Оля и Варя

1
Ольга и Варвара – сводные сёстры. Но лишь сейчас, в августе 202… года, на торжествах по случаю присуждения Варваре почётного звания «Ветеран труда» (а она, к чести будь сказано, уже двадцать пять лет отработала на технической должности в Центральном проектном институте, сразу после той самой операции у Илизарова, поставившей юную девушку на ноги после аварии, перенесённой в нежном возрасте, и долгожданного завершения магистратуры), старшей сестре удалось – а ведь хотелось так давно! – поведать ей первые обстоятельства их знакомства, а точнее – внезапного, как молния, появления  Варвары в её, ольгиной, тогдашней скучной, серой и беспросветной жизни. «Если бы не ты…, – протянула Ольга со стаканом кампари в руке, – я бы тогда, наверное, пить стала. Запила. Или с тем бы Андреем осталась, а он хулиган был ещё тот». – «Но Бог тебя хранил, Олечка», – заметила на это Варвара, в своём элегантном платье из тёмного муслина похожая на Аву Гарднер, так что Валера, муж виновницы торжества, сидевший напротив обеих женщин в трёхчетвертном развороте, тостующе поднял свой напёрсток с коньяком и, хлопнув в ладоши, улыбнулся. Оля засмеялась – не могла не засмеяться – в ответ, хотя и собственный супруг, вальяжно расположившийся на диване у окна, нечасто давал ей поводы грустить, и приступила к рассказу – ещё раз вся внутренне обмерев от того, как ужасно тогда – в тот день, в тот вечер, в тот час – в её жизни могло всё сложиться. А точнее – не сложиться. Но Бог, как она убеждалась не раз, спасает от громов небесных и извлекает целыми и невредимыми из хлябей земных и самых малых и сирых – лишь бы была ими проявлена хоть какая-то любовь ко всему земному и окружающему их. И, конечно, к небесному.

Недолго колеблясь, станем-ка и мы частью того рассказа.
 
2
Обмахиваясь полотенцем в белую и розовую полоску, она сидела на лавочке в предбаннике, ожидая выхода девушки-мануала, и задавалась грустным и даже трагичным, но от того не менее важным в жизни каждой наследницы Адама и Евы вопросом: «Что надо сделать, чтобы тебя взяли замуж?» Тебя – это кого? Меня, Олю Павлову? Её? Ирину, Машу? Хорошо другим…, их-то уже взяли или вот-вот, не ровен час, возьмут, а вот со мной… вроде и красивая, и статная, и (ухмыляясь) своим ходом хожу… и не так чтобы совсем без средств, даже и денежки водятся… а счастья нет… мужики – как сами не свои, не поймёшь, и что же им не так-то? Ведь не говорят, такие-разэдакие, самой поди догадывайся…

А сама-то ты что? Если ты рассматриваешь его фотографию в интернете, увеличивая то так, то эдак и выпячивая то один ракурс, то другой, то в джинсах, то без – любишь ты обладателя данного тела или нет? Или тебе это с самого начала лишь казалось, а на деле-то было игрой фантазии и воображения? Твоей фантазии, не имеющей ничего общего с объективно ставимыми обществом перед тобой целями? Среди которых одна из главных – выйти замуж со всеми последующими? Но ведь в чём уравнение и в чём этот самый кринж: либо ты одна, либо с кем-то, а пока ты одна, трудно быть с кем-то, да и где взять этого кого-то – и спросить-то не у кого, не к гадалке ж теперь посреди занятий бежать, – и так изо дня в день и из года в год! Это тебе не кактусы поливать и не кофточки подшивать; есть от чего прийти в тупик!

В малодушии своём она уже не верила в силу кокетства. Утеряла веру. Как и в доблесть парней: себя возомнив героем, героем ведь не становишься. А вот если – другого, с тем, чтобы поучиться у него, как бы самому (ой, Боженьки, то есть самой) стать лучше… это было бы уже совсем другое (смеюсь) дело.

Cлова словно застревают в зубах. В голове пусто, не звучит ни одной мелодии. Ни одно банальное развлечение, от резиночек до шахмат, не радует твоё эго. Время растекается каплями дождя по стеблям и проводам. И даже вместо поедания торта со сливочным кремом сейчас было бы лучше заснуть – и не вставать. Что ещё прикажете делать в такую дубовую погоду?!

