Глава девятая

Наверное, если бы можно было любить сильнее, Винсент любил бы. Если бы это означало приумножить ту боль, что шла от полноты этого чувства, Винсент пригрел бы ее за пазухой еще теснее.
Все в нем: сердце, пульс, мысли — все пело единым гимном: Эдит. Э-дит. Эдит. Этот открытый космос гласных с фривольным вызовом несозвучных «эд» в начале перекатывался на языке слаще цветочного меда.
Винсент посвящал Эдит строки своего романа, рисуя ее образ без тени фальши, но с толикой справедливого субъективизма, которую он мог себе позволить, зная грань между слепым идолопоклонением и уважением, тесно сопряженным с любовью. Винсент никогда не был мощной жизнеутверждающей натурой — такой была Эдит, парадоксально облаченный в хрупкую оболочку своего тела и являясь в одном лице и другом, и любовницей, и судьей, правда, единственное, что было вне ее компетенции, — сам роман, который Винсент не хотел ей показывать ни под каким предлогом. Разве что давал ей пару отвлеченных отрывков со вставленной наугад буквой «П.» вместо имени. Даже если предположить, что Эдит окажется против быть центром истории, Винсент лучше будет сто раз перед ней провинившимся, чем предаст идею, в которой все — от первого и до последнего слова — дышало благодарностью. В конце концов, Эдит сама научила его быть честным со своим искусством.
Эдит научила его, пожалуй, многому — всему тому, о чем говорят избитые цитаты и афоризмы, только подавая это через свой психоделический дискурс.
Эдит искренне верила в силу внутреннего «я», и их с Винсентом разговоры вполне могли начаться, например, с того, что если притворяться кем-то другим, можно вообще получить не ту жизнь — тут, по мнению Эдит, если выражаться совсем просто, человек окружает себя тем, что сам построил в себе, — а закончиться на обрывках фраз, малопонятных для потенциального стороннего слушателя, но на самом деле полных смысла. Эдит говорила «все ответы в небе» и «небо знает», и это вовсе не означало, что человек живет под диктовку; и Винсент понимал, потому что научился настраиваться на ее частоту. Нужно только поймать мысль, и дальше она просто поведет тебя за руку. Эдит видела вещи. И Винсент видел вещи вместе с ней. Ему необходимо было их видеть, чтобы отдать дань через свое несмело рождающееся произведение. Каждую строчку он писал бережно, перечитывая по несколько раз и смотря на нее под разными углами, чтобы «пригладить» в случае чего до нужного состояния — смыслового или стилистического. Он не знал страха ужасней, чем страха интерпретировать что-нибудь неправильно, скатиться в пошлость — не только тогда, когда крайне деликатными урывками описывал их чувственную сессию обожания, но и когда затрагивал тонкие детали, требующие такого же тонкого подхода.
Если описывать каждый момент, в котором Винсент был беспредельно счастлив, получился бы приличный трехтомник. Если собрать с каждого запоминающегося момента по счастливой скупой слезинке, получилась бы купель слез.
На страницах он бы обязательно упомянул об их общей любви к трагическому глубокому басу Энди Уильямса*. И о танце, о славном танце, когда радио вдруг запело знакомые строчки и Эдит, обрадовавшись, как дитя, потащила Винсента в центр гостиной. Строчки вторили моменту своим смыслом, как в альковных мелодрамах, пока они, совсем не в такт, покачивались на только недавно вымытом ковре в грязных ботинках и посмеивались всей нелепости их внешнего вида в сочетании с попыткой удариться в романтику. Следуя всем правилам, Винсент даже сказал заветное «я люблю тебя», без которого не может состояться ни один романтический канон, но Эдит никогда не следовала канонам.
«Даже больше, чем Америку?», — она обняла Винсента за шею, и смешинки плясали в ее глазах. «Даже больше, чем Америку». И пока старый добрый Энди вспоминал, что «теплом согрет и слаще, чем вино, вельвет ночей, где мы с тобой — одно» и обещал, что «если потребуется целая вечность, я буду ждать тебя», у Винсента в голове крутились свои строчки — хаотичные от переизбытка эмоций и беспомощные.

