпался…
— Только не говорите ей.
— Ну что вы…
Недолгую паузу заполнил глухой голос диктора. Елизавета нечаянно задела соседние клавиши. В комнате повис нестройный звук. По обоям кирпичного цвета проплыла продолговатая тень, затем скользнула по белым дверям — Егор Александрович поднялся и стал приготавливать стол к позднему ужину. Он доставал из буфета любимые тарелки Елизаветы — с тонким узором нежно-голубых незабудок. Их осталось три; себе он выбрал тёмно-зелёную — с выцветшей позолотой.
Елизавета задумчиво посмотрела в окно.
— А вот Оля… Она так часто читает и думает о чём-то своём, не делясь этим со мной. Кажется, мне пора научиться быть ей не только матерью, но и другом… Чтобы она не замкнулась и не отдалилась совсем. Вчера я была в школе на родительском собрании… Говорила с учительницей… Она и ругала, и хвалила Олю. Что ж, всё так. А потом я почему-то всю дорогу не могла успокоиться. Я даже не заметила в темноте машину, задела её… Она стояла у подъезда, вся чёрная. И рядом такой же, в плаще…
Она резко нажала на басовую клавишу. Егор Александрович, кладя в супницу половник, вздрогнул.
— Простите меня, я снова… — Елизавета замолчала и оглянулась на дверь, — Вы слышали? В коридоре… Боже, ну наконец-то пришли…
Егор Александрович снисходительно улыбнулся:
— Разве вы не узнали шагов? Прошу вас, не тревожьтесь: это, кажется, Зинаида Ивановна. Её трудно не узнать. Ну вот, это её зычный голос...
— Мне страшно.
Егор Александрович осёкся. Елизавета, прислонившись спиной к двери, опустила взгляд. Повисло долгое молчание.
— Елизавета Андреевна… Вы ведь не одна…
Задев подолом стул, Елизавета подошла к роялю и, наклонившись, стала протирать висевшие над ним картины с пасторальными пейзажами.
— Егор Александрович, простите… Я вам не договорила о Капотской. Она мне тоже не ответила. Я ведь ещё месяц назад ей отправила письмо.
— О Капотской? — притихшим голосом проговорил Егор Александрович, упёршись пальцами в стол, — Да, верно… Почему-то не отвечает…
— Говорят, она совсем пала духом. Осталась одна… После такой большой семьи. А может, её тоже…
 Елизавета замолчала. Помимо дальней маршевой песни, в комнате всё ещё затухали последние отзвуки рояля. Елизавета, тронув сбившийся ремешок атласного платья, встрепенулась:
— А вот это уже наши девочки!
За стеной послышался дробный топот. Через несколько мгновений дверь распахнулась: в комнату вошли Оля и Катя, о чём-то весело перешёптываясь.
Елизавета опустила тряпку на рояль.
— Девочки, что случилось?
Катя подбежала к ней и обняла её:
— Мы играли с Мишей и Ушанкой.
Елизавета провела ладонью по её волосам.
— А во дворе что было? Мы слышали дребезг стекла.
— Это не мы! Честно-честно.
Оля, уже направившись к спаленке, остановилась и перекинула через плечо намокшую косу:
— Мы не видели. Только услышали что-то. Когда бежали за Ушанкой. Катя нашла ей друга: кошку.
— Да, мама, это я нашла!
Елизавета, закрыв глаза, вздохнула:
— Ну хорошо, переодевайтесь и готовьтесь к ужину. И уже после нам о ней расскажете. Катенька, ты опять вымазалась.
Отпустив Катю, она плотнее закрыла тугую дверь.
Егор Александрович подошёл к роялю и, не садясь, тихо тронул несколько клавиш. Прислонившись спиной к двери, Елизавета устало ему улыбнулась.

— Значит, ваша поездка будет через месяц?
Егор Александрович и Елизавета стояли в коридоре и тихо говорили под доносившиеся уличные крики.
— Да, Озеров недавно прислал телеграмму.
— Вы хотите об этом писать?
Егор Александрович посмотрел в сторону:
— Я хочу увидеть деревню. А писать… Это работа. Но я напишу то, что увижу. Напишу правду.
— Правду? — переспросила Елизавета, — Для этого ли они вас отправляют? В этот… колхоз.
— Вы знаете, у них на всё свой трафарет… А я буду писать без него.
— Дай Бог, чтобы вы как можно скорее пришли к литературе.
Егор Александрович покраснел, исподволь заметив вышедших из уборной мужчин:
— Но ведь это тоже своего рода литература… Просто иной жанр.
— Наверное… Вы слышите? Имя кота. Девочки до сих пор обсуждают вашу повесть об ангорском коте. Как он спит калачиком в заброшенном доме. И ещё не знает о кошке… Как вы так всё придумываете?
— Это пустяки… Мечтается. У меня остался для них ещё один кошачий рассказ.
Крики с улицы становились всё громче: сквозь альтовые женские голоса прорывалась грубая брань. Елизавета оглянулась.
— Простите, мне нужно идти…
— Да-да, девочки вас очень ждут.
— До встречи, Егор Александрович. Мы будем вас очень ждать. Вы ведь не завершили рассказ…
Глаза Елизаветы застыли на входной двери. Она съёжилась, привычно потянувшись к плечам, хотя на ней не было шали.
Распрощавшись, Егор Александрович не ушёл сразу, как делал обычно, а остался стоять. Он слышал, как она старалась как можно плотнее закрыть покосившуюся дверь.

