из романа томский телеграфист глава третья

               

                Глава третья. Возбуждение дознания

 

                Секретно

Начальник Томского Губернского жандармского управления

Октября 16 дня 1903 года

Приставу IV участка

Препровождаю при сем копию с постановления моего от сего числа  об отдаче под особый надзор полиции содержащегося во вверенном вам участке Алексея Александрова Диева, прошу Ваше Высокоблагородие подписать  прилагаемое постановление, которое возвратить мне обратно.

Верно: Начальник Управления

Полковник Ромашов

 

Уроженец Алтая, сын горного инженера Лебедев Пётр Исаевич был всего на три года старше Мишки — и закончил то же Томское ремесленное училище, откуда на пятом году обучения вылетел его приятель. На вопрос, что подтолкнуло благополучного молодого человека к вступлению в группу РСДРП — жажда романтического подвига во имя народа или запавшая в память занозой обида за деда унтер-офицера, за какую-то ерундовую провинность отданного под суд алтайским начальством, — Мишка не знал. Решил просто: активная натура Лебедева мается от скуки. Действия жаждет. Мишка ведь и сам такой.  Вот с Остриковым, приехавшим в Томск, чтобы поступить в Технологический институт, всё было понятно: сирота, выросший в приюте, обиженный судьбой с рождения и перенёсший обиду с отца, бросившего его младенцем, на Отечество. То, что учили сироту и кормили бесплатно за счёт того же Отечества,  не принималось: человеческое сознание — порой как тёмный омут: доброе и благодарное тонет в нём бесследно. Став членом томской подпольной группы, Остриков резко сменил направление судьбы: вместо технологического института решил выбиваться в партийные лидеры. Мишка ему нравился — задание передать Лебедеву запрещённую брошюру и прокламации как раз и шло от Острикова. Мишку он даже не пожурил, обронил лишь «всё бывает».  А напившийся Диев вызвал у него негодование.

— Прогнившее чиновничье! Жалкий гнус, Акакий Акакиевич, гнущий спину перед начальством!

— И что теперь? — спросил Мишка, несколько обиженный за мужа сестры: ведь Диев не выдал его, а Остриков даже это достоинством не посчитал.

— Мы с Лебедевым временно уйдём под воду: уедем из Томска. Для связи запомни: я отныне всегда и везде Гай или Гаев.

— Это в честь римского императора Гая Юлия Цезаря?

Остриков улыбнулся.

— Наверное.

— А чего сразу не Цезарь?

— Слишком бьёт на слух. Шпики быстро могут вычислить.

— А Лебедев?

— Он пока не решил, раздумывает, вроде хотел назваться Правдиным, характер у него, сам видишь, какой: за дело — жизнь отдаст.

Мишка кивнул. Но мыслишка у него мелькнула совсем не героическая: жизнь, пожалуй, дороже. Уехали Гаев с Лебедевым в ту же ночь.

В дом сестры Мишка забежал на минутку: опасно было там крутиться. Увидел Диева, спящего на диване в гостиной, спросил Шурочку: опять нетрезв?

— Запьёшь тут, — ответила она без улыбки. И прибавила, насупив  брови: — Ты бы к нам пока не ходил. Не дай-то Бог тебя вычислят, тогда всех…

— Пережду у тётки Лебёдки.

— Алексаша, святая душа, себя винит, а ведь всё из-за тебя, разбойника.

Мишка убежал, растворился в томских сумерках. А Шурочка, поругав приходящую кухарку за медленное приготовление ужина, взяла гитару и, перебирая струны, перебирала и свои грустные мысли. Если уволят мужа,  от кухарки придётся отказаться, нечем станет платить и за четырёхкомнатную квартиру, владелица по своей скупости навстречу семье Диевых не пойдёт,  в долг жить не разрешит, а ведь как славно обжились, уже пятый год пошёл, как въехали, дети здесь родились…

Диев проснулся и не сразу понял, где он: в своём семейном доме или в отцовом, давнем, потому что снился ему дом его детства, да так отчётлив был сон, точно и правда душа Диева отделилась от тела и навестила родные места.  Он часто и в яви вспоминал светлые комнаты, мебель с цветочной обивкой,  кое-где потемневшую, отчего лёгкий салатный цвет казался покрытым пятнами тёмно-зелёной плесени, помнил небольшой старый сад, с особенной жалостью сердца — одну старую яблоню, мальчиком он про себя звал её Яблошкой, яблоки с этого дерева были сладкими, а с остальных — кисловатыми, помнил милую няню, вечно охающую старушку, заменившую ему рано умершую мать.  Няня умерла, а яблоня засохла, когда Диев уехал в Томск, он до сих пор верил, что старушка и яблоня ушли в мир иной от тоски: няня любила его, а яблоня всегда откликалась нежным шёпотом листвы, когда он гладил её ствол…  Сон закончился резко: покойный отец, сидящий в кресле, обнял Диева  и произнёс голосом полковника Ромашова: «Дознание возбуждено».

