И нам, конечно, лгут...

Как гласит Свободная энциклопедия «Википедия», «Фильм, фильм, фильм» — советский рисованный мультфильм 1968 года режиссёра Фёдора Хитрука — пародия на то, «как делаются фильмы», остроумно раскрывающая «кухню» кинопроизводства.

Да, факты таковы и это действительно остроумно, но… это не пародия! Да это смешно, это очень смешно, но это не пародия! Это… краткий курс кинематографии! Пусть простят меня могучие профессионалы, преподающие различные дисциплины в кинематографических вузах, но этот мультик – квинтэссенция кинопроцесса. Будь я ректором какого-нибудь киношного вуза, я бы его показывал первокурсникам 1 сентября.

Если воспользоваться, в свою очередь, определением пародии, данным в «Большой Российской Энциклопедии», то узнаем, что «пародия (от греч. комическая переделка, перепев, пародия) - комическое подражание. Переделка, перепев, что ж, пусть. Ну, да, комическое, но что делать, если и в жизни комическое подчас переплетено с драматическим и трагическим. Что уж говорить о кинопроизводстве, где комедия присутствует, даже если снимается трагедия, и даже если события на площадке полны драматизма.
Пожалуй, просто расскажу о том, почему эта тема меня так волнует и что приключалось со мной за весьма короткий срок моего кинобытия - участия в съемках в массовке или, что звучит для меняя более лестно, «актером массовых сцен».

Не буду касаться темы взаимоотношений в актерской среде вообще и в киношной в частности. Не мой уровень. Меня от моей роли пингвина в самодеятельности никто не «оттирал». Буду говорить только о себе и только о том, что мог наблюдать «номер первый». Простите, не мог удержаться, чтоб не обозначить свои «погоны» в иерархии киношников. «Номер первый» – это человек в массовке, который стоит в толпе на первом плане, кто может попасть на периферию действия, разыгрываемого главными героями. Соответственно, твое лицо в кадре может быть узнаваемо, и ты сможешь показывать себя на экране. Правда, я себя так и не увидел, зато увидел свои ноги. Не ахти какая, но «роль»! С ногами и связан первый комичный эпизод на съемках. О! Комичный-то, он комичный, но как я уже успел отметить, комизм часто соседствует с драматизмом и… травматизмом. Вот как раз травму-то я и получил. Обо всем по порядку.