«Я умру. Я уже умираю, представляешь? И ты, мой каратель, стоишь надо мной со всей своей любовью в руке вместо оружия. Я умираю, потому что нельзя любить так, как умеешь любить ты. И пока я еще жив, позволь мне быть для тебя кем-то бо;льшим, чем я есть сейчас, позволь мне вырасти в твоих глазах. Только для этого подыграй безумцу — стань немного слабее. Пожалуйста».
24 августа

Это ли не проявление силы — воспринимать каждую проблему как интересный вызов? Конечно, нельзя было назвать проблемой приглашение на развлекательно-деловую встречу мичиганских деятелей. Проблематичным было отношение Винсента к этому приглашению.
— Земля вызывает Винсента. Прием. — Эдит положила ему руки на плечи, незаметно подойдя со спины. — Мне кажется или я правда увидела слово «приглашение» на экране ноутбука до того, как ты закрыл вкладку?
— Где? — Винсент посмотрел на нее честными глазами. — Ничего такого не знаю.
Волшебные «Ctrl + Shift + T» синхронно щелкнули под ловкими пальцами.
— Так ты член общества мичиганских деятелей? И что у вас обычно происходит на этих приемах?
Винсент закрыл ноутбук совсем, чтобы ярко-оформленное письмо не мозолило глаза, а Эдит — пытливую до всего натуру.
— Местные миллионеры, владельцы инфраструктур, органы управления и просто более или менее знаменитые люди собираются в одном пентхаусе, чтобы послушать, какие они все молодцы, а потом делятся по маленьким группкам и перетирают косточки другой маленькой группке. И если ты спросишь, есть ли второе приглашение, то да — есть. Но мы не идем.
— Мы идем, — поправила его Эдит. — И если ты спросишь, не потому ли это, что ты должен утереть нос какому-то Харрисону Сенберу, статьи которого про тебя мне очень не нравятся, то да — именно поэтому. И да — я знаю, что уж кто-кто, а именно такие люди, как он, должны там появиться.
«Навела-таки справки», — хмыкнул про себя Винсент, поразительно быстро сдавшись.
Он долго думал, как же назвать в романе эту эдитову черту упертости, для которой применяется минимум усилий и максимум естественной харизмы, один лишь блеск которой заставляет поверить, что нет причин не соглашаться.
Очень часто Винсент не мог подобрать нужных слов. Очень часто они просто вылетали из головы, оставляя только обнаженную тетиву нервов и способность только чувствовать, а не анализировать.
Он до сих пор помнил момент. Образ, ранним утром запечатлевшийся у него в памяти в самых трепетных деталях. Едва его глаза разлепились после несколькочасовой ленной дремоты, какая обычно отзывается сладкими приливными судорогами по всему телу, он ощутил на себе любопытный взгляд. В темном нутре комнаты Эдит, возвышающаяся над ним на коленях и с венцом из солнечных лучей на голове, пробивающихся сквозь шторы, была похожа на хранителя этого уютного мрачного царства. Они молча смотрели друг на друга, не смея произнести и слово, словно окружающее их таинство вот-вот обернется волхвованием невидимо парящих здесь душ, а Эдит превратится в херувима, сошедшего с туманного эфира прямо к Винсенту в руки. Очень пленительного, надо сказать, херувима, лучившегося светом отнюдь не ангельского намерения. Диковинная прелесть, разодетая в одну рубашку и готовая спустить ее с плеча, лишь поддев выстроченную кромку тылом пальцев.
Винсент лежал не шевелясь. Он побежден, он пленен, он бессилен, околдован дурман-травой. Сохраняя на губах отблеск плутовской улыбки, Эдит являла собой непредсказуемость в чистом виде, и она ни в коем случае не позволила бы себе тривиальность хотя бы потому, что сама не знала, что сделает в следующую секунду.
Округлое колено начало свое неспешное путешествие вверх по ноге Винсента в тот момент, когда ничего этого не предвещало. Эдит было забавно: забавно видеть, как у Винсента сбивается дыхание, как он томим этой инфантильной возней. Колено достигло своего назначения, вызвав у Винсента страдальческий стон, и Эдит наконец склонилась к нему, притираясь. Она тыкалась холодным кончиком носа в щеку, едва мажа губами по легкой утренней щетине, своей щекой жалась к теплой коже и клянчила ласку, как кошка, тихо пофыркивая. Винсент уже мечтал о судороге, которая вышвырнет его за грань, и его немилосердная Афродита, очевидно, имела другие планы — она склонилась к его пылающему уху, замерла, как обычно замирают перед тем, как начать шептать всякие сладости…
Шу-шу-шу.
