Corona Borealis

*Гемма* потерянным взглядом наблюдала за колыханиями огненных лоскутков в чёрной рамке электрического камина. Уже с неделю со дня пожара она жила у *Альфекки*. Первые дни дались ей особенно тяжело: ни с того ни с сего она могла начать плакать. И плакала тихо. *Альфекка* даже не всегда могла сразу это заметить. Обыкновенно выдавал предательский задыхающийся всхлип, после которого *Гемма* всецело отдавалась в руки отчаяния. *Альфекка* же не была сильна в утешениях. Ей самой, переживающей горе *Геммы*, как своё собственное, хотелось разрыдаться так, чтобы выдавить душу из тела. Она уходила в другую комнату. Но уже на третий день слёзы *Геммы* иссякли. Можно подумать, что горе окончательно её вымотало, но такое заключение было бы поверхностно и ложно. В первый день *Гемма* говорила:

— Я выложила всю себя на бумагу. Каждое слово было писано кровью. Теперь этого нет.

— Но ты здесь, ты осталась. Ты сделаешь так много всего в будущем. Всё то же сохранилось в твоей голове, и твоя новая задача — вновь это вынуть.

— Нет, я другая. Совсем. Как корабль Тесея. Всё, что скрепляет меня из прошлого, позапрошлого года, школьницу и совсем ещё малютку, — мои воспоминания. Меняются мысли, слова, тело, они сшиты воспоминаниями и… вещами, в которых эти воспоминания выражены.

— И людьми.

— Только тобой.

Чёрными зимними ночами ужасно не хватало шума солнца. Заменять его разговорами не получалось. Пару недель назад шумными были и вечера, и ночи. Тогда праздновали Новый год, и бенгальские огни ещё вызывали радость.

На третий день *Гемма* зажгла свечи. *Альфекка* смутилась и, более того, испугалась, но тайно, про себя. Впрочем, все её волнения были напрасны. Неожиданно быстро *Гемма* воспряла, снова стала умываться по утрам. Вернулся аппетит. Хотя *Альфекка* и прикладывала усилия, чтобы не показывать недоумения, от проницательности *Геммы* оно не укрылось:

— Мама меня помнит, — многозначительно, с посветлевшим лицом объяснила она. — Это так просто. Бумага — деревья. Деревья тленны, как и я. Это не новость. Мой деревянный дом сгорел, смешался в одно с моими деревянными мыслями, словами, кровью и воспоминаниями. Ветер разнёс их по миру. Ну, мир… Посёлок. По посёлку. Хотя, знаешь, некоторые мельчайшие частицы, кое-какие щепочки всё-таки унеслись за его пределы. Думаешь, достигнут моря?

— Не знаю. Отсюда во все стороны одинаково далеко до большой воды.

— Ты когда-нибудь беспокоилась о том, что при случае гибели планеты навсегда исчезнут все твои любимые книги?

— Нет…

— Думаешь, эта гибель никогда не наступит? Никогда-никогда?

— Я не знаю. Знаю только то, что дальше мира ничего никуда не денется.

*Гемма* была в восторге от такого, признаться, мимоходного рассуждения. *Альфекка*, заметившая, какой эффект возымели её необдуманные слова, встревожилась. Но всё обошлось и на сей раз. После разговора *Гемма* стала более задумчивой. Удивительно, как легко было повлиять на неё в эти дни. “Обострившаяся чуткость, что-то психическое”, — рассуждала *Альфекка*.

*Гемма* была сиротой. Поздним ребёнком пожилых родителей, один из которых, называющийся отцом, исчез из её жизни вскоре после зачатия. Мать умерла от пневмонии несколько лет назад. *Альфекка* припоминала, как на удивление спокойно *Гемма* перенесла утрату.

