Узоры

— Мамочка, я тебя люблю.

— И я тебя люблю, моё солнышко.

Шепот таял в тишине наступающей ночи, сумерки слегка освещали комнату.

— Ты моя солнышка, мой цветочек, моя девочка на свете.

— И ты мой цветочек. Успокаивай ножки.

Пяточки беспокойно копошились под одеялом, то ли пиная, то ли танцуя. Прикосновение больших тёплых ладоней остановило их. Тут же взмыли в воздух ручки, описали круг и стали искать неровности на лице, то дёргая, то ковыряя все выпуклые места.

Шуршание асфальта доносилось с улицы через приоткрытое окно.

— Я тебя так люблю, я куплю тебе такую помаду, и такую резиночку, и такую не знаю, что это.

— Закрывай глазки.

Мягкие губы прикоснулись к векам, заставляя их закрыться. Пушистые ресницы часто замахали, охлаждая тепло от поцелуя.

— Мама, мне совсем не больно вот здесь.

— Хорошо.

— Можешь мне погладить, у меня чешется палец.

Стемнело. Лёгкий холодок начал бегать по коже. Пахло тёплым молоком, лилиями и детским шампунем.

— Чешется, значит, заживает. Всё. Тшш...

— Я его давно не чешу.

— Тшшш… — в воздухе замерла нотка раздражения, и шепот стих.

Обиженное сопение звучало с каждым разом всё реже и расслабленнее, пока не стало мягким и глубоким. Девочка погрузилась в сон. Её губы всё ещё были напряжены и надуты, но было абсолютно ясно, что маленький цветочек спит.

Женщина встала, распахнула окно и стала вглядываться в густое небо. Её седеющие пряди едва колыхались от ночной свежести, прохладные струйки воздуха полились к босым ногам. Ночные краски стали набирать цвет.

Пахло тишиной и свободой.

Свет луны, выплывающей из-за туч, рисовал истории на стене. Женщина вытянула руки. Закрыла глаза. Глубокий вдох вобрал в себя всю ночь. Тело само начало двигаться в такт ветру, а пальцы — чертить в воздухе тайные знаки. Всё быстрее и быстрее, пока разноцветные нити лунного света не стали тянуться к ней, наматываясь на кисти рук.

Руки парили в лунной пыли, сплетая невидимый узор, вытягивая из ночного светила дары для своего чада. Воздух наполнился ароматом горной реки, первого снега и остывающих углей. Мягкий свет струился с рук.

Взяв горсть сверкающей пряжи, она медленно пошла к кроватке, вдохнула тёплый запах детских мечтаний и стала опускать нити к спящей девочке. Как паутинки, нити струились с рук, впитывались в кожу, оставляя мягкое свечение.

Оранжевая искорка, пахнущая мандаринами, дёрнулась и юркнула в носик, от которого исходило лёгкое посапывание. Кожа на переносице подсветилась тёплым закатным заревом.

Руки женщины кружили над спящим чадом.

Серебристо-жемчужная нить осторожно прикоснулась к коже на шее, подсветив память о первой встрече с океаном. Кожа засияла раскатами лазури, и в воздухе пропел крик чайки.

Женщина продолжала чертить круги над кроваткой. Нить за нитью с её рук сыпались разноцветные ручейки, сплетая из пережитых мгновений обереги. Одни вспыхивали радужными переливами, оставляя узоры на теле девочки, другие ложились едва видимой тенью.

Следующая, тяжёлая и дымчато-багровая, встретила сопротивление. Она наткнулась на громкую ярость. Горячую, удушающую, несправедливую. Нить замерла, вибрируя, не в силах ни войти, ни исчезнуть. Женщина взяла новую — серебряную, холодную и прочную, — и аккуратно обвила ею багровый клубок детского гнева.

Тело девочки вздрогнуло. Она нахмурила бровки и тихо стала всхлипывать.

Золотая и тёплая нить коснулась уголков губ, всё ещё поджатых от обиды, отыскала на щечках следы звонкого смеха и мягко обвила их.

Лунные пряди мягко светились под кожей девочки. Женщина поймала последнюю, крошечную бирюзовую ниточку и пошептала ей: «Укрась её сны».

Нить тут же юркнула под веко спящей, и на лице девочки расцвела счастливая улыбка. Раздался тихий хохоток.

Ветер стих. Луна освещала комнату через открытое окно. Кот зашуршал в миске, возвращая в привычный мир. Женщина закончила свой ежедневный ритуал, закрыла проход холодному воздуху и задернула шторы. Пространство стало наполняться запахом тёплого молока, лилий и детского шампуня.

Переливающееся свечение мягко гасло на коже малышки. Узор души расправлялся, обретая постоянную форму.