Физис

                   Твой нимб погорел
вместе с совестью,
                   а мне до сих пор как-то боязно,
                   что наутро ты вдруг в раю,
                   а я вместе с чертями горю.

                                                       Неизвестный автор.

  Сегодня мы отправимся тормошить мертвых, шерудить в шкафу, если угодно, гремя разномастными костями. Не то чтобы для этого непременно нужно куда-то направиться, но мне отчего-то кажется, что в движении мысль работает иначе, нежели в покое. В покое... Цикады снова завели свою шарманку, и одинокий воробей решил им аккомпанировать, пусть и невпопад. Кроны деревьев, залитые солнцем, мерно и величаво покачиваются над пролетающими, то шурша, то грохоча, автомобилями. Я гляжу на них сквозь решетку с порыжевшими вензелями, напоминавшими ни то лебедей, ни то змей.
  Поминутно я клюю носом в разверстого "Севастьяна", упрямо силясь продолжить чтение. А еще сегодня мне нужно отправить "Идиота" и забрать "Подростка". Это забавное совпадение вызывает на моем лице слабую улыбку, быть может, единственную за весь день. Вдобавок эта вдова с наружностью нимфетки угодила в мою неказистую жизнь, точно муха в и без того постный суп. Любопытно, как нужно одолеть человека, чтобы он самолично выдернул штепсель? А ведь глаза останутся такими же овечьими, и добрая половина правды будет благополучно унесена в могилу. Однако смущает и настораживает эта ее покорность и податливость губ, будто этим губам глубоко безразлично, кто их ведает, будто это губы мертвеца. Недаром, надо думать, возникла эта липкая мысль в минуту ожидаемой близости. А впрочем, все это вздор, очередная мимолетная слабость, яркость которой обратно пропорциональна длительности горения, своего рода бестолковый бенгальский огонь, и черт с ним.
  Большая стрелка почти доползла до зенита, думаю, можно закрыть лавку на час раньше. Сегодня пятница, и вряд ли еще кто-то явится, а Антон Сергеевич уже был. Не изменяя своим традициям, он возникает ровно в девять утра, когда я еще толком не проснулся. Он громко произносит мое имя так, что я обычно вздрагиваю, и живо потрясает мою руку. Затем какое-то время осматривается, словно очутился среди этих стеллажей с книгами впервые, раздувает сизые щеки и одобрительно кивает. После чего обычно изрекает какую-нибудь сентенцию или цитату. "Писательство замечательно уже лишь тем, что, пусть и на время, но все же очень помогает забыть о лопнувшей подошве на ботинке и неоплаченных счетах", — отчеканил он сегодня с серьезнейшим видом, а после резко взглянул на меня и одарил очаровательнейшей улыбкой, на которую только может быть способен господин почтенного возраста.
  В предзакатных лучах солнца витала пыль. Всевозможные труды почивших художников глядели с полок с немым укором. Где-то скрипнула половица. Стены начали давить. Я поглядел на снимок некогда отнятой у меня дочери, сгреб ключи и, поднявшись, направился к выходу. Оказавшись на улице, я втянул летний морской воздух. Несмотря на вечернюю пору, было все еще жарко, и редкие, чуть прохладные порывы ветерка приносили подлинное наслаждение. А вот и набережная, на которой ежедневно чествуют адмирала сотни праздношатающихся своим присутствием. Она хранит следы зазноб моего прошлого и ничего не требует взамен. С пониманием или терпимостью относится ко всему, что бы ни творилось на ее серой, изогнутой плоти. Впитывает кровь, пот и слезы, о которых со временем едва ли кто вспомнит.
  В скором времени я поравняюсь с пешкой, тянущей за поводья заартачившегося коня. У одной из фигур, несомненно, значительно больше ума. Когда-то шахматы считались игрой интеллигентов и интеллектуалов, а потом ее суть извратили мелкие гоблины с крючкообразными носами. Они могли до посинения сидеть за доской и с остервенением поглощать фигуры своего визави, но те никак не заканчивались. Они незаметно, пригоршнями то и дело доставали новые из глубоких карманов черных пальто, из рукавов, даже из-под шляп. Фигуры летели с доски и звучно отскакивали от пола, но их место тут же занимали новые, которые ничего не подозревали, и казалось, что своим единственным предназначением считали вот так вот вдруг эффектно сгинуть с доски. Они отчаянно стремятся к победе, но не могут сдвинуться с места. Но рано или поздно у обоих лицедеев закончатся фигуры, они с облегчением выдохнут, переглянутся и зайдутся в мерзопакостнейшем визге, болтая маленькими кривыми ножками.
