Складной стаканчик

Было то самое время, которое когда-то звалось «вечером» — понятие умерло, когда над полюсом включили добавочное Солнце, уравняв день и ночь, и теперь оно значилось просто меткой в потоке общего бытия. 
Мы стояли с Ли и Климом на крыльце Дачи молча — потому что говорили иначе: короткими пакетами, что мгновенно складывались в сознании в готовые смыслы. Слово «Дача» выудил Клим, наш местный любитель древностей, из общих баз, куда мы лазили между плановыми синхронизациями.

Дача торчала укором прогрессу, заросшая самовоспроизводящимся биопластиком. Мы пришли сюда за «аутентикой» — что значило легкое сумасшествие.

Внутри нас встретило то, чего нет в наших стерильных ячейках — Запах. Не формула на экране, а живой, густой, из пыли, гнили и горечи. Мы чихнули почти разом — единственное телодвижение, не требующее перевода.

Я нашел Его. В углу, под тряпьем, обратившимся в труху, стоял сейф. Не квантовый — железный, нелепый, с крутилкой. Ли приложил палец, послал импульс. Замок не поддался — древняя насмешка. Это сбивало и грело. Объявилась Цель. Мы ломали его, и внутри нас шевелилось то самое — дикое, злое, забытое.

В сейфе лежали две вещи.

Первая — сложенная гармошкой, из тонкого, но жесткого материала, с ребрами-гранями. Я развернул ее — она приняла форму цилиндра с плоским дном, стояла, но тут же складывалась обратно, стоило сжать. Легкая, бессмысленная, не несущая ни импульса, ни отклика. Вторая — прозрачный цилиндр с ребрами, попрочнее, с жидкостью внутри. На этикетке — колосья и слово «Пшеничная».

Мы вынесли добычу на крыльцо. Трое Homo Novus, властители мыслей, способные проглотить за миг все базы Разума, стояли в тупике перед двумя безделушками.

— Запрос: первое. Функция? — кинул Клим.

— Складная вещь, — Ли сжал гармошку в ладони, потом развернул. — Зачем делать посуду складной?

— Чтобы занимала меньше места, — предположил я.

— Смешно, — отозвался Ли. — У нас стены сами генерируют контейнеры под любой объем. Экономия пространства — архаика, смысла нет.

— И главное — без порта, — добавил Клим. — Как с ним работать? Никакого интерфейса. Просто кусок материала. Бесполезно.

Мы вертели стаканчик. Он не отвечал, не светился, не менял структуру. Просто был. И в этой немой вещности — сила, дикая и непонятная. Бесполезный, примитивный, но сделанный руками. Для чего?

— Второе, — сказал я. — Бутылка.

Ли приложил палец к стеклу — порт не взял состав. Тогда он «ушел» вглубь памяти, в архивы. Мы ждали. Лицо его дернулось, глаза остекленели. Он вернулся.

— Это… водка. Алкогольный напиток. Ее… пили.

— Пили? Жидкость? — Клим сорвался на голос. — Как воду?

— Нет. Для изменения сознания. Для общения.

— И как? — я кивнул на сложенный стакан. — В него наливали?

— Да. Потом подносили ко рту и пили.

Мы затихли. Дико и гениально. Складной стакан — не для хранения, не для реактивов. Для питья. Развернул, налил, выпил, сложил — убрал. Экономия — да, но не объема, а жеста. Каждое действие — отдельный смысл. Не таблетка, не импульс — целый обряд. Неэффективно, глупо, но до жути любопытно.

— А можно? — выдохнул я.

Вопрос завис. Не сертифицировано. Но мы вне протоколов. Мы шли в прошлое первыми.

Я взял бутылку. Скиммер в пальцах готов был выдать состав — я его отключил. Крышка поддалась с шелестом. Пахнуло — резко, спиртово, страшно.

Плеснул в стакан. Жидкость булькнула — живая.

— Кто первый? — спросил я, и голос дрогнул.

Мы пили. По кругу. Я, Ли, Клим. Жгло, кашель рвал горло. Потом разлилось тепло — не ровное, как от регулятора, а живое, ползучее. Мир за окном, из одних данных, поплыл, размяк. Мозг, привыкший к мгновенным пакетам, замутился, замедлился.

И случилось. Захотелось говорить. Шевелить губами, слышать звук.

— Знаете… — сказал я, хрипло, непривычно. — А ведь… недурно.

— Да, — отозвался Ли, и улыбнулся — настоящей, невычисленной улыбкой. Он отошел к стеллажу, качнулся, задел плечом полку.

С полки сползла и рухнула мне на ногу тяжелая книга в рваном переплете. На обложке — стершиеся буквы: «Сборник фантастики. XX век».

Я вскрикнул от боли, схватился за голень и выдал странную, идиоматическую фразу, но смысл ее пронзил нас насквозь:

— Этот Ли, этот нехороший человек… мне на ногу сборник фантастики сбросил, падла!

Мы замерли. Звуки, дикая сила этих слов — отозвались тем же жжением по жилам. Нелепо, смешно и мощно.

И тогда я, глядя на свет заката на дне стаканчика, произнес самую безумную фразу:

— А давайте позовем девчонок.

Ли и Клим уставились на меня. Слова были знакомы, но смысл не складывался. «Позовем» — архаика. «Девчонки» — женский пол. Зачем? Для чего?

Но тела, разогретые напитком и фразой про «Ли Алибабаевича», отозвались древними толчками. По спинам побежали мурашки — не метафора, а плоть. Желание смутное, неконкретное, но мощное. Не данных — присутствия. Смеха. Или даже прикосновения.

Мы сидели, трое мужчин, в сумерках, и каждый чувствовал этот зов — нигде не прописанный.

— Вот как жили предки, — сказал я, и в голосе не было насмешки — только зависть, забытая, немыслимая. — Они же… они всё это чувствовали. Настоящее.