— Она была стара и больна, — говорила тогда *Гемма*. — Мы готовились к её смерти, вместе выбрали смерётное. Деньги откладывали. В последние недели жизни она чуть ли не каждый день говорила, мол, вот, умру скоро, уже умираю. Так назойливо, что я почти разуверилась в том, что её жизнь может прерваться, и с нетерпением ждала исполнения предсказания, чтобы только убедиться в её смертности. Не было очень грустно. Хотя я любила её изо всех сил.

Сгорел дом, в котором *Гемма* жила с детства. Вместе с ним не только её рукописи, но и фотографии, милые рукодельные безделушки, особенно дорогие когда-то её матери. Избавиться от скорби, связанной с такими вещицами, было труднее, и вечерами *Гемма* позволяла себе потосковать.

— Помнишь пруд, — спросила как-то она надломленным голосом, — который оградили? Я совсем забыла, как он выглядит. Он был круглый или квадратный?

— Круглый, я полагаю, — *Альфекка* принялась судорожно вспоминать детали, чтобы успокоить *Гемму*. — Его наполовину окружал лес. Высокие кусты черноплодки по правому берегу…

— Черноплодки? — встрепенулась *Гемма*, но тотчас же поникла. — Я знаю черноплодку. Не помню её на пруду… Были фотографии… Ах, отчего я не смотрела их чаще!

А дни текли, одинаково короткие и понурые. *Гемма* совсем не выходила из дома, но стоило только рассвести, как она широко распахивала шторы отведённой ей комнаты и так жадно смотрела наружу, словно была пленницей, не имеющей права ступать за порог своей темницы. Позавчера, однако, она вышла на дорожку перед домом, параноидально тепло укутанная.

Был уже чёрный вечер. На веранде скупо светила рыжая лампочка. Праздничные огни были поспешно сняты с окон *Альфеккой* ещё в день прибытия *Геммы*. Дом стоял безмолвен и полумрачен, не мешая наблюдать чистое звёздное небо.

Не найдя *Гемму* в доме, *Альфекка* выглянула в окно и обнаружила её стоящей неподвижно, спиной к дому и с высоко запрокинутой головой. Руки были засунуты глубоко в карманы, а шея вжата в плечи от едкого морозца. *Альфекка* наскоро оделась и покинула дом. *Гемма* вышла из оцепенения и повернулась ей навстречу, выдыхая густой клуб пара.

— Я нашла. Смотри, — она снова отвернулась от дома и указала на небо. — Видишь?

— Что?

— Созвездие.

— Какое?

— Северная Корона.

— Где?

— Да вот же! — *Гемма* встала к *Альфекке* близко-близко и пальцем медленно повела в сторону от ручки Ковша Большой Медведицы к тусклому созвездию из семи звёзд, выстроившихся полукругом. — Труд Гефеста висит гордо, коронует всё Северное полушарие. И как только Ариадна умудрилась так высоко закинуть свой венец?

*Альфекка* внимательно присмотрелась к небу. Оно было так же живо, как густая трава с её едва заметными, но суетливыми букашками. Мерцание звёзд напоминало биение миллиардов крошечных сердец. Где-то их было больше, и они как бы жались друг к другу. Иные же одиноко держались в стороне. И все-все словно мелкие мушки радостно резвились, перемигивались под боком у гигантской Медведицы, которая не могла похвастаться яркостью, но громоздко выделялась на фоне мглистого тёмного неба, повиснув между мелкой Землёю и бесконечно глубоким небытием.

*Альфекка* спросила:

— Почему некоторые звёзды моргают?

— Не знаю, — довольно равнодушно ответила *Гемма*. — Может, это МКС. Или, знаешь, спутники. Запускают в небо пустышку, груду металла и пластика, а ею потом по незнанию любуются люди. Так подло обманывать мечтателей… Немыслимо.

Она недовольно поморщилась, очевидно, не находя того, что искала меж россыпи мелких отдалённых сверхгигантов, затем ещё немного потопталась на месте, повернулась кругом и воскликнула.

— О! Вот!

