Шанс Передрягина

1

Известный культурист Иван Передрягин задыхался на ринге Второго среднеуральского чемпионата по тяжёлой атлетике среди юниоров. Вдруг на него навалились всей своей тяжестью двести пятьдесят килограммов новёхонькой ярко-стальной штанги, укомплектованной отличными канадскими блинами волнующе-красной и зелёной расцветок – и прямо на грудную клетку, в мускул и в кость, чуть выше сплетения, а он никак не может вздохнуть, что-то внезапно пригвоздило его к пропахшей потом скамье для жима, так что и взору не проскользнуть. С начинающей потихоньку путаться мыслью Иван воззрился правым глазом в потолок, но смог разглядеть лишь капельку влажной субстанции на правом крылу носа и серебристо-сизую нить паутины – в правом же углу ринга, в аккурат под софитами. Больше ничего не было. Откуда-то и-з-п-о-д арены чемпионата доносился пронзительный счёт судьи: «Двад-цать-шесть… двад-цать-семь… двад-цать-во-семь…» И лежавший испугался, что больше уже не будет ничего и он утишится вдруг – во тьме. Вздрогнул, вспомнил о доме, о маме, о Татьяне в красном халатике, в Кабардинке, во время недавних каникул, об их последнем земляничном поцелуе в такси – и стало легче. Отключился. И снова воскрес. И вдруг, когда внутреннее пространство сознания начало уже заполняться картинами серости, колючей проволоки и вековых дубов, а в печени похолодело, – всё кругом залилось трелями соловья и яркой-преяркой мегатонной вспышкой света, Иван (как ему показалось) вскочил, поправил обмотку кистей рук и взмокшую футболку с надписью «Дзюба», а затем улёгся как ни в чём не бывало на скамью – и лёгким, изящным рывком (так пианист исполняет глиссандо Моцарта) подхватил гриф, перекосившийся от напряжения, и вернул обратно на стойки. Публика неистовствовала, зал взрывался овациями, судейская коллегия совещалась после свистка небывалых тринадцать минут – под рекламу «Нестле» и китайского автопрома. Ему присудили вторую премию, но даже и это возмутило зал. А первую – Белов, вечный Белов! Недостижимый в течение семи долгих лет. И всё-таки Иван был счастлив. Ему только что привиделось (как при поцелуе) довольное татьянино лицо – в банном полотенце и с маской жожоба, в Ессентуках ярким летом. Хотя по идее она должна была быть (да и была) в Екатеринбурге, в полутора десятках кварталов, не более, и могла заехать за ним на машине. Со своим всегдашним ароматом а-ля жасмин плюс амбра, серебристым лаком с переливами вдоль лёгких, чуть изогнутых пальчиков рук и ног, вечной гарнитурой с Бьяджо Антоначчи (по вечерам она учила итальянский) – и ванильным дыханием. Что же произошло, и как наш спортсмен оказался спасён?

Рассмотрим же эти решающие несколько минут из жизни Ивана – как спортивной, так и личной, общечеловеческой.

2
То, о чём я сейчас намерен рассказать, обычно не упоминается в разговорах (разного рода монологах, полилогах и прочее). В книгах про это тоже пишут редко. Но мы ведь тут не книгу создаём, дорогой читатель, и не репортаж ведём, и даже не забегаем вечерком вдвоём в укромное кафе, спасаясь от современных теорий интертекстуальности, которые тебя всюду достанут и нанесут стратегическое поражение мозгу своими дронами, – мы просто беседуем. Как двое давнишних, даже стародавних друзей после бани. С веничками и прочим незабываемым весельем. Так что расслабимся, успокоим пульс и примем спокойное и вальяжное положение в стуле или на кресле. (Ну, или на укромном диванчике на веранде – даже если она не наша, а кажущаяся.) Вот так. Ноги в уютных тапочках, чуть вперёд, руки рядом, у груди, телефон в беззвучном режиме. Кофе легонько остывает. Расслабились? А теперь я прошепчу главное. Потому что об этом главном обычно не говорят – ни вульгарные материалисты, ни либералы. Ни даже испанские физики в американских бейсболках. А я скажу (как говорила героиня незабываемого римского фильма).