  Крепко задумавшись, я чуть было не столкнулся с коляской, которую катила дородная угрюмая мамаша. В презрительной гримасе она подняла нарисованные исдохшим фломастером брови и что-то прошипела. В глаза бросились слоновьи уши, отчаянно рвавшиеся из аляповатого корсета наружу. При подобных обстоятельствах невольно возникает желание отпрянуть и перекреститься, но я ограничился лишь первым. Я шел дальше, вращая пальцами бронзовую монету с профилем Александра Македонского. Насколько же нужно быть "нажрамшись", чтобы отважиться одолеть этого сумоиста? Хочется верить, что бедняга не сыграл в ящик от цирроза печени, ибо его отсутствие подле нее не обязательно должно объясняться нахождением на службе. Но эта вероятность, конечно, не отрицает того, что монстр должен отменно питаться, в противном случае смельчак рискует окончить свои дни у вышеупомянутого в желудке. Каждый новый век порождает своих Улиссов и Полифемов. И все же, до какой степени необходимо не любить самое себя и быть в рабстве у собственных инстинктов? Меня передернуло, и невольнику так же следовало ограничиться этим. Едва я успел оправиться, как мое внимание привлекла стайка девиц. Практически каждая была с оголенным животом и в короткой юбке. Но абсолютно у каждой на лбу имелась далеко не всем видимая надпись: "Возьми ответственность за мое безрассудное поведение". Одна из них, самая разнузданная, хвастала перед товарками своими похождениями: "Мне срочно нужно решить вопрос с бывшим, расстаться с нынешним и начать встречаться с будущим. А мама очень удивилась, чего это я так схожу с ума. Она говорит, что у нее в моем возрасте вообще было четыре парня одновременно". Закончив, она хищно обнажила зубы и залихватски отхлебнула из бутылки жижу ядовитого цвета. "Да уж, нелегко, видать, пришлось твоей маме", — жуя жвачку, протянула ее приятельница. Стоило мне подойти к ним ближе всего, как раздался взрыв хохота, и по носу саданул симбиоз дешевых, резких духов. Я совсем недавно покинул лавку, а на мою долю уже выпало столько испытаний.
Обернувшись и в последний раз взглянув на их поруганную юную плоть, в моем сознании вдруг вновь всплыло некогда начавшееся рассуждение, которое длительное время не давало мне покоя. В чем заключается подлинная природа тяги к обнажению? Это обусловлено тлетворным влиянием пропаганды или же она передается посредством генетики? Вопрос, впрочем, остается для меня открытым.     На что только не пойдешь, дабы уважить своего психотерапевта, в особенности если он снял петлю с твоей шеи и помог выйти из депрессии. Даже на социализацию, даже на прогулку среди людей. И все же никак не выходит избавиться от навязчивой идеи, что всякий мимо фланирующий знает всю мою поднаготную. "Да, неудачник, мы знаем, что ты тот знаменитый испытатель грабель. Бестолковый, наивный слюнтяй. Все твои слезливые откровения ведомы всему свету". Паранойя достигла того, что я начал видеть всюду ехидные ухмылки снисходительного презрения. "Всякий раз склеивать становится сложнее, потому что осколки становятся мельче. Да, это приторно-пошло", — тут же заметил я, и в знак согласия она весело усмехнувшись обнажила свои крупные, красивые зубы.
  Перед мысленным взором в очередной раз вспыхнул бенгальский огонь, который я отчаянно желал погасить. Белокурые волосы, чуть ли не до поясницы, несомненно крашенные, но чертовски усиливающие ее моложавость. Очаровательные щечки, как у младенца, и ямочки, способные при любых обстоятельствах свести с ума и обезоружить любого психопата. Тонкие, изящные, как перышки, брови, а под ними большие серо-голубые глаза, которые своей ясностью и чистотой напоминают холодные бездонные озера. Присовокупить к этому рост в полтора метра с хвостиком и манеру томно и тихо говорить — и все. Получай персонального ангела смерти.
  Я крепко прижимал ее к себе и, по своему обыкновению, нес какую-то околесицу, а она смотрела на меня, подняв голову, и молча улыбалась. Под своими ладонями я ощущал густоту и шелковистость ее волос, которые еле уловимо и совершенно ненавязчиво пахли ванилью. Кожа у нее была такая белая, что местами можно было видеть ветвистые молнии вен. Я смотрел ей в глаза, целовал ее в лоб и ощущал, как иду ко дну. До сих пор неясно, как в двадцать восемь можно выглядеть на шестнадцать. Форменная инфернальность.