Снималась киноэпопея про войну, Великую Отечественную. Сталинград. Зима. Работа шла над сценой откровенного рассказа командира подразделения, уже вросшего в лабиринт руин, прибывшему на передовую новому старшему офицеру о том, как командующий этим участком фронта подровнял ему «передний край» – его зубы. Диалог прерывался тем, что командир «опрокидывал» стакан за стаканом какую-то мутелягу. Сцена была весьма откровенной, показывающей правду о войне. Прям без шуток, тяжелая сцена, хоть в ней наш герой и смеялся смехом-кашлем, передавая, как он лишился зубов. И тут на втором плане происходит выдвижение группы бойцов на какой-то прорыв. Задача массовки, изображавших этих бойцов, была стремительно пронестись вниз по крутой железной лестнице, под которой и расположились наши главные герои. Ноги несущихся по лестнице должны были, как я понимаю, добавлять эпизоду впечатления изменчивости и напряженности боевой обстановки. Мы и исполняли «роль» мелькающих ног.
Эта часть фильма снималась в полуразрушенных заводских корпусах с разоренными цехами и множеством железных конструкций, самих по себе представлявших опасность. По лестнице, сваренной, похоже, кое-как пьяным сварщиком, мы и должны были ринуться вниз.
В своем роде, это была моя «главная роль», так как именно я первым должен был стартовать с верхотуры вниз и задавать тон всему нашему локальному действию. Проникнувшись ответственностью своей почти боевой задачи, я замер на старте. Дело было довольно рискованным: спуск крутой, ступени из арматуры, да еще и редкие. Но что делать – такова задача, поставленная режиссером! В общем, по сигналу я бросился вниз, прогрохотал по ступеням, удачно избежав падения, нырнул в боковой проход и пробежал еще несколько метров, чтоб дать возможность всем участникам забега уйти из кадра. С чувством исполненного долга и, чего греха таить, ожиданием похвалы я пошел на исходную. Вместо похвалы услышал требование повторить дубль, но быстрее. Быстрее?! Я был несколько обескуражен: как? я так старался! Неужели это было недостаточно быстро?! Что ж, хорошо. Снова встали в исходную позицию. Команда – рывок вниз, грохот, поворот, пробежка. Ну, думаю, теперь-то уж точно – «зачет»! Но опять: «Повторить! И быстрее»! Да как так-то?! Куда быстрее-то?! Хорошо. Снова старт. Рывок… И вот тут я и заработал себе ранение... Импровизированные перила, как и все вокруг, были из ржавого железа. Эти конструкции были рассчитаны не на бешеные пробежки, а на неспешное хождение с соблюдением техники безопасности. Конечно, наши скачки никак не укладывались в эту схему. Слетая по ступеням, я ощутил боль в левой ладони. На финише понял, что, зацепившись за какие-то заусенцы арматуры, разорвал себе кожу на пальце. Порез был хоть и не смертельным, но сильно кровоточащим. Ну, я не стал делать из этого трагедии. Замотал носовым платком и вернулся, как говориться, в строй. Каково ж было мое удивление, когда и последний забег забраковали! В общем, в четвертый раз я обрушивался вниз уже раненый. Самое удивительное, что каждый раз мне удавалось-таки прибавить скорости! Но… вместо аплодисментов я услышал режиссерский приговор, сказанный в рупор: «Катя, пристрели этих инвалидов!» Я был просто потрясен! Как?! Быстрее – только спрыгнуть вниз без лестницы! Какое-то время я топтался в недоумении, пока не услышал оживленный разговор, вернее не разговор, а уговоры нескольких человек, обращенные к кому-то, упорно молчавшему. Подойдя поближе, увидел, что это помреж и еще кто-то, кажется, ответственный за массовку, настойчиво в чем-то убеждали одного пожилого «бойца»:
- Не надо вам больше бежать!
Молчание «бойца».
- Да, просто уйдите с площадки!
Вновь насупленный вид и молчание.
- Мы вам заплатим, только уйдите!
Последний аргумент возымел действие и «боец», прихрамывая, удалился куда-то в закуток. При этом я видел, что по лестнице он спускался приставным шагом.
И что же оказалось?! Этот мужик замыкал группу участников нашего забега, так что я, бегавший первым, его не видел. И поднимался он первым, когда я еще не выбирался из коридора, куда мы все ныряли. И вот, тогда как я, уже рваный и окровавленный, срывался в низ, не зная за счет чего еще прибавить скорости, он, хромой, такими, вот, приставными шажками, и гремя прикладом, спускался с доступной ему скоростью по этой треклятой лестнице,!!! Ну, не трагикомедия?! А мы скакали, а время шло, а пленка (Именно пленка, не «цифра»!) тратилась, а он переступал своими инвалидскими ножками, опасаясь, что если не будет участвовать в действии, то ему не заплатят причитающиеся ему пятьсот рублей… Я надеялся, что на память о «главной роли» мне останется шрам на пальце, но, увы…