*Альфекка* вздрогнула и с поднятой вслед за *Геммой* головой тоже круто развернулась. Она успела застать лишь миг свечения быстро растаявшего хвоста упавшей звезды. Он был похож на тонкий мазок кисти, на след белой сильно разбавленной акварели. *Альфекка*, впервые увидевшая падающую звезду, в изумлении застыла. *Гемма* пристально наблюдала за изменением выражения её лица, а затем перевела взгляд обратно к небу.

— Это звезда из потока Гамма-Урса Минорид. Он не очень обильный. Я видала и погуще. В августе, например, весьма красивы были Персеиды. Звёзды горели ярче и падали чаще. Вернее сказать, не звёзды, а метеороиды. И вот светящийся след от них, которым восхищаются люди, называется метеором.

— Ты любишь небо.

— Да, люблю. Сложно не любить его, самой будучи звёздной пылью. И всё моё существо обращено туда, — *Гемма* кивнула в сторону Северной Короны.

— Почему туда?

— Известная песня: мы малы. Вероятно, во мне говорит желание стать красивой легендой и чем-то большим, вечным.

— Разве звёзды вечны?

— Может быть и нет. Но они-то уж точно никогда не исчезают.

— Ты оспариваешь ценность человека. Поверь, это тупиковый путь. Вернёмся домой.

— Поверь, ничего не оспариваю. Останемся тут. Я только утверждаю то, что ценность одного человека заключена в его ценности для других. Люди — большие снобы. Им нужны слова, нужна подчиняющаяся правилам материя. И, между тем, они ищут всё новое, новое… Варятся в собственном соку — разумеется, он им приелся. С другой стороны, не становится же он от этого хуже. У всего человечества единый набор вопросов, по поводу которых можно вести размышления, а всё из-за постоянства мироздания и всеобщей похожести. Ах, видишь? разум — дар и проклятие. Комедия: ни одной новой мысли не пришло в мою голову, не легло с моей руки на бумагу, а как я над ними трясусь!

— Мне не нравится этот блеск в твоих глазах, — беспокойно произнесла *Альфекка*, беря *Гемму* под руку, — не нравится, как ты любишь презирать себя.

— Ошибаешься. Я очень люблю себя любить. По правде, я люблю очень многое: не только снежинки, но и облака, и всё, что эти облака создаёт. Но любовь к снежинкам, конечно, теряется на этом фоне, я прекрасно понимаю твоё недоумение.

*Альфекка* сокрушённо опустила руки и пронзительно взглянула на Северную Корону, словно моля её об ответе на все свои вопросы.

— А вот мне, наверное, никогда тебя не понять.

— Нет, милая, ты мудра. Что понимает один человек, то может понять и другой. Более того, мы с тобой ничем не отличаемся. Да-да, ничем существенным. И ты обязательно поймёшь меня. Потому что я тебе объясню.

— Боюсь, нам не хватит земного времени. Твои записи были для меня священны. По кусочкам твоих строк я собирала тебя, твою душу-великаншу. А теперь ты можешь объяснить мне лишь мизинец от неё, сама слишком маленькая, чтобы видеть голову. Я была на пути к тому, чтобы узнать о тебе больше, чем тебе самой о себе известно!