Потому что в тот памятный вечер – и в этот незабываемый момент, о котором мы беседуем – на правое предплечье Ивана, чуть было немного прикрывшего глаза от волнения и юпитеров, бивших взор со всех сторон, опустился ангел. Вот так – ангел. Невидимый, но на короткий миг (несколько мгновений) ставший для него видимым. Для него – но не для окружающих. И ангел, удержав правую руку Ивана (который растерялся и резко выдохнул от неожиданности, подобно моряку перед абордажем), подверг его действия столь строгому суду, что позавидовал бы иной французский или нью-йоркский футбольный рефери. Или даже бейсбольный – не знаю, но догадываюсь. Не суть важно.

От ангела исходил еле слышный аромат ладана и кипарисовой коры, и, чуть коснувшись языка и губ Ивана неосязаемым крылом, ангел спросил:

– О раб Божий, чаешь ли сей же миг получить венец за все твои усилия в жизни? Говори правду, если не боишься Бога и служителей Его.

Иван, снявший крестик и небрежным жестом отправивший его в карман перед выходом на ринг, вздрогнул. Точнее, попытался – но от этой штанги спасения не было. И лишь в глазах спортсмена отразился небывалый, первобытный ужас.

Видя это, посланец продолжал спокойным, ровным голосом:

– Есть альтернативы. Господь послал меня к тебе узнать, что ты избираешь: первая – ты задыхаешься под штангой здесь и сейчас, на глазах у всех, мучительная смерть искупает твои прегрешения, в том числе и, – Иван похолодел и даже под удушающей сталью как-то выворотно затрясся, – вчерашнюю и давешние измены будущей жене, пьянство и шум, драки, оскорбление родителей, бегство от присяги, соучастие в угоне транспортного средства и… нужно ли перечислять?

Движением глаз Иван дал понять, что не стоит. Он хотел сказать Вестнику о любви, которую он питал – питал! – к Татьяне… что он хо… хотел на ней жениться… в надежде, что… Но тот, блеснув грозовой молнией, озвучивал уже вторую альтернативу:

– Первая премия от судей и приз зрительских симпатий за блестящую победу в турнире, дисквалификация основного противника, женитьба и год счастливой жизни с той, кого ты любишь, а затем – во искупление всех бед – внезапная смерть в катастрофе…

Иван посинел и помотал головой. Он был раздавлен, морально опустошён. Это конец. Конец, да и только. Финал. Завершение всех его планов и надежд! Всех отпусков нерастраченных, партий несыгранных – в боулинг там, в покер, в русский бильярд… Да мало ли что! Как верёвочка ни вейся, всё равно придёт конец. Придёт, придёт, да! И в тот миг, как помысл его в негодовании и возмущении стал было уже подниматься к вышним сферам,

– ангел перехватил его мысленный взгляд и всё с той же ровностью и даже кротостью – с какой-то особой, подчас завораживающей даже нежностью – спросил:

– Имеешь ли чем оправдаться в грехах, раб Божий? Вспомни за долю секунды и кратко мне изложи (чтобы я сверился со своими книгами), на каком основании Господь Всевышний и Милосердный возымел бы благоволение – да будет Он благословен! – отвести от тебя наказание тяжкое и явить Свою бескрайнюю милость. Подумай, – он глянул на что-то наподобие небесных часов, где (Иван клялся, что ему не показалось!) среди стрелок было значение «Вечность», а также «Вечность-2», – и не медли. Отсчёт пошёл.

– Я…, – начал было Иван запинающимся голосом. – Я, Передрягин Иван… имею честь сказать…

Было трудно дышать, но молодой человек пытался. Он плакал – лил, истекал слезами, не имея возможности стирать их никаким платком, но это и не требовалось – и так прошло достаточно большое количество времени, пока вдруг ощущение тяжести от груди не отлегло и он не заметил, что ангел лазоревой ветошкой протёр его задавленную тяжестью щёку и гортань – и стало легче. Окаменелость в области дыхания и лёгких начала мало-помалу рассасываться. Иван набрал в этот орган побольше воздуха и заговорил – ему показалось, под грустную музыку, типа «Утренних благоговений»:

– Я… Господи, я… Ваша честь… – Он встретился взглядом с посланцем небесного мира. Огонь этого взгляда, нежно подымавшийся изнутри, казалось, выжег в изнурённом человеке всякую злость, всякую скверну. – Я… вчера только девушку избавил, можно сказать, от неминуемой смерти. У неё подвернулся каблук на лесенке эскалатора, здесь, на «Динамо», она шла… да, спускалась вниз с сумочкой примерно в четыре часа дня – но вот, видимо, что-то случилось (отвлеклась? зазевалась?), и шедшая, задев оградку, упала и чуть было не ударилась о ступеньки головой (хвостик из волос чуть не рассыпался, но всё же устоял); мало того, она упала, видимо, в обморок, сумка с учебниками и тетрадками выпала из рук и покатилась вниз, всё дальше, девчонка, чуть не плача, дёрнулась было за ней, готовая и сама покатиться, и тут – я… Её подхватил и поддержал… Её головку и плащ. Слава Богу, и голова была цела, и волосы, и макушка, и сама она цела. – Повествователь умолк. – Она даже не узнала, кто я и зачем… так поступаю. И если бы не я… Она бы и дальше катилась и катилась под ноги пассажирам, сбивая людей, бедная, запылив куртку и получив удар в голову… о ступеньки… Я её поймал… вызвал службу спасения… отряхнул, угостил случайно завалявшейся в кармане шоколадкой, вместе с дежурным по станции подождал…

Взгляд собеседника давал понять – засчитывается. Но ангел ждал продолжения. Иван вздохнул и от чрезмерного, небывалого напряжения заскрежетал:

– Я… подвёз на машине пару лет назад ребёнка, упавшего с коляской в снег… был сильный снегопад – здесь, на Луначарского… у меня чёрный такой внедорожник, двери широко открываются, специальные передачи есть пониженные и устройства, ну вот… И отца ребёнка. И коляску занёс и сложил в багажник, хотя механизм там заедал. В коляске, в смысле. Но я же – с Божьей помощью – могу разобраться! Как он был мне благодарен. Да я и сам – Вы же знаете – хочу быть отцом. – Он вздрогнул, вспомнив, что собеседнику всё о нём известно. – Простите. Простите меня, батюшка. Такой уж я, «крутой», как всё себе говорил… говорю… («Нет, обмануть же его невозможно…») Говорил и говорю… но не буду…

По взгляду внимавшей стороны стало понятно – пример засчитан. Иван немного мысленно перевёл дыхание и, расчувствовавшись, очень спокойным голосом – вся его жизнь висела на волоске, и важно было ни на секунду, ни на йоту не сбиться с этого волоска! – продолжал:

– Мама… Маму я сколько раз подвозил на работу и с работы, и в больницу отвозил, и продукты покупал… и будущая… тёща… Просит вот сделать ей ремонт, а я пока так… с её мужем план продумываю. «Церезит» там закупаю, инструменты, шпатлёвку… Но – будем живы…

Он вздрогнул. Слушавший чуть слышно, но уже как будто бы более высоким и не столь грозно-упреждающим голосом спросил:

– Иван! Иван! Чего ожидаешь ты от ремесла своего?

– Как?! Я, я…, – вскинулся было Иван. – Да как же так? У меня было ещё в мыслях на чемпионат Европы съездить… Хотя нет, – он мысленно закрыл лицо руками, – какая Европа?! – И вдруг прозрел: – Ваша честь! Да если Господу будет угодно, я от всего отрекусь и на бюджет поступлю, работу найду, устроюсь тренером, гидом, экскурсии буду водить – чтобы быть с семьёй. Мама, дети… Ну и… жена… меня не бросит.

– Она тебя не бросит, – подтвердил собеседник. – Если ты и дальше продолжишь систематически оказывать ей знаки внимания. Но ты? Всё дело в тебе. Ты сейчас не просто на исповеди лежишь (ибо ты лежишь, это так, и Господу это видно) – ты сейчас принимаешь важнейшее решение в твоей жизни. От него зависит жизнь и смерть. «Вот, Я предложил тебе жизнь и смерть… Избери жизнь…»..