Ну, это про ноги. Мои быстрые ноги, буквально вбежавшие в сокровищницу кинематографа. Возвратимся, однако, к лицам… Я сделал потрясающее открытие! Вот, говорят, что форма, в смысле униформа, обезличивает. «Обезличивает!» Очень удачное слово для контраргумента! Не обезличивает, а… Нет, «обналичивает» не подходит… И не «обличает»… Наверное, самым близким по смыслу будет «проявляет лицо», а длиннее и правильнее будет: «раскрывает индивидуальность облика». Да! Как ни странно, вопреки расхожему мнению о том, что одинаковая одежда уничтожает индивидуальность, она, на самом деле, эту индивидуальность раскрывает. Избавленные от отвлекающей мишуры повседневной одежды, человеческие лица в «обрамлении» лаконичного форменного облачения только выигрывают! Лица начинают «читаться» как книги! Уникальность каждого человека обнаруживается острее. Допускаю, что именно этого кому-то и не хотелось бы, но зато каков эффект! Увидев такое единожды, я до сих пор под впечатлением и всегда при случае об этом рассказываю. «Пацаны», участники массовки, оторвавшиеся от своей повседневной «тусы» у ларьков, какими разными они оказывались, когда надевали военную форму! У них у всех обнаруживались лица! И не самые плохие, надо сказать! Они могут улыбаться! Не «ржать», а улыбаться! А девушки! О, какое преображение! Вы и представить себе не можете! Повторюсь, кому-то не понравится такое обнажение черт, раскрытие характера, но со стороны было так увлекательно это наблюдать! Поверьте, никто не стал некрасивее! Они так и засияли самобытностью и особой, неповторимой собственной красотой! И как жаль было видеть обратное превращение, пусть и не в тыкву, но в образ, навязанный средой, их «ролью» в жизни. Что ж, остается лишь процитировать классика: «Продлись, продлись, очарованье!»