  Придя в себя, я понял, что достиг конца набережной и, почувствовав на себе чей-то взгляд, увидел, как на меня глядит, сложив на груди пухлые ручки и склонив голову набок, малыш. Ему было не больше трех лет, он смотрел мне прямо в глаза и улыбался заговорщической улыбкой. Казалось, он был совершенно счастлив. Его светлые волосы светились в свете уходящего солнца. Все в нем говорило мне: "Влюбился, идиот, ты снова влюбился!" Не выдержав его проницательности, я стыдливо отвел взгляд и повернул обратно. Проходя мимо юнца, горланившего лубочно-популистские песенки, набившие оскомину, я стиснул зубы и значительно ускорил шаг. Публика, преимущественно состоявшая из необъятных престарелых дам и пережаренных на солнце выпивох, умильно рукоплескала, вторя потугам юного дарования. "Ты совершенно не любишь людей", — молвила однажды мой психотерапевт. В ответ я изобразил удивление и в защиту сказал: "Зато я безумно люблю их не любить!" Воропаева Ксения Геннадьевна слывет лучшим мозгоправом на Диком Западе. Доказательством тому может служить моя неотразимая писанина. "Запиши, всего один денек, хуже ведь не будет". Хуже действительно быть не могло, и я нехотя согласился. Бессонница, паранойя, приступы агрессии, тревожность, суицидальные наклонности, замкнутость, синдром дефицита внимания. Несомненно, все карты в руках для того, чтобы попытать счастье в отношениях. "Ты совершенно не любишь людей", — сокрушаясь, всякий раз повторяет она. Благодаря моей нелюбви к людям я начал читать, чтобы говорить, выглядеть и вести себя не как они. В конце концов, книг стало так много, что пришлось открыть книжную лавку. И, к моему вящему удовлетворению, они в нее практически не заглядывают. Но так или иначе камень всегда скатывается вниз. "Львиная доля проблем возникла из-за недостатка сна", — заметила однажды Ксения. Дегенераты на ревущих за окном машинах чередуются с напившимися, орущими дегенератами примерно в половине четвертого, а после небольшого затишья возникает дегенерат, пылесосящий (или, напротив, раздувающий) палую листву. Около пяти утра пробуждается хор, заключающий в себе цикад и пернатых, коему я весьма завидую, ибо вышеупомянутые дегенераты им, некоторым образом, не мешали спать, в противном случае последние бы не проснулись.
  В душном воздухе стоял запах водорослей. Вода умиротворяюще шлепала по валунам. Откуда-то доносился еле уловимый гул. Неспешно проплывал, едва различимый в сумерках, танкер. Весь горизонт был усыпан мерцающими огнями разной величины, преимущественно желтыми и белыми. Они дрожали мелкой дрожью и казалось, будто в любую секунду могут погаснуть. В порту, на фоне смутного очертания гор, медленно и величаво из стороны в сторону поворачивались стрелы кранов, которые венчали пульсирующие желтые огни. Своим видом они напоминали исполинов Уэллса. На далеком берегу совсем другого города, призывающе ширилось и сужалось одинокое око маяка. Кто-то опустил занавес и облепил его полы самоцветами.
  С наступлением темноты возвращаются кошки. Они вальяжно перебирают лапами и покачивают хвостами. Всякий раз приходится с этим мириться и ждать, пока они не закончат. Ничего не поделать. После их визита саднит нутро и соловеют глаза. Началось. В пору завыть серене, да укрыться все одно негде. Всюду материализуются низкорослые блондинки с распущенными волосами, в белых рубашках нараспашку и черных юбках. Они широко и пружинисто шагают своими коротенькими, фарфоровыми ножками. На них, к тому же, белые башмачки и носочки с волнистым кантиком. Иллюзия частотности. Подите-ка вы к лешему, Ксения Геннадьевна и Баадера и Майнхофа своих с собой прихватите. "Красный будет гореть целых сорок секунд, это значит, я буду беспрерывно целовать тебя в щечку все эти сорок секунд". Щечки округлились и явили ямочки, а с ними и ряд безукоризненных белых зубов. Они были нежными и, в одночасье, упругими, как спелые персики. Не суждено стало быть, состояться: "Горькой луне", аэрохоккею, пикникам и совместным осенним вечерам. Столько всего хотелось осуществить вместе. Слишком жадный до поцелуев, объятий, но ведь исключительно с ней. Росло поползновение обладать, яростная ревность, неспособность насытиться, слишком большой риск утратить собственный разум. Пара глубоких вдохов, зарывшись в ее роскошные волосы, сродни болеутоляющему. Покой — вместе. Врозь — тревожное ожидание покоя. Чувство утраты витало поблизости с самого начала. Знал с самого начала, но слишком увлекся. Нельзя было не увлечься. Законченый мазохист. Но, как ни крути, это ведь всегда не вовремя. Люблю, скучаю, упиваюсь минувшим, пренебрегая настоящим и определяя тем самым незавидное будущее. Нельзя удержать воду. Терпи, сукин сын, терпи. Камень всегда скатывается вниз.