— Нет, милая, послушай: мои записи похожи на меня не менее, чем я похожа на тебя, и достоверны настолько же, насколько мои нынешние слова, а им ты отчего-то не хочешь верить. Не могу тебя винить. Хотя, в конце концов, вся истина, которую мы так страстно желаем достичь, там, — *Гемма* вскинула руку в направлении Северной Короны. — Я точно знаю, что материя не исчезает, хотя и очень далеко прячется от наших глаз. Но что насчёт моих мыслей, материальны ли они? Они ведь точно существуют. Вот, где-то у меня в голове. Или не в голове, а на самом деле в сердце? Где угодно, неважно, в любой части моего тела. Главное, что они принадлежат мне. И что же с ними? Если я умру, написав десятки томов мемуаров, или, наоборот, прожив до ста лет затворницей, рано или поздно истлеют и мои бумаги, и плоть, — тут она замолкла ненадолго, а затем продолжила, чуть тише. — Мои мысли, в какой бы форме они ни существовали в последние минуты своей жизни, сольются с землёй. Я сгнию и собой накормлю деревья. Они впитают остатки моего разума и станут перешёптываться о нём друг с другом. Обо мне узнает вся Сибирь! Пролетающий между сосен ветер услышит их разговоры, достигнет гор, где громко возвестит обо мне. Горы молча выслушают его. Послушное эхо с их позволения разнесёт то, что осталось от меня, по ущельям. Горные реки, подхватив мои думы, понесут их к морям, к океанам. Вода будет испаряться и подымет меня к облакам, — тут *Гемма* приостановилась и как бы между делом прибавила. — После похорон мамы меня зачем-то утешали, говорили, что когда-нибудь я встречу её в раю, но это глупости. Её приняла земля и подняла к облакам. Когда-то я снова смешаюсь с ней. Но не так, как это было двадцать четыре года назад, а в однородное единство. Капля в море, кровь в венах. Это куда лучше, чем было перед моим рождением. Я вместе с ветром и мамой полечу за синий забор и посмотрю на тот пруд. Но есть ли смысл? Ведь я сама буду им. Всем. Мамой, ветром, прудом. Звездой, в конце концов… Всё происходящее в мире есть взаимодействие элементов в самом прямом значении. И, как следствие, различные химические реакции меж ними. Учитывая это, что скажешь о нашей с тобою химии?

*Альфекка* открыла было рот, но не нашлась, что ответить. Выждав несколько мгновений, *Гемма* продолжила:

— Посмотри на Северную Корону.

— Где она? Прости, я потеряла.

— Да вот же, — *Гемма* взяла руку *Альфекки*, согнула все пальцы, оставив только указательный, и им повела по небу к полукругу тусклых точек. — Теперь взгляни на самую яркую звезду. Её-то видишь?

— Вижу.

— Это альфа Северной Короны, — *Гемма* снова убрала руки в карманы. — Я думаю, она ярче прочих, потому что двойная.

— Двойная? То есть, за ней прячется ещё одна?

— Хотя Нукасан тоже двойная, но в яркости заметно уступает, — бормотала *Гемма*, рассуждая вслух, а затем обернулась к *Альфекке*. — Не то что бы прячется, но размером меньше. Довольно распространённое явление. Около половины звёзд нашей Галактики двойные. Да это и неудивительно, — со смешком прибавила она, видя озадаченные глаза *Альфекки*, — ведь звёздам свойственно рождаться парами. А мы с тобой, хоть и не были рождены вместе, так же питаемся светом друг друга.

— Никогда не предполагала, что мне есть, чем тебя питать, — прошептала *Альфекка*, потупив взгляд.

— Чудовищное заблуждение. Ты прекрасна, милая. Уверена, одной своей душой ты могла бы насытить всю Северную Корону так, чтобы она сияла ярче пояса Ориона.

В эту минуту подул ветер, глухо просвистев под крышей дома. *Гемма* прикрыла глаза, а *Альфекка* поёжилась и хмыкнула:

— Полагаю, Вселенная говорит нам идти в дом

— Полагаю.

Но то было два дня назад. Сегодня же темнота за окном была глуха и густа. Тощий месяц прятался за высокими елями. *Гемма* посмотрела в чёрное зеркало стекла, своему жёлто-рыжему отражению в глаза. Они выражали тихое умиротворение. *Гемма* прищурилась, заглядывая чуть дальше фигуры своего двойника в окне, и смогла рассмотреть мягкие еловые ветви, припудренные остатками свалившегося с них тяжёлого снега. Их очертания были едва различимы и скрывались за отблесками электрического камина — единственного источника света в комнате. *Гемма* прислушалась и смогла различить мерное металлическое гудение словно бы где-то в отдалении, но на самом деле невозможно близко — тот самый шум, который стоит в ушах постоянно, но становится слышен только наедине с собой, обыкновенно по ночам. Музыка самой себя. *Гемма* уставилась в пустоту, прислушиваясь ко внутреннему гулу.