– …ты знаешь, от чего тебе отказаться. Пьянство. Блуд. Гнев. Случайные связи. Непредвиденные массовки. Прочие внезапные обстоятельства, где – теоретически – можно дать разгул страстям. Драки. Разборки. Никогда не употребляй свою силу в ущерб немощным и больным. Кредитные организации. Ночные гонки и дрифт. Карточные игры.

– … Если покаяние будет чистосердечным и полным, то у больного есть шанс на выздоровление. Не скрою – шанс был невелик, меньше, чем один к пяти. Но ты прошёл по карнизу над бездной. И в завершение  позволь задать тебе последний вопрос.

– Вот он – я весь перед Вами…, – прошептал Иван. Он уже держался на последнем издыхании, неимоверным напряжением силы воли, но чувствовал, что ещё миг – и душа вместе с телом воспрянут под воздействием благой энергии свыше.

И это предчувствие не замедлило сбыться.

Уже поднимаясь в сторону подсвеченных цветами триколора перекрытий потолка (Иван параллельно начал мало-помалу различать шумевшую в огромном зале музыку), ангел последний раз вскинул, как показалось молодому человеку, вверх крыла – он нёс в них семисвечник, как на храмовом алтаре, так что и крыльев, подсвеченных лёгкого оттенка сусальным золотом, выходит, было семь – и неким внутренним, обращённым к сознанию и интуиции голосом издал вопрошание:

– Почему ты не боксёр?

– А Вам ведомо, что общего у Сикстинской Мадонны с римской фреской из того знаменитого храма, куда мы заезжали прошлым летом, налегке, прямо после Боргезе – с папской базиликой, с «Избиением младенцев»? И эти семеро на переднем плане… Вот так и решил, что уж лучше себя одного буду калечить.

Тогда ангел прикоснулся усталыми, но блещущими ладаном крыльями к предплечьям атлета. И тот воспрянул, увидев свет, с облегченной совестью – и в следующие полсекунды тяжёлая и уже чуть было не сведшая его в мир иной штанга была поднята. В последнюю милли-часть этого, поистине, титанического действа Ивану было даровано видение их будущих детей (и того, как акушерка будет завязывать им пуповину) – и Татьяны. Которая станет его женой. Надёжной, настоящей на много лет. Всё это произвело переворот в душе спортсмена.

Зал между тем исходил форменной истерикой. Били в гонг, пускали к сборно-разборному кессонному потолку шары – красные, синие, зелёные, что-то, надрываясь, кричал в микрофон ведущий… Трибуны ходили ходуном, и даже сам Шахрин в чём-то немыслимо-зелёном, с внучкой, подошёл пожать ему руку. Вызвав тем самым неумолкающий взрыв оваций. Атлет же в это время – если посмотреть с моральной стороны – медленно, но верно приходил в себя. Наконец, вместе с чемпионом и бронзовым призёром соревнований он занял своё место на пьедестале почёта. Медленно полусогнулся в поясе и отряхнул колени. И публика простила ему всё, в том числе и недавнее барахтание на грани вечности – и снова зааплодировала. В правом углу откуда-то вдруг появилась мама с кинокамерой, в красном брючном костюме – совсем молодая, ни единой морщинки… Следом за ней, поправляя косу и браслетик на правом запястье, лёгкой и – как ему показалось – на чуть полусогнутых ногах походкой к нему устремилась Татьяна, одетая в лёгкое дизайнерское платьице и алые босоножки от кутюр, и её милое разрумянившееся личико было свежее обыкновенного… А глаза – их горным хрусталём он не перестанет восхищаться до конца дней своих – уже пропели ему все мыслимые и немыслимые дифирамбы. «Дорогая, это ты! Спасибо тебе и слава Богу! Ну давай, пожми мне ручку!» И даже ведущий на плазменном экране улыбнулся и резво помахал рукой серебряному призёру. «Боже, слава Тебе за всё! Я был плох, но… это вместе с Тобой я всё… это сделал!»

Осмыслив произошедшее, Иван расплакался прямо на ринге. И это даровало ему свободу.