  Лишь оказавшись в постели, я вдруг вспомнил о книгах: об одной неотправленной и о другой, доставленной, но не полученной. Не беда, это может подождать. Я лежал в темноте и разглядывал потолок, по которому время от времени скользили тени прохожих. Машины за окном, на удивление, проезжали довольно редко, но я все равно был уверен, что не сумею заснуть до самого рассвета. Простыня запуталась в ногах, приятно гудевших после вечернего моциона. Ночной ветерок ласково обдувал мое тело и уютно хрустел покачивающимся тюлем. Вдруг, неизвестно откуда, послышался глухой, жалобный стон. Я прислушался. Немного погодя он раздался снова, но в этот раз чуть громче и протяжнее. Поначалу я подумал, что это детский плачь или кошачий призыв о помощи. Внутренности обуяла стужа. К горлу подступил ком, и стало не доставать воздуха. И в очередной раз — яркая вспышка и золотой еж, брызжущий металлическими опилками.
  Невидимая рука швырнула меня в прошлое, на заднее сидение ее автомобиля. Я лежал и глядел сквозь разлинованное стекло на разбросанный по нему бисер на фоне серого неба. Я безумно желал схватить это мгновение и упрятать его в клетку, как диковинную птицу. Хотелось остановить время или хотя бы замедлить его. Я знал, что настанет тот час, когда я вынужден буду все вспомнить и пожалею об этом. Но, несмотря ни на что, я жадно поглощал каждую деталь: помутневшие стекла, ее пышущее жаром тело и влажную, белеющую в предрассветных сумерках кожу. "Не целуй меня, я мокрая". "Это не беда, моя соленая карамель, и вообще, я тебя съем, если будешь отворачиваться". Дышать было тяжело, но мы дышали друг другом в прямом и переносном смысле. Она лежала на моей вздымающейся груди, свернувшись калачиком, а я обнимал ее и целовал в макушку. Ее губы были сладкие и упругие, как мармеладки из шуршащего пакетика.
  Гадкие мысли о том, что за все сладости и сласти рано или поздно придется платить, обступили машину, как голодные вурдалаки. Они, замерев и осклабившись, таращились в туман окон. Они знали, что я их не вижу, но и не догадывались, что ощущаю их присутствие. Но в то утро они не могли нас достать, и по мере все возрастающего света они стали тлеть, как бумага, и рассыпаться в люменесцирующих черных хлопьях. Мы были одним целым — облаком: недосягаемым, невесомым, необъятным. Облаком, медленно поднимавшемся все выше и выше. "Я люблю тебя, Бутиброд". "Я тебя тоже люблю".
  От уголков глаз прощекотали две лоснящиеся полоски. Стоны стали громче и участились. Я стиснул зубы и зажмурил глаза до разноцветных фейерверков. Список дегенератов неожиданно пополнился. Сверху что-то с грохотом свалилось на пол, и послышался приглушенный смех. Я не сплю, но все будто бы во сне. Беспардонные подонки. Зазвенело в ушах, и прошиб пот. Хотел вскочить с кровати, но понял, что не в состоянии даже пошевелиться.  Снова зажмурился: красное, зеленое, синие брызги, искры, сполохи. Открыв глаза, увидел морду с длинными зубами до ушей и двумя отверстиями на месте носа. Красные глаза светились в темноте. Сердце ушло в пятки, звон в ушах сменило буханье. Тебя нет. Тебя нет. Тебя нет. Приложив усилия, сумел закрыть глаза, веки дергались, как одержимые, в пляске Вита. Зубы принялись бить морзянку, сухие губы слиплись. Удалось слабо пошевелить пальцами рук. Стиснул в кулаках влажную простыню и рванулся вперед. Морда исчезла, по потолку метались бледные тени. По-прежнему доносились стоны, то учащаясь, то замедляясь. И снова грохот. Подорвался с кровати, весь в поту, в три шага достиг входной двери. Крутанул два оборота и, перепрыгивая ступени, оставил за спиной два пролета. Оказавшись у двери, с размаху хватил по ней кулаком несколько раз. В ушах стучала кровь. По ту сторону послышались быстрые и короткие шлепающие шаги. Они затихли у самой двери. Кто-то робко опустил ручку, и дверь медленно отворилась. Вспыхнувший огонь ослепил меня.

20.08.25