Здоровый же оптимизм в олиной душе (точнее, его уровень), застыв было вначале около отметки «переменно», постепенно опускался всё ниже и ниже – в сторону бури. На днях случайная знакомая в кафе «Мечта», что у покосившегося драмтеатра, в центре аллейки из полувековых серо-жёлто-гречишных тополей и ольхи с вечно разлетающимися по ветру вертолётиками, рассказывала ей о попытках суицида. О собственных попытках – вызывая тем самым в олиной душе невыносимую скорбь. Она отгородилась от девушки тёмными очками. Неслышными хлопьями шёл туман от реки; гремел трамвай и нервно сигналили автомобили.

«Я тебя люблю», – сказал он ей вчера. Перед тем, как сделать «закрой за мной дверь, я ухожу». Перед тем, как расстаться. Расстаться совсем, по-настоящему. Не забыв ветровку и резинотехнические изделия (мы с Олей люди старомодные, извините, но тут уж нас всяк поймёт). Взяв жилетку, часы и закурив (ладно, хоть ей не предложил, у неё по наследственной линии лёгкие слабые). Потому что всё, что хотел, он уже получил. И уже никогда ничего тебе не даст. Даже взаймы. И не надейся. Ты – мелководье, а он – большой корабль или фрегат, что направляется теперь к более крупной гавани или порту. И ко всем портовым кабакам и заведениям, разумеется, со всеми кишащими в них порочными девками, которых только можно разыскать – за деньги или без. Хотя без – это только для какой дурочки, как ты. Доверчивой и милой. И как ты могла?! – напустилась сидевшая на себя, но без вящей убедительности. Залив ты или лужа. Дырка в сыре. Нет, только дырочка. «Нет, папа, ничего такого, чего бы я сама не хотела».

Вот ты кто. Вот что ты есть, и звать тебя никак. И телефон уже не зазвонит, и останется только пить снотворное. Как, собственно, это и было ещё пару ночей назад. Боже ж ты мой, на душе, не ровен час, словно пауки паутину прядут и вальс зловещий с шорохом играют – от чего тебя медленно бросает в дрожь. Надо было шаль из дома взять – а теперь не простудилась ли я?! Но поздно, поздно… Горло поболит и перестанет. Хуже, когда после еды тяжело в желудке. Как и на сердце девичьем. Мужики, конечно, ещё будут, но так – случайного свойства, а толку от них… а там – ещё недолго, и… меня же никто не захочет… и прощай, молодость… (А она ему ещё бейджик зачем-то подарила.) В надеждах на лучшее будущее. Без надежд и без героя. Ладно, хоть без сибирской язвы, горько усмехнулась плакавшая (а Оля уже без всякого стеснения плакала, лишь изредка утирая подбородок и щёки рукавом) –  и снова вздрогнула.

И от ощущения этой самой своей всамделишной запоздалости, опустошённости и половинности (и половинчатости) – что тогда, что теперь – так грустно стало на душе, что хоть помирай. О, как мне тяжко и горестно повествовать о душераздирающих страстях юных дев и нимф, летающих высоко над миром на кашемировом облачке мечты и нередко пикирующих вниз после столкновения с коварными рифами повседневности! Ах, ведь уже и Гёте, и Гоголь писали об этом – о том, что мало в наши дни лететь к свету из тьмы и мало родиться поэтом – надо ещё стяжать, обрести, спрясть из волшебной нити искусство жить – а где ж, в каких вагановских или духовных академиях учат сему ремеслу, сколь завидному, столь же и не формализуемому?