Тем памятнее портреты, которые запомнились со времен совместной работы! Весь этот табор, этот сброд, «motley crew»,собранный обстоятельствами вместе,чтобы как-то коротать время в ожидании начала действия, развлекал себя, а иногда и окружающих, как мог. Надо отметить, что массовка формируется из людей с большим досугом. Я, например, был безработным, условно самозанятым, но забросившим подсобничество на стройке ради искусства. Ах! Как не хватает смайликов, когда пишешь художественный текст! И другие мои «коллеги» в основном оказывались людьми без каких-то обременительных постоянных занятий. Можно было бы заклеймить их ярлыками, которые, боюсь, были бы в отношении некоторых из них весьма достоверными, типа «гопник» или «маргинал». Но, находясь в условиях некоторой оторванности от реальности, в кинопространстве, они обособлялись от своего табуна, показывали себя с каких-то иных, подлинных сторон. Например, один «пацанчик», вросший в костюм краснофлотца, похоже, действительно в чем-то совпал с натурой этакого «Мишки» из утесовской песни. Он весьма органично исполнил в жанре битбокса коротенький мотивчик, пританцовывая в такт и умело используя как реквизит доставшуюся ему автоматическую винтовку Симонова. Кто-то из нас в ожидании работы на площадке почитывал газеты – копии фронтовых, кто-то изучал реквизит. Мне, например, довелось полистать какой-то толстенный гроссбух, лежавший для антуража на походном столе в блиндаже командира. А, оказалось, это была настоящая мосфильмовская ведомость уплаты партийных взносов. Ерунда, конечно, но – имена! Это ж была элита старого советского кино! Как, каким чудом эта самодостаточная реликвия затесалась в реквизит? А кто-то вертелся вокруг оружейников, дававших пострелять и пофоткаться с образцами оружия армий-участниц этой битвы. Тут и я узнал кое-что интересное. Наш ППШ, в дошедшем до нас через десятилетия состоянии, очень капризен. Его магазин при стрельбе надо определенным образом прижимать к корпусу, иначе стрельбы может не получиться. Вот из-за этого нюанса я провалил эпизод ожесточенной перестрелки. А он мог бы быть самым ярким в моей актерской биографии! Эта зараза, ну никак не желал стрелять! А камера прошлась вдоль всего ряда бойцов, ведущих «ураганный» обстрел. Вот и пришлось мне нелепо перезаряжать его и щелкать вхолостую. Надеюсь, раздражение на моем лице трансформировалось в кадре в праведный гнев советского солдата! Зато ППШ выстрелил после команды «стоп!», когда все уже разошлись и только я матерился, раздосадованный на проваленные дубли. Вот тут он и шарахнул и оглушил одного из каскадеров, который на это выразился коротко, но сильно.
А шайка молодых ребят, игравших в массовке немцев, вообще придумала себе особое развлечение. Эти шутники, уже полностью экипированные и загримированные, добирались до места съемок не в общем автобусе, как все, а самостоятельно, на автомобиле. Казалось бы, ну и что? На первый взгляд, ничего, если не считать, что слабонервный автолюбитель мог растеряться, когда видел вдруг летящую навстречу «шестерку», набитую немцами. И это было бы еще ничего, но ведь они выходили на остановках! Представьте, стоишь ты на морозце, ждешь автобус, погружен в свои бытовые раздумья… Вдруг подъезжает «жигуль» и из него выходят пятеро… в немецкой форме, некоторые из которых раненые, в бинтах! И идут они себе, несмотря на давно завершившуюся войну, к ларьку, чтоб купить сигарет и пивка! В общем, было весело… «немцам». Хорошо хоть не занимались грабежами мирного населения!
Но какие-то «отдушины» в напряженном ритме работы находили и сами киношники! Был один забавный эпизод. Обычно перед началом съемок режиссер, как Черчилль в известных кадрах кинохроники, проходил сквозь наши шеренги, сортируя массовку на первые и вторые номера. Как-то раз стоим, все уж давно переодеты, загримированы, построены, а главного, режиссера, все нет и нет. И вдруг – какое-то шевеленье в начале строя. Все немного подравнялись. Хлюпающие шаги по снежной слякоти… Идет! И вдруг смех! Я посмотрел в сторону предполагаемого появления «главного» и тоже не удержался от смеха. Неспешно, в полном одиночестве шел… «Филиппок»! Да, почти некрасовский малыш! Только в форме немецкого ефрейтора, в огромной каске над детским лицом (ему бы все каски были велики!), в шинели, почти достающей до земли (ему бы все шинели были не по размеру!). Он шел, улыбающийся непосредственной улыбкой ребенка, смущенный и в то же время, чувствовалось, довольный таким к нему вниманием. Так он прошествовал "важно, в спокойствии чинном" сквозь строй, то ли принимая парад, то ли ища себе место по росту в конце строя. Думаю, это костюмеры «оторвались», пошутив и вознаградив себя за труды, начинавшиеся с раннего утра, когда надо было одеть сотню людей разного пола, разного веса и разного роста. Тут они «оттянулись» на контрасте, после того как ухитрились-таки обмундировать одного негабаритного мужчину из массовки. Он был просто огромен! Его было проще выгнать, чем одеть, но человек пришел к месту сбора к пяти утра на городскую окраину, так что подобным образом с ним поступить не могли. В итоге нашли где-то в загашниках шинель майора не помню каких войск, которая бы очень хорошо села на кадку с пальмой! Сама по себе шинель такого размера – мне кажется, нонсенс! В каком роду войск, на какой должности мог бы пригодиться такой человек в армии?! Ну, во всяком случае в мобильной, дееспособной армии? Но, так или иначе, а в кино можно все, и он стал майором. Правда, в контекст картины – ни много ни мало, это был исход изнурительной Сталинградской битвы – он тоже, мне кажется, не вписывался… Но будем считать, что кино – это самое гуманное из искусств: место найдется любому!

 Интересные результаты давала сортировка нас, пришлых участников съемок, по типажам. Всегда интересно посмотреть на себя глазами посторонних. На кого, по их мнению, ты похож? Например, помощники по массовке подобрали очень убедительных «немцев». Отобрали так, что после того, как их обмундировали и дали оружие… Словом, если ты сам был без автомата, то руки непроизвольно тянулись в верх. И «hande hoch!» говорить не надо! Такие лица я видел только в фотоальбомах, посвященных войне, причем на кадрах, снятых самими немцами. Мой одноклассник, тоже попавший на съемки (Мир так тесен!), оказался «врагом» - немецкая форма ему очень шла. И по русскому у него всегда был «трояк»! Даже подозрительно немножко… А у меня – «пять»! И телогрейка с ушанкой в нагрузку!