*Альфекка* полудремала рядом на диване. От неё пахло крепким кофе и корицей.

— Какой гладкий снег, — мечтательно отметила *Гемма*, вытягивая шею к окну. — Как переливается… Мы будто на Луне.

— М-м, — протянула *Альфекка*, нехотя приходя в себя.

— Просыпайся-просыпайся, ты пропускаешь чудесную ночь.

— Который час?..

— Двенадцатый примерно.

Говоря о ночи, *Гемма* не слукавила: поздний час по своему обыкновению навевал сказочное настроение, которое, однако, очень легко было упустить в городах, загрязнённых электрическим светом. *Альфекка* села и вяло подняла глаза на искусственный огонь, когда *Гемма* неожиданно спросила:

— Если бы люди научились красть звёзды из космоса и использовать их, как драгоценные камни, как думаешь, скоро бы небо опустело?

— Моментально, — не размышляя ни секунды решительно ответила *Альфекка*.

— Вот так запросто?

— Конечно. Дело в том, что я наконец поняла важную вещь, которую понимают далеко не все: отдавая, приобретаешь то, чему отдаёшь. Приобщаешь его к себе. Ты ведь об этом говорила недавно?

— Нет, не совсем об этом. Скорее, об обратном. Но мне нравится твоя мысль. Она однонаправленная, чувственная, такая… человечная. И больше подходит прилагательно к людям. Потому что именно между людьми реализуется двунаправленно и явственно.

*Альфекка*, неудовлетворённая таким ответом, коротко выдохнула и скрестила руки на груди. Она опиралась спиной на диван и неотрывно глядела на свечи.

— Мы по-разному взращены. И корни есть у обеих, и стебель, но ты больше похожа на клевер, а я на какое-нибудь прихотливое тепличное растение, которому нужно по сто раз на дню протирать листы.

— Тепличные растения на самом деле дики. А ты только должна найти место, где тебе естественно хорошо. И место это, очевидно, не здесь.

— И где же?

*Гемма* пожала плечами. *Альфекка* окончательно поникла. Она и впрямь было надеялась получить ответ: ведь *Гемма* столько всего знала и умела так мудро чувствовать… Так ведь?

— Не переживай, — продолжала та, — если не успеешь найти это место при жизни. У нас с тобою будет шанс побывать всюду и сразу, всем и каждым. А самое главное — друг в друге.

— Всё, что ты говоришь, не может быть правдой, — в сердцах воскликнула *Альфекка*. — Откуда тебе всё это знать?

Как ни странно, *Гемма* совсем не удивилась упрёку, что единственное вмиг смыло всё поднявшееся было негодование *Альфекки*, и спокойно ответила, не отрывая взгляда от окна:

— Это было во мне всегда. Как и в каждом. Сперва я сумела это почувствовать, а потом перевела на русский, как смогла. Ведь это чудо, что у нас есть язык. Он может сообщить обо всём.

— Но не всё описать?

— Не всё. Остальное восполнит воображение. Слушать людей всё равно что читать книги. Люди — книги.

— Книги — бумага. Бумага…

*Альфекка* оборвалась. Обе молчали. Вскоре *Гемма* с радостью отметила:

— Видишь, как хорошо ты меня понимаешь. Даже наяву.

— Думаю, это мой предел.

— Пока что этого хватает, — *Гемма* оставила окно и со скрещенными руками обошла комнату, а потом кивнула на мешочек с глюкофоном на стуле у двери. — Сыграешь?