Вытянув ноги в чёрных, изрядно поношенных колготках с парой едва заметных – если присмотреться – дырочек в форме неправильной окружности под изящным правым и не менее стройным левым коленом, снова убрала их под скамейку – и так несколько раз: хоть упражнение делай. Худощавой будешь. Сама станешь как скамейка. Зато забираться будет удобнее. Да ну тебя, Олька, вечно ты выдумываешь… вот изобрела велосипед-то…

Нервным движением – так иные вынимают изо рта сигарету – сидевшая поправила серёжку, дотронулась до родинки над верхней губой, мысленно вдохнула аромат новых духов от «Пако Рабанн» («которых у меня никогда не будет, никогдашеньки-никогда»), затем снова в прострации уставилась на обитую кремовыми обоями с пионами стену, настенный календарь с выпавшим почему-то февралём вместо уже завершавшегося и тоже нервничавшего марта, на кусочек занесённой мокрым снегом улицы в окне… Щуриться не хотелось, думать тоже, интеллектуальный фонтан иссяк, так и не восструившись, по центру груди стекала струйка пота (как раз туда, куда он вчера столь рьяно напоследок её целовал – и заговаривал всякой всячиной), и оттого Оля несколько расслабилась и сползла спиной по стенке на несколько сантиметров вниз. Промокнула платочком струйку слёз над верхней губой. Она всегда – а особенно с последних месяцев – плохо понимала себя и окружающую жизнь. Не помнила, что делала после обеда вчера, позавчера, о чем говорили на лекциях по государственности в колледже, чистила ли зубы перед сном… При этом считалась в народе красивой и уже несколько раз ходила на свидания с мальчиками. Начинались они в заведении или в парке – но неизбежно приводили в ту или иную квартиру или комнату с белым потолком и задёрнутыми занавесками, при приближении к которым её начинали тискать, сжимать за грудь и – провоцировать на дальнейшее, и при этом в большей части случаев она отнекивалась, пару раз дала отпор, но вот вчера… вчера случилось-таки это самое непоправимое, и у неё! – она прислушалась – как будто выделения небольшие продолжаются до сих пор… Ах, Оля, Оля Павлова, что же ты наделала? Зачем не послушалась уроков религии в школе? Ведь говорят же там… да что они, эти попы в чёрном, впрочем, понимают… у них и женщин-то не было… Нет, женщины у них есть, они же не эти, как их… не католики… Знают нашу сестру, все эти бабонькины слабости… мы же тоже люди – а как…

И всё равно от вчерашнего – разрыва: во всех отношениях – кружилась до тошноты голова и пить хотелось страшно. А мама, мама – она же тоже ничего пока не знает… Девушка засунула пальцы в крашеные волосы и горько вздохнула. Мама. До сих пор – центральное и совершенно никем не заменимое имя в моей судьбе. Почувствовала что-то горькое во рту: слеза. Да, нехорошо, что я так – такая – сюда пришла. Надо было всё-таки гамаши с сапожками надеть вместо туфель без задника. Очень красивые они, это верно, но холодно уже. Колготки тоже так себе ширма. Словно ты товар на витрине, только живой и говорящий, проливающий слёзы – то идёшь, то стоишь. То на дискотеке или в баре, то едешь кататься. То плачешь. А то – как японец. И почему японец? Прыснула. И что же мне так жалко сегодня? Кого – себя? Не пойму. Ну зачем я берет не надела, да и таблеток вчера не взяла – а надо было? А Маша, что говорила Маша? Как у неё? Она уже не в первый раз с этим…, с Игорем? Не помню. Да чистила ли я сегодня зубы? А Луппиан с Боярским долго живёт? Живут? Лет пятьдесят… Нет, ничего я в этой жизни не пойму. И от этого тоже в душе почему-то нет радости. Откуда оно так? Откуда этот ветер, этот рёв, завывание сибирское, эта неискоренимая стужа во всём мире и в душе моей? Сегодня я буду плакать одна, одна во всём мире. И ничего и никого мне никогда не будет жалко. Ну разве маму. Маму? А вдруг? Когда-нибудь и тебе приснится белый ангел, и наклонится над больным лбом, и принесёт в изнурённую жаждой грудь звёздное дыхание?