Винсент непроизвольно сжался от внезапного звука, щекоткой обдавшего ухо и шею.
Шу-шу-шу. Шу-шу-шу.
Непонятно, у кого смех вырвался раньше: у Винсента, которого застали врасплох, или у Эдит, которая начала похихикивать своей задумке еще за пару секунд до этого. Она снова приблизила к нему лицо. Шу-шу-шу-шу-шу. Винсент смеялся и уворачивался, его живот болел от смеха, пока существо над ним, шутливо бодающееся и продолжающее шушукать, как ежик, самозабвенно мучило его. Возбуждение Винсента вдруг сделалось нелепым, почти невинным. Он не знал, что с ним делать. Виртуозные ласки пришлось отложить. Вместо этого Эдит предлагала ему нечто большее — моменты, которые врастают под кожу лишь раз и уже никогда не отпускают. Купель наполнялась.
В платье Эдит выглядела прекрасно. Винсент убедился в этом, когда они оба стояли перед зеркалом в день «вечеринки». У них было еще пятнадцать минут до выхода, и они просто разглядывали друг друга в отражении. Эдит поправила свой бантик на рукаве и была довольна. Попытки отговорить от этого глупого похода Винсент оставил еще задолго до этого момента.
— Ты нервничаешь? — Эдит вопросительно посмотрела на него. Винсент принужденно улыбнулся.
— Немного, — и нагло соврал: — просто не хочу видеть всех этих людей.
«Не хочу, чтобы эти люди видели тебя», — значил тот не совсем честный ответ. Винсенту было плевать на репутацию, которая, впрочем, уже устоялась за ним и ничем и никем не всколыхнется; плевать, что придется быть обходительным с каждым вторым человеком, тем самым нарушая блаженное правило затворника. Просто выход в свет с Эдит равносилен нарушению другого правила — «прятать мир от Эдит». Впрочем… ему было не впервой нарушать его.
В этот раз традиции оказались несколько изменены, и вместо пентхауса, какие бы они огромные ни бывали, местом приема было выбрано здание в стиле классицизма. Оно было большим, в три этажа, и одни только массивные колонны, идущие вниз от пропорциональной крыши и украшенные благородной лепниной, занимали квадратный метр каждая.
Пока мэр болтал что-то о новых проектах и благополучии штата, а потом передавал слово другим важным шишкам, Винсент был рад просто полюбоваться внутренним убранством и иногда — сдержанно сияющей рядом Эдит. Он мог назвать поименно большую часть присутствующих и помнил их историю, должность… Даже примерный годовой доход. Сложно этого не знать, когда, например, сидящий от него по правую сторону мужчина являлся владельцем крупной сети казино, которые разбросаны в каждом городе Мичигана, и уж что-что, а его доход не будет понятен только математическому профану. Из более-менее приятных поблизости людей был только директор местного театра: в целом добрый старик, но всю жизнь следовавший правилу быть слишком подчеркнуто тактичным, что оставляло за ним неверную репутацию лицемерного зубоскальца.
Эдит начала присматриваться к лицам немного позже, когда они стояли поодаль от основной массы людей и не спеша пили шампанское, которое разносили официанты.
— Давай же, я знаю, что ты хочешь услышать какие-нибудь сплетни, — сказал Винсент, шутливо поддев ее локтем.
— И тут правда все этим занимаются? Просто… обсуждают друг друга?
— Именно. Поэтому, пока не поздно, я предлагаю…
— Нет. — Эдит высмотрела кого-то в толпе. — Это не тот самый журналист, который видит цель жизни в обличении тебя и твоих книг?
— Харрисон? Нет. — Винсент поймал взгляд Эдит на небрежно, но утонченно одетом молодом человеке, собравшем вокруг себя несколько милых дам. — Это Николас Жером. Тот еще дамский угодник.
Винсент рассказывал Эдит про каждого понемножку, только если она сама просила — тут все же попадались интересные лица. Для Эдит изыски пышных приемов были в новинку: поистине королевские люстры, большие залы, мраморные камины, — но она сохраняла почти аристократическую бдительность, хотя глаза ее сияли. Они прогуливались под руку вдоль белокаменных стен с картинами и человеческими скульптурами в нишах. Фигуру Харрисона Сенбера Винсент заметил еще издалека. Их взгляды встретились, поэтому менять направление было уже поздно. Досадно поздно.