 

                Секретно. Лит А

Уведомление о возбуждении дознания

    Наименование дознания. По обвинению отставного Титулярного Советника Алексея Александрова Диева в преступлении, предусмотренном 252 ст. Ул. о нак.
    Время возбуждения дознания. 16 октября 1903 года.
    Место возбуждения и производства. Гор. Томск.
    Кто производит дознание и кто наблюдающее за производством дознания лицо Прокурорского надзора. Отдельного корпуса жандармов полковник Ромашов и Товарищ Прокурора Томского Окружного суда Чебанов.
    Основания возбуждения дознания. Переписка, возбуждённая Приставом IV участка гор. Томска и найденная при обыске у Диева брошюра под названием «Неужели это так надо?» Л.Н.Толстого и две печатные прокламации возмутительного противоправительственного содержания.

Верно: Начальник Томского губернского Жандармского Управления

Полковник Ромашов

№ 4162

21 октября 1903 года

В Департамент Полиции

 

Диев от ужина отказался. Тревога, возникшая после пробуждения, точно воронка, затягивала его. На поверхности сознания пульсировали какие-то алые точки, то расширяясь и превращаясь в красные кольца, то снова становясь крошечными алыми зрачками. «Пойду поброжу», — пробормотал он и, поспешно накинув пальто, вышел в город. С утра подморозило, опавшая листва сразу утратила весёлую разноцветность и уныло чернела под ногами, угнетая душу ещё сильнее. Диев дошёл до галантерейного магазина Гадалова, хотел зайти, но вспомнил, что оставил дома портмоне, да и зачем — Шурочка сама себе всё покупает, не доверяя мужнину вкусу; а Диеву, в сущности, ничего не надо.  Он грустно глянул на трёхэтажное здание служб пути и тяги Сибирской железной дороги, и ему показалось, что внезапно прозвучавший гудок паровоза — прощальный.

— Постаааранись! — услышал он знакомый голос и вздрогнул: мимо пронеслась рыжеватая лошадь извозчика Трофима, вёзшего Мишку.

Промчав мимо Диева, кобыла резко встала, извозчик высадил Шурочкиного брата, — и тот через минуту добежал до Диева.

— Вы должны сказать при дознании, что пакет нашли в экипаже, мол,  кто-то выронил, извозчик Трофим Леонтьевич не заметил, а вы по рассеянности положили в карман сюртука. Дознание ведёт лично полковник Ромашов. — Мишка усмехнулся. — Большая честь для вас, однако.

— Однако, — повторил Диев.

— Трофим на вас зол до сих пор. Вы ему не отдали долг.

— Отдам.

— Тётка Лебёдка уже попросила помочь Стефаниду Акинфиевну. Вашего дядюшки-протоиерея старший сын теперь кандидат богословия, редактирует статьи епископа Макария. Вхож к нему, и тот ему покровительствует.  А Макария уважает сам губернатор.

Мишка говорил и крутил головой: не следят ли.

— С вами теперь и стоять-то опасно.

— Так и не стой.

Диев почему-то глядел не на Мишку, а на его тень. Тень точно стремилась исчезнуть, уменьшаясь прямо на глазах, казалось, она норовит отделиться от Мишки и сбежать первой. «Но такого ведь быть не может, — подумал Диев, — это противоречит законам природы». И тут же настигло его чувство нереальности происходящего: разве могли его, честного железнодорожного служащего,  обер-офицерского сына, внука священнослужителя и пусть бедной, но потомственной дворянки, подвергать обыску, как… как покрытого лишаями бродягу или уличное отребье?

— Пойду-ка поскорее домой, — произнёс он, отрываясь от созерцания мостовой.

Тени уже не было. Не было рядом и Мишки. Как всегда, он ловко растворился в городском пейзаже.

Шурочка встретила Диева громкими рыданиями.

— Что, что случилось? — стягивая пальто, пробормотал он. От волнения похолодевшая ладонь застряла в рукаве, и пальто вело борьбу, словно желая остаться на Диеве навечно. — Дети не заболели?

— Дети спят, а вот я в ужасе.

Пальто, наконец, проиграло битву — и, водворённое на вешалку, приняло униженную обвислую форму, посерело, почему-то напомнив Диеву старую отцовскую шинель. Приглядевшись к жене, он увидел: Шурочка пьяна.

— Что будет, если тебя уволят?! Мы по миру пойдём! Какой начальник пожелает держать неблагонадёжного?

— Ты права, — сказал Диев, покорно склонив голову. — Никакой.

 
            

Роман опубликован: в журнале "Дружба народов", 2, 2025;
в книге "Томский телеграфист",М., 2025