Девушка зевнула и наклонилась почесать у щиколотки. И в этот миг отворилась белая дверь кабинета и вместо мануала вышел почему-то – психотерапевт. Оля грустно-трепетно бросила на него испуганный воробышком взгляд сквозь полусумрак век. Со страху она совсем плохо стала видеть. В этот момент мама её, завершив работу и отправив поставщику электротоваров для офиса последнее на сегодня электронное письмо, надела пальто, сапоги, поправила перстень и очки и открыла дверь, чтобы идти домой. Единственный парень – Андрей – с которым вчера было это, это – уже, наверное, успокоился, забыл её и форму, и вид («и вид, и ковид», – усмехнулась она горше прежнего, нервно сглотнув) – и даже смс-ки не отправляет. Бережётся, значит. Трясётся, гад, за свою судьбу. А вот она не убереглась. И что – быть ей теперь беременной? Ну почему на такую дурочку, как я, всё валится сразу? Ещё ведь и из колледжа могут отчислить… Пальто зимнее трачено молью, по Азии и Африке светит незачёт. На уме – то попытки поиска работы (курьером, продавщицей, кем же ещё), то игрища. И ещё живот побаливает время от времени. И ноги иногда отекают, если долго гуляла (вот как сегодня) и устала. Ладно, хоть красивая, мужчинам нравлюсь (Олька, опять ты за своё). Но надолго ли это?  И что с этим по большому счёту надо делать? И надо ли?

Что же это такое, секс? Благословение и любовь, и радость огромная – или слёзы, боль, отчаяние, нищета и проклятие всей жизни? А где-то наверху, превыше туманностей, звёзд и облаков, ещё один небольшого роста ангел – её, олечкин, ангел-хранитель – оплакивал перед  Матерью Божией, Хранительницей и Утешительницей всех скорбящих, утрату его подопечной последнего (ибо веры у неё особой не было, а до мудрости покуда стажу не хватало) остававшегося в её распоряжении блага – девства. И где-то за углом ёрнически хохотал телевизор, снаружи падал снег, а трамваи со своими красными, разгорячёнными мордами шли и шли, клацая железом на перекрёстках, как будто в их электрическом стаде ничего трагического и вовсе не было.

3
Задумавшись на перекрёстке, Оля сразу и не расслышала, как её кто-то тихонько позвал. Голос был нежным, хотя чуть скрипучим – так говорят либо старики, либо совсем маленькие девочки, у которых только-только молоко на губах обсохло – и шёл откуда-то издалека, казалось, снизу. Девушка оглянулась, сделав руку козырьком, и у своего правого плеча, чуть поодаль, заметила ребёнка-инвалида. Девочку-колясочницу без всякого поводыря, но в вязаной шапочке, с мишкой в руке и в блестящей розовой куртке, устремившую на неё кристально-чистый взгляд голубых, как мечта, глаз. И что-то в Оле сразу же откликнулось на эту волну – отказать девочке она никак не могла. Просто решилась – и всё.