Они остановились напротив друг друга в неизбежной точке встречи.
— Винсент, — немилозвучно бася на гласных, Харрисон показал свои белоснежные зубы в улыбке. — Рад видеть, что ты наконец вылез из своей конуры.
Он явно был настроен более дружелюбно, чем в прошлый раз, когда они столкнулись на пороге одного издательства.
— Хотел дать тебе повод разойтись в DailyPaper.
— Аудитория верит мне. — Он пожал плечами.
— Наивная аудитория примет статьи любого за чистую монету. — Винсент чувствовал вкус победы и, черт возьми, заслужил его. — Как твоя книга, Харрисон?
— На финишной прямой. От коллег-журналистов отбоя нет. — Он надуманно пренебрежительно скривился. — Если ты следишь за моим творчеством, то ты, должно быть, уже читал мою статью о тебе, в которой…
— В которой много саркастических пассажей и острых эпитетов? — Эдит с непринужденной легкостью вклинилась в разговор и обратила на себя заинтересованный взгляд Харрисона. — Мы не представились. Я Эдит.
— Получается, меня вы уже знаете, — не без удовольствия ответил тот. Его тщеславие в этот момент, наверное, раздувалось, как воздушный шар. — Похоже, вы оценили мою статью. Что скажете?
Эдит улыбнулась ему, но все же это была немного другая улыбка. Она спрятала ее за бокалом перед тем, как сделать глоток.
— Гремит лишь то, что пусто изнутри*.
Музыка в соседнем зале раздалась очень вовремя. Возникшая между ними пауза сделала бы нелепой любое дальнейшее парирование Харрисона. Он оправил манжет на рукаве и весьма сухо снова обратился к ним:
— Что ж, желаю вам приятного отдыха. И да, — добавил он, уже уходя и с насмешкой покосившись на их сцепленные руки. — Не стесняйтесь. Сегодня здесь есть место для любого рода… нелепостям.
— О, — когда Харрисон ушел, тихо сказала Эдит Винсенту, с завидным достоинством не обратив никакого внимания на кинутую в их сторону «шпильку». — Он очень мил в своих попытках выводить людей из равновесия. Правда.
— Так или иначе, он скорее поведется с Дьяволом и свергнет его с трона, чем сделает божью милость и хоть раз промолчит в мою сторону. В общем-то, в сторону всех тех, кто стоит у него на пути. А теперь, когда твое любопытство удовлетворено, предлагаю уйти — это совсем не наше место.
В соседнем зале, манящем атмосферой приглушенного света и звуками расслабленно шаркающих ног, донесся чей-то восторженный взвизг — видимо, нашлась причина.
Эдит мягко потянула Винсента за руку, хотя вовсе не этим зазывала за собой, а взглядом, пропитанным немного хмельной бунтарской шалостью.
— Тогда сделаем его нашим.
Гости, занявшие импровизированный танцевальный зал, разбились на кучки. Их не выдержанными единым ритмом танцами едва ли можно было уважить Терпсихору, но вполне уважить Диониса: они были изрядно пьяны; отовсюду раздавался смех и подернутые беспричинной веселостью голоса.
В окружении людей Винсент стал еще более неловким. Он пару раз наступил Эдит на мысок. Эдит почти никак на это не отреагировала, только сморщила нос с той же забавностью, с какой обычно чесала его кончиком ногтя. Винсент завидовал ее спокойствию. Различия были всегда: Винсент был напряжен, Эдит расслаблена; Винсент запросто выходил из себя, Эдит обладала поистине христианским терпением; Винсент пил бурбон, Эдит пила текилу; Винсент любил бархатцы, Эдит любила георгины; Винсент насвистывал Джо Дассена, Эдит мурлыкала Лану Дел Рей.
Сейчас общий лейтмотив задавал Джо Кокер, который внезапно на середине песни прервался Крисом Норманом, а потом опять запустился с той же строчки, на которой остановился. Видимо, при записи на диск произошел брак, но присутствующим было абсолютно все равно — кажется, они этого даже не заметили и продолжили двигаться как попало.
Шея Винсента несколько раз напрягалась под эдитовой ладонью, и Эдит, словно выждав момент его спокойствия, так же спокойно завладела его губами.