Должен подчеркнуть, что мне очень повезло, что я снимался именно в этой картине и именно у этого режиссера. Дело в том, что наш непритязательный кинематограф в недавнем времени вообще порой клепал такую туфту, что просто диву даешься. Я даже видел фильмы, снятые в «наших» локациях. Я так врос в картину, что и руины мог безошибочно опознать! Но их авторы совершенно не затрудняли себя достижением эффекта достоверности! «Пипл схавает!» В их киностряпне на чистейшем снегу Сталинграда аккуратные, стриженые, гладко выбритые «немцы» шутливо постреливали в «красноармейцев» в незапятнанных ватниках и черных от ваксы кирзачах… Нет, у нас все было не так! Достоверность! Достоверность! И еще раз достоверность!
А достигалось она так. Помимо обильного грима, имитировавшего многомесячную грязь, которую нам втирали даже в раковины ушей, использовались еще и разные строительные смеси. Причем выглядело это довольно забавно. Сидит, например, массовка, курит в перерыве. Вдруг идет какая-нибудь девица из киногруппы и начинает озабоченно посыпать нас «фугенфюллером» словно трудолюбивый садовник свои цветы - удобрением. А что? Ну и пусть. На нее почти и внимания-то не обращали, только прикрывали «хапцы» от строительной пыли. А лично со мной вообще был презабавный эпизод. Иду я как-то во всей своей боевой красе, в ушанке по размеру, а то мне с моим «кумполом» нелегко было подобрать шапку, чтоб налезала и не слетала с головы при беготне по развалинам. Вижу, девушка из киногруппы пристально смотрит на меня. Что ж, нам актерам надо уметь общаться и с коллегами, и (кто знает?!) с поклонницами – я улыбнулся ей. И тут она в некоторой задумчивости-завороженности двинулась ко мне. Ну, думаю, знал, что не лишен обаяния, но чтоб мой взгляд обладал гипнотической силой – впервые вижу! Она все ближе и смотрит куда-то в область моей головы. Подходит. Я улыбаюсь, а она… хватает мою ушанку и бросает ее в лужу! Я ошалел от такой выходки. Она же, пошаркав немного моим головным убором  в грязи, слегка встряхнула его и… вернула на место.  Окей, пусть я не стал ее персональным героем, зато мой образ был отточен до совершенства…

Этот случай плавно подвел меня к еще одной вещи, запомнившейся со времени моей кинокарьеры. Это… очень грязная ванна. Да, именно! Грязная ванна у меня дома. А грязная она потому, что, я, возвращаясь после съемок… Ой! Вы послушайте как звучит: «Я, возвращаясь после съемок…». А я имею право так сказать! Только ради этого стоило немного померзнуть, поползать, побегать и вымазаться в кирпичной пыли! Так вот, возвращаясь после съемок, я всегда должен был основательно вымыться. И не только вымыться, но и погреться в ванне. От всех средств, которыми достигалась натуральность наших образов и которыми так щедро нас осыпали, я превращался в личность весьма бомжеватого вида. Понятно, в ледяных заводских руинах не помоешься. Ну, вот, приходя домой, я и отмокал часик в горячей воде, которая становилась по цвету почти как в половом ведре и оставляла потом грязно-полосатую кайму на стенках ванны. Отогреваясь вот так после каждого дня работы на площадке, невольно натыкаешься на вопрос: хорошо я, замерз, угваздался, набегался, но пришел и залег в ванну. А те, кто месяцами не вылезал из ледяных лабиринтов Сталинграда, из валенок и телогреек, окруженный смерчем пуль, снарядов, осколков, как же они-то?..