Их взгляды встретились. Чуть сморщившись, Оля разглядела в глазах собеседницы потребность в ласке, неунывающую весёлость – и нежность. Зажёгся зелёный свет, испуганный голубь пронёсся прямо над ними в сторону ближайших крыш цвета замороженного минтая. Подхватив девочку свободной левой рукой (в правой развевалась холщовая сумка), Оля устремилась со всей прытью, на которую была способна, через покрытый комьями грязи асфальт, из которого местами торчали палки, прутья и покорёженные глыбы; правой, теряясь и путаясь в складках плаща, тащила за собой коляску, брызги от которой испещряли маленькими окатышами и комочками грязи лодыжки и подол платья; в довершение всех бед, зелёный внезапно угас, а у Оли, когда она с девочкой очутилась на середине проезжей части, поплыл на куче размокшего снега каблук – и она рухнула, совсем было увлекая за собой и невольную жертву своего падения (которая, как ни странно, не издала ни взвизга). Но в последний момент та из девочек, что была постарше, всё же сгруппировалась и, шлёпнувшись на спину и совсем не думая об этом, подставила своей спутнице руки, живот и грудь. Та упала поверх своей невольной спасительницы, как-то самочинно, помимо сознания, оказавшись в позе младенца при кормлении. На них шумели, им сигналили со всех сторон, подолгу и ослепительно мигали фарами – то справа, то слева, потом сзади нервно вырвался вперёд «камаз», чуть не спровоцировав ДТП и обдав Олю дополнительной – в качестве бонуса – порцией раствора из разлагающегося льда и дорожной соли, но она крепко держала совершенно ровно дышащую девочку, как будто никуда и не собиралась уходить. Ей вдруг внезапно стало так тепло и хорошо! В этом нелепом происшествии, лёжа, как на операционном столе, в центре – посреди – широченной проезжей части, в непрерывно мелькающем окружении машин, свистков и луж, гама людей и топота ног, порыва ветра и обрывков рекламы, доносившихся из автомобильных радиоприёмников, равнодушно созерцаемая десятками посторонних глаз, талий, бёдер, фигур и силуэтов, она вдруг почувствовала себя роженицей – во время схваток… на столе…  в палате… И что-то не наносное, а древнее и очень важное, идущее от овеянной стариной мудрости тысячелетий, освящённое опытом десятков и сотен тысяч женщин, уже лежавших так до неё, всамделишным образом (а не во сне) раскинувших крестообразно руки и ноги и ставших роженицами, проступило в её сознании и душе – и она улыбнулась. «Надо вставать», – шепнула она девочке, как мать будит крепко спящего младенца. Но та не спала, а потрогала Олю за плечо – раз, другой. И тут вдруг у Оли от всего увиденного (а вернее, недоувиденного), услышанного и пережитого случилось что-то наподобие провала в памяти, потому что  сколько раз она в дальнейшем ни прокручивала всю эту разыгравшуюся за какие-то двадцать – тридцать секунд сцену, ей никак не удавалось ни разглядеть, ни понять, каким непостижимым образом из-за раздвинутых чемоданообразных туч вдруг выскочило солнце и краем глаза она заметила мужчину в форме инспектора ГИБДД, направлявшегося к ним широким шагом – а через какой-то минимальный промежуток времени они со спасённой ею девочкой уже стояли на ногах и отвечали на вопросы постового, что-то писавшего стилосом в своём планшете – и предложившего проехать домой или по месту проживания пострадавшей… Но уголком сознания теперь уже внезапно повзрослевшая Ольга была убеждена, что это девочка, поднявшись сама не знаю как, внезапно протянула ей руку, оказавшуюся прочной, как кремень, и её, такую большую и разухабистую, в туфлях со слетевшими набойками, поставила снова на ноги. В знак благодарности, с льющимися по спине, невзирая на ветер, градинами пота, Оля широко улыбнулась своей новой подруге и полицейскому и, поскольку они уже, покряхтывая, шли к дежурной машине с беззвучно работавшей сиреной, назвала сотруднику – а заодно и его напарнику, курившему под «Агату Кристи», – свой домашний адрес. И вот как раз на словах: «Беру портвейн, иду домой» – у неё возник чёткий план: попытаться объяснить маме, что, в случае чего – ну, если вдруг у девочки проблемы обнаружатся с опекунством там или интернатом – надо постараться принять все меры для того, чтобы нам – самим! – усыновить эту девочку. Которую, кстати, звали Варя, ну прямо как из повести. И которая была совершенно не против обрести новую семью, дом и любящую подругу – да такую, что сама изо всех сил рвалась стать её сестрой.

И так эти два юных создания – Варе только-только исполнилось восемь, надо было срочно решать вопрос со школой – стали не просто с юридической точки зрения сёстрами, но и подругами не разлей вода. Пусть наша история скромно умолчит о том, сколько копий пришлось для этого сломать – и пар железных сапог сносить, бегая по юридическим консультациям, потому что итог есть итог – самое главное: Оля, которая была у матери одна и всегда, а особенно последние месяцев пять, чувствовала себя невероятно одинокой, наконец обрела в лице Вари любящую – и работящую – подругу, опору и сестру. А уж как радовалась Варя! Она даже вскорости пошла в косметический салон, потом в церковь креститься – а там и на масленичные торжества: с ними наши героини очень удачно подгадали. Вдохновлённая, Оля – на правах старшей – решила снова взяться за курсовую по истории старообрядческих общин на Урале, которую и защитила в июне на «отлично». Изящно подрумяненная, в строгом кофейного цвета брючном костюме, с парой белых лент в волосах и в новеньких очках «кошачий глаз», великолепно гармонировавших с серёжками из фианита и мельхиоровой брошкой с символикой Большого театра.

Варвара присутствовала на кафедре в белой блузке и гольфах – и была довольна больше самой защищающейся. Вместе они потом пошли в кафе и долго гуляли в парке налегке, с обновлёнными душами и в белых юбках клёш.

И тогда Ольга почувствовала, что есть на свете милость.