Доверительно потираясь кончиком носа о висок Винсента, Эдит добавила в завершение какой-то утихающей песне:
— Я поцеловала тебя потому, что захотела тебя поцеловать, и мне плевать, что это чопорное мероприятие для чопорных павлинов.
Иногда Винсент ловил себя на мысли, что готов разменять один-другой поцелуй на крепкое пожимание ее руки. У него даже не оставалось сомнений, что Эдит вполне смогла бы повести за собой целую армию аутсайдеров, стать маяком для людей ищущих. Она та капля, принадлежащая морю и при этом выражающая свою свободу через непоклончивость смыслящей головы. Образ ролевой модели был бы ей к лицу.
Пока ей к лицу шла игра светотеней, крася щеки темно-фиолетовой и желтой тусклой рябью, делая ее скулы точеным лезвием при уютном мраке. Она со смехом уворачивалась от слепящих искусственных солнечных зайчиков, пока наконец не положила голову Винсенту на грудь, задевая ртом черный кант его костюма на глубоком вырезе воротника.
Винсент чувствовал себя отвратительно счастливым и живым, да так, что становилось стыдно за свою сентиментальность. Потом он смотрел на Эдит и стыдился уже того, что застыдился. Когда другие ищут в себе мужество, чтобы не заплакать, Эдит может найти мужество, чтобы плакать. Казалось бы, самая банальная в своей возвышенности характеристика, отдающая какой-то дешевой истасканностью, по сотому кругу избитой и перемолотой людьми за множество веков, но быть банальным в своей лучистости среди угрюмцев — едва ли плохо.
Харрисон ходил где-то неподалеку, наверняка гарцуя перед высокочинными господами и госпожами и затевая разговоры в стиле старосветских. Винсенту было плевать на всех них. Так было до того момента, пока в двух шагах от них не раздался грохот не грациозно опрокинувшегося на пол подноса с бутылкой и бокалами шампанского — следствие столкновения официанта и какой-то девушки. Та ахнула от количества пролитого на нее липкого напитка — благо не ром и не ликер — и в ответ на поспешные извинения виновника могла только стоять разинув рот.
Эдит отерла каплю, попавшую ему на щеку.
— Простите, — залепетал официант, краснея и бледнея, когда волна шума поутихла, — мне очень жаль.
— Ничего, все в порядке. — Эдит присела, чтобы помочь собрать осколки из большой игристой лужи. С помощью Винсента процесс не стал идти быстрее — без уборщика, который носился невесть где, нельзя было обойтись. К тому времени, как он подоспел, большие осколки были уже собраны на поднос. Эдит потянулась к последнему, зажав его между пальцев, и коротко прошипела. Стеклышко упало обратно на пол.
Могло показаться, что все в порядке. Могло показаться, что боли от этого, как от укуса комара, иначе Эдит не продолжила бы совершенно спокойно собирать стеклышки, перед этим рефлекторно облизав ранку. Но Винсент заметил.
Заметил, быть может, потому что всегда подсознательно боялся это заметить. На ребре эдитовой ладони показалась лиловая струйка крови.
— Эдит. — Он накрыл ее руки своими слишком резко для простой бережности. Он не знал, зачем назвал ее по имени, он просто следовал вспышке лихорадочной мысли: «никто не должен увидетьниктонедолженувидетьниктонедолженниктоне…»
Он потянул ее к уборным, не замечая излишней рьяности в своих действиях.
— Тони, это просто царапина. — Эдит непонимающе плелась сзади, напрягая в сопротивлении свою руку, которая вместе с Винсентом была на два шага впереди нее. — Тони, прекрати. Я в порядке.
Винсент выпустил ее руку только в уборной перед раковинами, и то ненадолго — включив кран, он направил сжатую раненую ладонь под теплую струю. Ранка была неглубокая, но продолговатая — от указательного пальца до большого, и неестественного цвета кровь сочилась сквозь нее, стекая в слив раковины. Эдит продолжала что-то говорить убедительным вразумительным тоном и пыталась отнять руку сначала мягко.
— Да что с тобой не так? — Наконец вырвавшись, Эдит отшатнулась от него, инстинктивно поглаживая белые пятна на запястье, оставленные крепкой хваткой Винсента.
— Ты порезалась, — сказал он так, словно это его оправдывало.
— И это не конец света.