Отталкиваясь от сцены, где мы выдавали рекорды скорости, вспомню и обратную ситуацию, в которой мы, ну никак не могли показать нужный темп.
В один из дней нам предстояло «подняться в атаку». В целом, все представляют,наверное, что стоит за этими словами: яростный бросок из окопа с криками «ура!» Как назло, накануне была оттепель, и наши окопы оказались основательно подтопленными водой. А в день съемок подморозило. То есть на дне окопа плескалась вода, а стенки были обледенелые. Худо-бедно найдя себе опору под ноги, мы ждали команду к атаке. Сигнал был дан, и мы ринулись… Сорри! Атака, что называется, захлебнулась, еще не начавшись. Разумеется, карабкаться по ледяной стенке окопа полного профиля задачка та еще! Разумеется, копали их не специалисты, только в глубину, для глубокой же «обороны», не предполагая, видимо, попыток из них вылезти, во всяком случае, в сторону, обращенную к «врагу». И, разумеется, наша «гвардия» забуксовала, так как набиралась из публики, не приспособленной в большинстве своем к яростным атакам. Вспомним хотя бы «Филиппка» и майора в сто пятьдесят килограммов… В общем полазали мы по обледенелым выступам, полазали, но молниеносного рывка из окопа от нас так и не добились. Правда, собственно атаку, нашу пробежку, сняли. Первыми понеслись каскадеры, «подрывавшиеся» на мешках с грунтом, установленных на взрывных зарядах. Но беда в том, что эта взвесь земли, дым от разрыва и обязательный дым от «шашек» сводили видимость на пространстве атаки почти к нулю. Уже наученные, видимо, горьким опытом, каскадеры перед дублем многократно просили смотреть под ноги, чтоб мы не наступили на них в дыму. И вот, картина «атаки»: в пыльно-дымной мгле разнокалиберные фигуры неуверенно бегут, высматривая что-то под ногами, неожиданно подпрыгивая, и обмениваясь нестройным «ура!»… Больше напоминает какую-то странную «психическую атаку» чем грозную смертоносную лавину… В общем, на следующий день эту сцену переснимали с поджарыми и спортивными курсантами нашего военного училища…
«…И нам, конечно, лгут, что здесь тяжелый труд…» Это фраза из песни, звучащей на титрах мультфильма, с которого я начал рассказ. Нет, не лгут. В тяжкий труд на съемках может превратиться самая, казалось бы, заурядная вещь. Например, не ходя далеко, возьмем уже упоминавшуюся сцену под лестницей. Там один из героев периодически пьет под видом алкоголя какую-то мутную жидкость. О-о-о-о! Тут столько нюансов!
Во-первых, он ее действительно пьет. И если даже не учитывать требований режиссера повторить дубль разок-другой, даже  определенное сценарием количество «опрокинутых» стаканчиков – уже немалый объем!
Во-вторых, мы-то, зрители, видим диалог на экране с разных сторон, и ничего – как будто, так и надо. А снимают его пошагово с одной стороны – со стороны камеры, направленной на актера, произносящего свои реплики. А для погруженности в ситуацию, остроты восприятия ракурсы меняются, актеры повторяют свой текст партнеру, который сменил его в кадре. Иногда камера «смотрит» так, что и другой актер должен отыгрывать действием. Вот так, действием, наш несчастный герой «отыграл» еще пару стаканов.
В-третьих, эпизод на экране короткий, а съемки долгие. Плюс зима, заводские цеха не отапливаются. А жидкости в тебе уже целый баллон. Терпи…
Да и, в конце концов, мутеляга-то – не пина-колада. Не знаю уж, чего там наболтали реквизиторы. Поглохчи-ка на холоде даже просто воду, а уж с какой-то непонятной мутью! Этот эпизод можно было бы считать малозначительным, однако именно от него отталкивался в разговоре с нами актер, исполнявший роль потерявшего зубы командира, когда рассказывал о трудностях актерской профессии. «А вы думали… Все не так просто…» – как бы досадуя на всеобщее заблуждение о легкости именно его труда, замечал он.

