Земное и небесное. Пролог

Пролог

На ступенях храма лежал обломок коринфской капители. Рядом с ним чернел обожжённый клочок папируса. Ветер тронул его, и он покатился вниз. Но не достиг земли; провалился в трещину ступени.
Через много веков этот клочок попал в руки итальянского переписчика, разбиравшего вывезенные из Константинополя свитки. На нём он прочитал десяток имён, которые замыкала одинокая буква на обрыве. Из этого обрывка он понял лишь то, что перед ним остаток александрийских рукописей.
Когда лучина потухла, он вышел из лачуги во двор.
Уже настал вечер: темнело море, на небе лежали алые наплывы заката. Засмотревшись на них, он развернулся и взглянул на восток. Там, среди пышной зелени, раскинулись деревушки, в одной из которых, у подножия горы, стоял его дом. Там уже горел огонёк.
Вздохнув, он почувствовал запах дыма — рядом с тропой догорали отброшенные им рукописи. Подойдя к огню, он палкой подцепил ветром подхваченный свиток и кинул его в костёр. Ярко вспыхнуло пламя.
Подходя к дому, он обернулся — в сгустившейся темноте дрожали искры ещё не потухшего костра.

***

Каждой весной в Александрии стоял тяжёлый запах моря и песка: пустынный ветер гнал тусклую дымку.
Крытая двуколка, влекомая парой мулов, поднимала с дороги клубящуюся пыль. Откуда-то раздался окрик: «ведьма» — эхом он пробежал по извилистой улице и осел в толпе.
Гипатия возвращалась после встречи с римским префектом Орестом, сопровождаемая слугой и возницей. Глядя в приоткрытый полог, она думала о недавнем разговоре с ним.
В утренней тени его дворика, среди вывезенных из храма статуй, они долго спорили. Орест, мучимый жарой, опустил ладони на отполированные капители.
Он долго молчал. Затем, сжав губы, проговорил:
— Чего же ты хочешь от меня, Гипатия? Опять моего оттиска?
Перстень звякнул о мрамор.
— Да. Я успела подготовить свитки.
Орест коротко усмехнулся:
— Боги наделили тебя мудростью. Силой милости ты обретаешь власть. Хороший приём. В этом я — твой ученик.
Он поднял руки. Четверо слуг, согнувшись, сняли капитель и пододвинули другую, только что омытую водой. Камень глухо стукнул. Орест закрыл глаза, наслаждаясь холодом мрамора.
— Нечем дышать… Проклятый год…
— Здесь всегда так.
— Нет. Только в этом году.
Помолчав, он сухо добавил:
— Хорошо. Подай мне один из твоих свитков. Остальные оставь.
И тут же иным, властным тоном, крикнул:
— Нотарий! Шнур и воск.

Над городом стелились песчаные волны; улицы таяли в полуденном мареве.
Двуколка подъехала к площади, шумевшей разноязычным гулом. Закрыв полог, Гипатия достала из сундука свиток, скреплённый печатью. На нём несколько десятков имён; одно — имя бывшего ученика. Ещё раз перечитав имена, она свернула свиток и откинулась на подушку, устало закрыв глаза.
Вскоре она задремала. Сквозь режущий скрип колёс вдруг послышались голоса. Повернувшись к пологу, она увидела за ним тёмную стену, вдоль которой вытянулись люди. Прижав руки вдоль тела, они смотрели в землю — все как один, по приказу. Облако белесой пыли нещадно стлалось на них — даже дети казались в нём поседевшими. Лишь редкие факела на стене освещали их омертвелые лица.
Она с отчаянием вглядывалась в плывущую цепь людей — ей казалось, что она должна была сделать какой-то выбор. Но черты их были почти неразличимы — в их опущенных взглядах читалась лишь немая покорность.
Гипатия очнулась, шумно дыша. За пологом послышался звон вериг христианских отшельников — они въехали в узкую улочку.
Дрогнувшим пальцем она коснулась свитка, обвела кромку печати — ей стало легче.
Млея от жары, она снова закрыла глаза. Вспомнилась летняя ночь, крыша под зеленью лавра, полукруг слушателей. Когда она начала читать лекцию, быть может, о мере в природе, он, её перебив, сказал что-то об изогнутом деревце в его дворике. Она тогда его осадила. Но в последнем письме он обмолвился, что когда-то посадил сикомору в честь младшего брата, который на её ветви повесил качель. Недавно с неё упав, он сильно зашибся.
Скоро она приедет домой, примет холодную ванну и сразу же ему напишет…
Послышались крики, топот ног. Гипатия открыла глаза. Отдёрнув полог, она увидела, как парабаланы и монахи теснили наплывавшую с улиц толпу. Со стороны синагог тянулся заунывный напев; ему отвечало протяжное: «Господи, помилуй».
Зазвенело железо, треснула деревянная ограда, раздался вопль:
— Здесь она, здесь! Я вам говорю, она здесь!
Двуколка резко остановилась. Несколько пар рук сорвали занавеску с неё, свиток выпал на землю. Слуга метнулся за ним — и тут же исчез в давке.
— Это она наслала порчу! Глядите: рука почернела! — вопил всё тот же голос, указывая ладонью на отпрянувшую в угол двуколки Гипатию.
В ответ толпа разлилась в многоголосом крике:
— Не трогай! Отсохнет!
— На суд!
— В Кинарон её! Уже разожгли огонь.
— Не глядите, дети!..
— Замолчи, баба!
Гипатию вытянули из двуколки за одежду, боясь дотрагиваться до неё. Всё тот же мужчина поднял вверх почерневшую руку:
— Не вздумайте касаться этой ведьмы! Рахиль, ну-ка расскажи, как она сгубила твоего отца.
Кто-то метнул петлю ей на шею, а кто-то ловким движением связал её руки.
Верёвка дёрнулась — её повели сквозь толпу. Шатаясь, она шла, а люди: мужчины, женщины и старики, кидали в неё камни, швыряли песком. Какой-то смельчак сорвал с неё хламиду. Поначалу она шла, лишь стараясь прикрыть наготу, затем ладонями заслонила глаза. Одна из женщин вцепилась ей в волосы, но её с силой оттащили от «ведьмы».
Вскоре её тело покрылось кровавыми пятнами; лицо распухло и посинело. Сдавленный хрип сорвался у неё из груди. Она пошатнулась, но устояла, повиснув головой на натянутой верёвке.
Вдруг до неё донёсся мальчишеский шёпот:
— Не надо! Ведь жалко…
Слово утонуло в крике толпы. Гипатия опустила руки и приоткрыла разъеденные песком глаза, но тут же споткнулась и упала на груду камней. Толпа бросилась её добивать черепками.

Люди носили ветки и обломки, бранили друг друга за поспешность, упрекая в том, что «ведьму» сожгут мёртвой, и она не почувствует мук огня.
Тело её распластали и подожгли. Пламя быстро охватило его.
Запах горящего тела и резко наступившая тишина на фоне треска огня отрезвили толпу, и многие начали расходиться.
У догоравшего костра задержался старик. Хромая, он опирался на ветку-костыль, глядя себе под ноги. Судорожно оглянувшись, он вдруг припал на колено. В его скрюченных пальцах мелькнул гравированный камень и тут же исчез под холщовой рубахой.
Поднявшись, он долго стоял, взглядом провожая уходивших зевак, затем, пройдя несколько шагов, обернулся.
В свете огня на его щеках были видны слёзы.