Эдит впервые разговаривала с ним таким чеканящим тоном. Наверное, Винсенту правда нужна была какая-нибудь отрезвляющая «оплеуха». Он поморгал немного и словно опомнился.
— Прости, я испугался, — наконец выдохнул он. — Я идиот, прости.
Эдит не думала его дичиться, наоборот, тоже выдохнув, подошла ближе, позволяя ему сделать шаг навстречу, и выглядела так отходчиво, словно внезапно сменила гнев на милость, хотя она и не злилась вовсе.
— Все хорошо.
— Просто давай уйдем отсюда.
Эдит не стала спорить. Не стала спорить и тогда, когда Винсент снял с себя галстук и повязал его вокруг поврежденной ладони, извиняясь, поцеловав ее в середину и бережно завязав узел на тыльной стороне.
Вечер продолжался. Для них он продолжался в другом месте. Конечно, перед тем, как они, напрочь забыв про произошедшее, пригубили еще по бокалу.
Они смеялись. Смеялись больше, чем случалось обычно, но даже не потому, что определенный градус слабо ударил в голову. Повод для веселья был и не был. Они просто покинули вечеринку с легкой душой, почти всю дорогу до дома непрерывно болтая и лишь иногда укрываясь в тени зданий, чтобы устроить друг другу вакхически-невыносимую щекотку, так или иначе сопровождаемую короткими лобзаниями. Уже ближе к дому веселье улеглось, превратилось в неспешную, совсем медленную прогулку, и Винсент только раз не удержался — он поцеловал Эдит крепко-крепко. Целовал сладко и долго, вылизывая трепетные вздохи, потому что ему вдруг отчего-то казалось, что он должен сделать это прямо сейчас.
До дома их разделяли две дороги и бесхозный велосипед между ними, валявшийся там уже какой день. Из ближайшего переулка между двумя обветшалыми трехэтажными домами донесся гогот, и они оба остановились, не перейдя дороги. Глумливый шум был слышен задолго до этого, но теперь стал отчетливей, и столь же отчетлива стала видна картина происходящего.
Эдит побледнела.
Одетые, как дворовая шпана, трое парней столпились в узкий круг и лупили какую-то тщедушную на вид неопределенную фигуру. Они лупили ее в том смысле, в котором нельзя дать точное определение степени насилия, когда «избивали» показалось бы слишком жестоким, а «поколачивали» — слишком мягким. Нельзя было сказать однозначно, потому что зажатый между амбалами парнишка не сопротивлялся и только безэмоциональным голосом зацикленно повторял одно и то же слово. Это был синтетик. Они били синтетика.
На раздавшееся стадное улюлюканье, когда один из них с хрустом сломал ему нос, Эдит кинулась вперед с непередаваемым выражением в лице, и слава реакции Винсента, потому что он едва успел перехватить ее на полушаге.
— Нет. Нельзя. Они агрессивно настроены. Им ничего не стоит…
— Они убьют его. — Эдит даже не смотрела на него. Она смотрела туда, где только что послышалось насмешливое: «Думаете, как долго он протянет без одной руки?». Винсент перехватывал Эдит крепко, с убийственным осознанием того, что те сейчас начнут проверять свою теорию, ставшую для Эдит мощнейшим побудительным толчком. Она забилась в его руках с самозабвенной прытью.
— Мы можем помочь ему!
— Мы можем лечь рядом с ним, если привлечем к себе внимание, — шикнул Винсент, дернув ее за рукав.
— Мы теряем время.
Эдит не видела ничего, кроме смертоубийственной цели полезть на рожон, так что Винсенту пришлось легонько встряхнуть ее за плечи.
— Ты не оцениваешь ситуацию трезво. И это же просто… — Он чуть было не сказал «просто синтетик» и на мгновение запнулся. — Их трое, слышишь? Они пьяны и агрессивны. Я не думаю, что ты действительно хочешь лезть в это.
Дома, едва дверь оказалась закрыта, а свет зажжен, Эдит скрылась за стенкой.
Винсента потряхивало. Мысль, что Эдит была готова кинуться и пострадать, защищая того, кто априори не нуждается в защите, вводила в оцепенение, и если бы Винсент помедлил секунду, хоть одну секунду…
Шторму суждено было случиться. Эдит вышла из-за стены с домашним телефоном в руках, лихорадочно набирая номер и промахиваясь пальцами.