IX
Лето, но какое-то иное, словно в отцветших красках, таких тёплых и мягких, какие когда-то виделись ему в давно оставленной детской.
В неге летнего сада он качается в колыбели. Ему кажется, что его вот-вот обнимут склонившиеся над ним великаны-тополя, что так напевно шумят, и покачиваются, и шепчут листвой.
Он ощущает себя плывущим на лодке по тихой реке. Над ним — бархатно-голубое небо, светом своим проходящее сквозь пышные купола листьев, которые словно стараются его обнять, уберечь от яркого солнца. И так ему радостно, так светло. Лишь земная да небесная чаша, и меж ними свет проходящий обнимает собою этот любящий мир.
Вдруг он ощущает тепло чьих-то любящих рук. Они мягко подбрасывают его в небо, минуя листву, что давала ему прохладу и тень, и он окунается в небесную высь. Жарко и вместе с тем так весело ему в лучах её щедрого солнца.
Те же руки его снова берут и поднимают всё выше и выше, и сквозь жар и слепящий свет он вдруг попадает в кромешную тьму и стынь.
Зачем же она его сюда подняла?..
Он летит в темноте, сквозь неё различая редкие огоньки одинокого света. Сначала они кажутся далёкими и неподвижными, потом начинают сходиться, дробиться и складываться в странные, изломанные фигуры. Что-то человеческое ему чудится в них — но они, ненадолго сойдясь, тут же распадаются на отдельные звёзды. Он поспешно закрывает глаза.
Но вдруг он ощущает тепло. Открыв глаза, он видит, как приближается к одному из тех огоньков. И вот он уже рядом с ним, и снова видит прежнее небо с плывущим в нём ласковым солнцем. Ему кажется, что он вот-вот окажется в том же саду, под мягким покровом качающихся тополей. Но вместо сада он видит тёмную землю. На ней пестрят выцветшие поля тех же битв, теперь уже земных, не небесных.
Он не хочет туда, а хочет обратно в свой сад, но её руки всё ближе и ближе подносят его к этим страшным картинам битв. И вот он уже различает в них те же человеческие фигуры, что недавно кружились во тьме. В отчаянии он оглядывается назад. И тут он видит её глаза, в которых — покорность и вместе с нею скорбное осознание того, что она отдаёт его на муки, на большие страдания.
Зачем же тогда она расстаётся с ним?..
Он бросает взгляд обратно на землю, и неожиданно вновь видит её, но теперь уже в земном обличии. Он всматривается в её смутные черты — и вдруг его пронзает страх: что теперь будет с нею здесь, на земле?

Егор Александрович проснулся в свете луны, падавшем в его маленькое оконце. Он сел за стол и зажёг керосиновую лампу. Закрыв глаза, он стал вновь вспоминать детали прерванного сна.
И тут ему пришла в голову мысль: а что, если этот внутренний свет, которым он втайне гордился, не есть результат его достоинств, а напротив, достался ему в дар, запросто так — и, вопреки всему, продолжает так же светить.
«Впрочем, — подумал Егор Александрович, — я слишком строг к себе, но сколько же во мне неустройства, самокопания, суеты. Вот Елизавета…»
И он представил её, но не здесь, в этой каморке, а в доме его детства. Всегда цельная, чистая, такая, какая есть; полная противоположность его извечной раздвоенности: внешнего упрощенчества и внутренней усложнённости.
Она стоит и ждёт его среди плывущих по ветру занавесок, за которыми виднеется застеленный ливнем сад. Он подходит к ней, всё ближе и ближе. Он хочет ей что-то шепнуть. Прядь волос касается его щеки, у самого уха — её мерное дыхание…