*Альфекка* охотно согласилась. На глюкофоне она обычно импровизировала, и каждый раз, когда она играла *Гемме*, после исполнения слышала замысловатые комментарии, проницательности которых можно было только удивляться. Казалось, смыслов и чувств, о коих толковала *Гемма*, в родившейся на её ушах мелодии не было и в помине, но, внимая словам подруги, *Альфекка* решала соглашаться со справедливостью описаний. В конце концов, выражение невыразимого давалось *Гемме* куда лучше. Да и не берутся же впечатления на пустом месте.

То же самое было и в этот раз. Они поменялись местами: *Гемма* легла на прежнее место *Альфекки*, а та села в её ногах по-турецки, поместив между колен тяжёлый круглый инструмент. *Альфекка* ударила палочками по лепесткам. Те задрожали и загудели. Она двигала руками резво: правая шла быстро, а левая медленно стучала по двум-трём лепесткам по очереди. Ритм был сбивчив, но мотив вырисовывался чётко и ясно. Так прошло минут пять. Мелодия зациклилась. Уловив это, *Альфекка* остановилась и провела ладонью по глюкофону против часовой стрелки, заглушая остатки гула.

*Гемма* медленно приподнялась на локтях. Её дыхание дрожало, как лепестки под ударами палочек. Такой возбуждённый вид со стороны мог вызвать беспокойство, что и случилось: *Альфекка* выпрямила спину.

— Что такое?

— Ты готова, — восторженно шепнула *Гемма*.

— Что? К чему?

— Пора в путь.

Она вскочила. *Альфекка*, не отдавая себе отчёта, тоже поднялась, и её запястье тут же оказалось стиснуто румяными пальцами с острыми костяшками.

— Dahin, dahin!.. — задыхаясь, выронила *Гемма* и понеслась вон из тёплой комнаты, утаскивая за собою в тёмный коридор ошеломлённую *Альфекку*. — С тобою навеки… Одно. Сейчас же! Такая минута…

*Гемма* распахнула входную дверь и задержалась на пороге, новым взглядом окидывая открывшийся пейзаж. *Альфекка* поёжилась от ворвавшегося холодного воздуха. Гладкий жемчужный снег призывно блистал. С каждой секундой мороз кусал всё больнее. Промедление *Геммы* заставило *Альфекку* засомневаться. Она посмотрела на спину подруги и опасливо попятилась. Скрип деревянного пола вывел *Гемму* из транса. То, что со спины могло показаться страхом, отразилось в её глазах восхищённым сиянием, когда она резко развернулась. *Гемма* схватила запястье *Альфекки* и вытянула её за собой, уверенно ступая носками по скрипучему, крахмалистому снегу. И теперь, на обволакивающей стуже, уверенность *Альфекки* в бесконечной правоте *Геммы* укрепилась, намертво заледенев в душе.

Чем дальше от двери, тем выше снег и труднее идти. Но сердца бились быстро и горячо. *Гемма* и *Альфекка* обошли дом и встали под окном гостиной, слабо освещённой электрическим огнём камина. Раскинув руки, *Гемма* упала на спину и шумно вздохнула, стоило ей погрузиться в снег. *Альфекка* осторожно легла рядом. Её потряхивало. Она подняла глаза к небу, отыскала ручку Ковша и повела взгляд в сторону от неё, ища Северную Корону. Вот она. Такая же тусклая, как давеча.

Обе молчали. *Гемма* лежала неподвижно и совершенно беззвучно, но сама при этом внимала каждому шуму. Её тело сковал колкий спазм, робкий морозец, с каждой секундой щиплющий тело всё больнее. Так, незаметно холод обволок *Гемму* целиком. Она чувствовала, будто становится единым целым со снегом, а острозубые снежинки потихоньку отгрызают и проглатывают её плоть по маленьким кусочкам. Мысли остановились, и *Гемма* застыла, как король в пате, пока её не окликнула *Альфекка*:

— Т-ты чувствуешь это? — её голос хрипло звенел на морозе.

— Чувствую что?