— Что ты делаешь?
— Звоню в полицию.
Винсент выждал мгновение. Он понятия не имел, что делать.
— Эдит, дай телефон, — попросил он мягко.
Болезненная наивность, которая позволила Эдит разжать трубку, неслышно звенела — «доверяю», и Винсент с каждой секундой падал в своих же глазах, потому что воспользовался этим доверием, взял телефон и отложил подальше на тумбочку.
— Зачем ты… — прошептала Эдит с мучительным усилием. — Почему?
— Мы ничем не сможем помочь ему.
— Просто дай мне телефон, они приедут, они разберутся…
— Они не станут ни с чем разбираться, просто поверь мне.
Его светило мрачнело почем зря и даже не знало, что зря. Ангел, способный обрушить на него небесный гнев, но пока еще только бойко сжимающий губы и щадяще смотрящий на него с воинствующим упрямством… Эдит кинулась к лежащей трубке.
Если бы грудь Винсента была из пластика, она бы треснула. Встретившись с чужим телом ударным сопротивлением, что-то надломилось внутри нее — даже не снаружи. Глубоко-глубоко, куда может дотянуться только голос собственной совести протяжным эхом. И этот несчастный телефон, который упал на пол и оказался загнан ловкой ногой в угол, предсмертно пикнул, обозначив раскол намного серьезнее, чем раскол корпуса.
Они смотрели друг на друга дикими от непонимания глазами, когда отшатнулись.
Винсент наконец сказал:
— Полиция ничего не сможет сделать. Он чертов синтетик. У синтетиков нет прав.
Не обратив внимания на «чертов», бессознательно и судорожно Эдит вцепилась в его руки.
— Тогда я сама помогу ему, я сама, обещаю, что все будет в порядке, — твердила она запальчиво. — Ты не можешь просто стоять здесь, зная…
— Я могу, потому что…
— Ты. Не можешь. Просто. Стоять. Здесь! — Винсент отшатнулся от пронзительного звенящего крика, застрявшего в перепонках, и лишь через длительные мгновения смог понять, что вообще сейчас происходит. — Тебе никогда не ломали ребра, — глухо произнесла Эдит, и теперь голос ее звучал со дна ее души — низкий и сорванный, — не выкручивали руки и не били по лицу только потому, что у тебя нет прав. Ради веселья. Ему больно и он беззащитен. А ты просто стоишь здесь, охраняемый законом и бумажками. Это несправедливо.
— На этом чертовом шарике нет справедливости, нет и никогда не было, пора уже понять это, Эдит. — Винсент ненавидел, когда метод твердой безапелляционной руки оправдывал свою необходимость, и в мыслях билось одно лишь «не отрекайся, только не отрекайся от меня, Господи…»
— Дай мне пройти и помочь ему.
— Ты знаешь, я не сделаю этого.
Эдит стояла напротив. Ее зрачки наполнял болетворный огонь, тихий-тихий, но язвящий, и этим самым огнем она прожигала насквозь. Она отвела взгляд, но лишь на секунду, за которую набралась смелости, чтобы поднять руку и уверенно, точно переполнена негодованием и бессилием, сжать в кулаке рубашку Винсента.
— Отключи мои чувства.
На лице Эдит не было и тени помутнения.
— Что?..
— Это мой выбор. Если чувствовать означает знать тебя таким, то я не хочу чувствовать. Отключи их.
Врезаться в стену, возводимую собственными руками все это время, прямо сейчас было не столько больно, сколько неожиданно и уничтожающе. Себя Винсент спрашивал: «как?», ее он спрашивал «зачем?», и ничто из этого не имело смысла. Потому что он не мог.
— Нельзя. Это… Просто нельзя. Господи-Боже.
— Почему? — Она смело подалась на него. — Потому что ты не видишь ничего дальше своей эгоистичности? Потому что сейчас ты скажешь, что мне нужно успокоиться? Я приняла решение, и если из всех прав у меня есть лишь это, то я хочу им воспользоваться. Сейчас.
Он был заведен так сильно, что через секунду-другую терпение рвануло бы и убило Винсента еще до момента его полного раскаяния. А он раскаивался, и голос вторил этому раскаянию, словно нахлебался его горлом.
— Я правда не могу этого сделать.
 Глаза Эдит расширились.