Егор Александрович резко оборвал вспыхнувшие мечтания и подошёл к иконе. Долго и молитвенно он стоял перед своей заступницей, глядя на неё утихшим и светлым взглядом. После он подошёл к столу и взял лежавший на нём осенний лист, который унёс с собой после той встречи в парке.
Бережно положив его на подоконник, рядом с портретом матери, он отыскал чистый лист бумаги, обмакнул в чернила перо и аккуратно вывел: «Елизавета». Чуть подумав, дописал «Андреевна». Посидел, прислушиваясь к шороху лампы, и стал медленно выводить строки письма:
«Елизавета Андреевна,

Пишу Вам в поздний час, когда одна лампа освещает эти строки. Во мне переменилось не чувство, а смелость признать его.
В юности счастье семейной жизни мне представлялось чистой тетрадью, куда двое пишут одну строку. И ничто не может быть тайной меж ними, ведь даже молитва у них — общая. И никакого рассудка, сухих наблюдений — всего того, что оскорбляет любовь.
Теперь же, понимая, как груба и сложна жизнь, как легко испачкать белизну, я всё-таки вижу, что эти мечтания во мне не отжили. Мне неловко Вам это писать — но я по-прежнему верю в эту чистоту и в тот свет, что мне дан. Однако не мною добыт».

Егор Александрович внезапно прервал писание. Аккуратно вычеркнув последнее предложение, он продолжил:
«Недавно я рассказывал Вашим девочкам (слишком взросло, теперь это вижу), о внутреннем «образе чести». И вот, я пишу это и думаю: мой собственный образ, быть может, слишком воздушен; он умеет согревать — но не велит решиться на шаг к Вам. Но я берегу его и не хотел бы променять ни на что иное, зная, что любая неделикатность могла бы Вас ранить.
Я до сих пор помню Вашу растерянность…»

Снова прервав писание, Егор Александрович стал перечитывать последнюю строку. Он увидел её в ту минуту, когда она прижалась спиной к двери, бросив на него испуганный взгляд…
Егор Александрович решительно зачеркнул последнее предложение, но его рука соскользнула, и он пером прорезал лист.
Он долго глядел на испорченное письмо. Затем через платок аккуратно приподнял стеклянную трубку керосиновой лампы и поднёс край листа к фитилю. Бумага вспыхнула; пламя лампы качнулось.
Вдали звякнул последний трамвай. Егор Александрович бросил взгляд на лежавший у двери чемодан. Он ещё раз проверил карман — билет был на месте. Завтра его ждала долгая дорога.

В тёмной комнате при свете полной луны Елизавета рассматривала себя в зеркале. Умом она порицала это женское кокетство, но ей было так трудно лишить себя этого маленького удовольствия нравиться.
— Да, вот такая я! — ещё девочкой она кружилась в доме, счастливая от этой влюблённости в себя.
— Вот такая я! — повторяла она, перебегая из комнаты в комнату.
— И не поможет? — смеялась прибиравшаяся в её комнате горничная Дарья.
— Нет, не поможет, — так же смеялась Елизавета, останавливаясь около неё.
— И больше ничего не скажет?
— Нет, не скажет, — улыбалась она и вдруг, закрыв ладонями ей глаза, бежала дальше.
— Ох, проказница, ох, проказница! — причитала Даша.
— Да, такая я! — пропевала она, пританцовывая на веранде у кустов сирени.

— Да, вот такая я… — с грустью произнесла Елизавета, глядя на себя в зеркало, но в душе убеждённая, что она такая же, просто её красота теперь не такая броская, как раньше, не сразу заметная.
Она взяла бутылочку духов «Coty», давно пустую, но всё ещё хранившую свой аромат, по-прежнему уносивший её в любимый мир женских мелочей.
И вновь она представила его лицо. Когда он смотрел на неё, взгляд его был особенно почтителен, даже ласков, но твёрд и не искал взаимности. Поверив на миг, что он приходит на концерты ради неё, она улыбнулась своему отражению.
Она вновь ощутила эту ёмкость, наполненность жизнью, когда хотелось петь, хотелось смеяться, хотелось вновь погрузиться в прежний мир таких милых её сердцу мелочей.
И вдруг она подумала о Егоре Александровиче: о его доброте, цельности, о его наивной чистоте — о том, как он чужд всей этой чертовщине, этой «достоевщине», что порой творится в ней.
Она прислушалась к звукам из детской спаленки, и по мерному дыханию поняла, что девочки спят. Она тихо подошла к их комнате и приоткрыла шторку. Слегка прислонившись к шкафу так, будто на неё кто-то смотрит, она взглянула на них.
«Счастливого вам завтра» — с нахлынувшим на неё умилением тихо произнесла она. «Счастливого вам завтра» — едва слышно повторила она, и осторожно прикрыла за собой шторку, оберегая их детский сон.