*Альфекка* не могла перестать ёрзать. Она сжимала и разжимала кулаки.

— Х-хол-лодно…

— А то как же, — на выдохе произнесла *Гемма* и сжала губы. Через несколько секунд она добавила: — Это превращение для путешествия. В космосе ещё холоднее.

Больше она не сказала ничего. У неё не было сил говорить много, и она сосредоточилась на чувствах, на звуке плещущейся в венах крови и глубинном внутреннем гуле. *Альфекка* же слышала лишь своё резкое порывистое дыхание, однако видела гораздо больше. Вокруг Северной Короны толпились и другие — куда более разнузданные — созвездия, и множество беспризорных звёзд. Но именно Корона гордо, хоть и на удивление скромно проступала среди них. Её теснили гигантские Геркулес и Волопас, сжимали между собой, но тем самым служили ей торжественной, величественной рамкой.

Миллиарды пронзительных светящихся глаз наблюдали за *Альфеккой* оттуда, сверху. Не было сомнений, что они знают и понимают всё, что происходит теперь с её душой. Что такое её душа? Сейчас она, неверное, выходила из тела вместе с дыханием.

— Аня… Аня, ты слышишь?

— Да…

— Почему Северная Корона?

— Она самая мирная в нашем полушарии. Вечный мир… Не отдавать же предпочтение Гончим Псам или Дракону.

— Но ведь…

— Тихо, тихо, присмотрись. Неужели не чуешь?

*Альфекка* чуяла, но объяснить не могла. Северная Корона отличалась от всех прочих видимых созвездий. То был один из тех случаев, когда бедность человеческого языка являлась слишком очевидно.

Прошло ещё некоторое время, длительность которого *Альфекка* затруднялась обозначить. Но её дыхание успело успокоиться. Теперь она дышала так же тихо, как *Гемма*, и ей казалось, что она даже стала понимать язык звёзд со дна своего кувшина со снежной сметаной. Она, подобно литературоведу, долго-долго изучающему один роман, бесконечно замечала новое и лучше понимала знакомое. Едва ворочая окоченевшим языком, *Альфекка* задумчиво и мечтательно заговорила:

— Твоя вера в меня очень велика. Может быть, я и в самом деле её заслужила. Но я более человек, чем ты. О, ты не по-людски мудра! Ты не боишься превращения. Ты знаешь, что это не конец. И я знаю. Твоими стараниями я стала это понимать. Но не ощущать. Нам не хватает чего-то… общего. Каждое осмысленное действие и слово растёт на слоях смысла. Не наш промах, если не все смыслы получается разгадать в срок. Поэтому я с тобою не спорю. Знаю, что даже твои глупые поступки (извини, пожалуйста) совершаются от большого ума. А всё потому, что мы по-разному чувствуем время. Можно спрашивать “почему тут так, а там сяк?” очень много раз, но в конце концов мы подберёмся к непробиваемому гигантскому “ПОЧЕМУ?”, которое при жизни не преодолеть никому из нас. Вот, мне холодно. Я только в этом теперь и уверена, что замерзаю. А ещё красивое небо, поистине красивое. И сейчас оно мне нравится. Только этим единственным фрагментам действительности нет сомнения. У меня ещё, знаешь, есть очень сильные земные привязанности: мама, бабушка… Они ценят фрагменты настоящего больше, чем весь космос, и, знаешь, я, наверное, с ними согласна. Орлы летают высоко, видят далеко: чудные леса, реки, горы, — и это прекрасно. Маленькие лягушки скачут по болотам, по мягкому мху, цепляют языком мошек и сидят под грибами. Это тоже прекрасно. Поэтому я думаю, что, может быть, где-то там, выше орлов, альфа Северной короны мечтает быть нами. Теперь я тоже вижу и понимаю, что готова. Твоя доля — летать. А я буду скакать. Здесь. По Земле. Хорошо рассуждаю?

*Гемма* не отвечала.