Кое-что из тягот профессии мы испытали на себе. Как правило, массовке приходилось ожидать команды «мотор!» долго. До этого выстраивалась сцена, ее несколько раз проходили актеры, потом расставляли по местам всех номеров массовки. При этом погодка была соответствующая сезону: температура минусовая, но снега нет. Для той же достоверности в качестве снега рассыпали пенопласт в виде крупы. Помню в один из дней народ на «точках» стал замерзать в ожидании начала съемок. Чтоб согреться пританцовывали, перетаптывались. А ведь среди нас были и женщины! Спросил у одной дамы, стоявшей на свежем воздухе уже не первый час: как, не мерзнет ли? А она ответила, что, ничего, мол, ноги поглубже в… пенопластовый снег закопаешь, и нормально, почти тепло.

Об особом составе контингента, участвующего в массовых съемках, говорит еще вот какой примечательный факт. Последние кадры фильма были сделаны в одном волжском городке, где снималась сцена десанта с воды. Конечно, наше войско организаторы постарались по возможности локализовать на месте «высадки», на берегу, чтоб мы не пугали граждан своим окопным видом, чтобы никто не подумал, что «наши десант высадили», и уж, конечно, не ходили по магазинам с оружием. В ходе съемок носились мы от Волги к полуразрушенным зданиям на берегу с оглушительным «ура». Довольно неприятный осадок остался после того, как нам наш «массовик» описывал «творческую задачу». Цитирую: «Неситесь так, как будто там лимон баксов и чемодан кокса!» Мягко говоря, не согласуется как-то с производством военно-патриотической драмы…
Съемочный день наконец окончился. После объявления о том, что кино снято, отсалютовали фейерверками. Радости не было предела, как будто мы здесь взяли Берлин! Разумеется, стали фоткаться, индивидуально и по группам. В итоге, вся масса сдружившихся маргиналов собралась в живописную композицию для общего фото. Но так как все они сбились в кучу, то фотографа не оказалось. Я был несколько в стороне от этого шабаша, так что до меня не дотянулись. Зато в поле их зрения попал другой человек. Так, мужичок, шедший в глубокой задумчивости, одетый по-походному, в какой-то неброской куртке, в вязаной растянутой шапке на глаза, покуривая, с многодневной небритостью. В общем, шел мимо веселящихся «десантников», весь в себе. И тут парень из массовки, оставшийся вне кадра, с фотоаппаратом в руке, обратился к этому незнакомому им человеку с такой естественно просьбой: «Батя, сними!»… Казалось бы, и что такого? Что ж не попросить прохожего? А просто этим мужичком был режиссер картины, снимавший их во всех возможных ракурсах вот уже несколько недель…

Думаю, все эти забавно-занятные зарисовки местами могут вызвать сомнения в правдивости. Так и должно быть! Я с этого и начал. Киносъемки – мир, в котором причудливо переплетаются невозможные, взаимоисключающие обстоятельства. Порой и сам начинаешь сомневаться, возможно ли такое. Но у меня по крайней мере есть «документ», подтверждающий факт моего участия в этом почти фантастическом деле - коробка с диском фильма, снятого нашим режиссером, с дарственной надписью. Кино, правда, другое. Под впечатлением от его предыдущей работы я и захотел взять у него автограф. Диск с фильмом я засунул за пазуху и пробегал весь день, пока съемочный день не кончился. Когда всех распустили, я подошел к нему со своей просьбой. Он к ней отнесся очень благосклонно и тут же выразил готовность это сделать, затруднение вызвало только отсутствие авторучки, чего-то, чем писать. «Рома-а-а!» - крикнул он. «Рома! Рома! Рома-а-а!» - повторило не эхо, а вся съемочная группа. Началась беготня, очень напоминавшая кадры из любимого мной мультика. В итоге, Рома обнаружился где-то в непосредственной близости от нас, но молчавший, так как был занят выполнением предыдущего поручения. «Рома, нужен фломастер!» Рома, видимо, выполнявший обязанности помощника с неограниченными обязанностями, в свою очередь, затеял свою собственную суету поисков. Умчавшись куда-то в караван-сарай киношных трейлеров, через пару минут он вернулся с фломастером. И вот теперь у меня дома на видном месте стоит диск с надписью поперек фигуры Владимира Машкова «Алексею на память о совместной работе»…