— Вы что-то со мной сделали, — с полувопросительной интонацией она вцепилась в него крепче. — Ты и тот мастер. Вы что-то со мной сделали?.. Сделали?
— Эдит. — Язык кольнуло сильное ощущение; наружу просилось так многое. Винсент имел власть, чтобы разрешить все это, но вместе с тем был почему-то необъяснимо слаб. Он облизнул пересохшие губы. — Мы ничего не делали с тобой.
— Тогда отключи. — Увлажненный солью и горечью, рот скривился. — Мои. — Напор мелькнул во взгляде. — Чувства.
Эдит готова был так жить, чтобы не знать чужого бессердечия. Винсент готов был умереть, чтобы оно у него и правда было.
— Я не могу.
— Давай же!
На мгновение Винсент прикрыл глаза. Губы зашевелились.
— Нет.
Винсент дернулся лишь раз — когда ладонь хлестко и больно опустилась на его щеку. Эдит не выглядела так, словно нечаянно сорвалась в горячке гнева, как бывает со всеми. Вторая пощечина, не менее резкая, вспышкой пришлась по другой щеке. Винсент почувствовал, как прострелило у него от скулы до виска, и это все, что он мог чувствовать.
Толчок в плечо — и дверь хлопнула раньше, чем он смог бы проронить еще хоть слово.
Его вела привычка. Привычка раздеться, повесить вещи в шкаф, смыть с себя пыль города. Такие доведенные до автоматизма мелочи были практически безотчетны. Сознание Винсента плавало неизвестно где. Он долго просидел на нерасстеленной кровати, не видя ничего, кроме точки в воздухе, за которую как-то сумел зацепиться.
Пожалуй, он давно заметил в Эдит революционное зернышко. Взращивая его всем тем, что так беспокоило ее в этом мире, она бы действительно смогла изменить многое. «Бумажка» не сделала бы ее другой, но дала бы возможности и стала бы панацеей для ее неугомонной до сопереживаний души. Но она никогда не просила об этом, ни разу не заикнулась о том, что нужно ей, словно терзающие ее проблемы или вопросы — саморазрешающийся пустяк. Она ни разу не говорила о том, что хочет права. Но обязательно заговорит, когда пока еще несмелое зернышко прорастет тонкими, но крепкими стебельками. С грустной усмешкой Винсент представил, как Эдит трудилась бы над лозунгом «Права синтетикам!» и выбрасывала бы плакат за плакатом, посасывая цветной фломастер, пока другим рука старательно выводила бы буквы, и не дай бог, чтобы хоть одна закорючка опять пошла вкривь.
Ее не было два дня. Возможно, Винсенту стоило отправиться искать ее, возможно, ему стоило сделать и сказать много вещей, но то, что они найдут друг в друге по итогу, когда снова увидятся, оправдывало это ожидание. Должно было оправдать. Решить что-то.
Но это не значит, что Винсент не беспокоился: он нанес визит в ту злосчастную неприметную подворотню и то ли с облегчением, то ли с уколом ужаса ничего не обнаружил; он спрашивал у соседей, не видели ли они кого-то похожего на «эту девушку», и только потом сказал себе: «Остановись». Потому что так бы сделала Эдит.
Третьего дня Винсент пребывал уже в относительном спокойствии. Часть этого спокойствия — пилюля, баночку которых он хранил на тумбочке возле кровати. Самые взрывные мысли не казались больше такими яркими и невыносимыми, они текли плавно и медленно, с остаточным отзвуком притупленной боли.
Вечером дверь в комнату тихо скрипнула. Эдит появилась на пороге серым призраком.
Одежда больше не напоминала красивое платье, надетое ею днями ранее. Белизна ткани была вымазана пыльными грязевыми разводами, волосы встрепаны, но это не то, все не то. Ее глаза были мокрыми от слез.
Она бесшумно подошла ближе, забралась на кровать с босыми ногами и положила голову на винсентову грудь. Ее дыхание мерно щекотало кожу сквозь футболку, и во всем ее виде читалась отчаянная нужда не быть одной.
Винсенту вдруг захотелось погладить ее по голове и сказать: «о чем ты думаешь, мой ангел? скажи мне, поделись со мной», но, наверное, хорошо, что он не умел читать мысли — на одной из них он бы просто повесился в извращенном акте отмоления грехов.
В руках Винсента от Эдит была только горестно-траурная, выеденная минорной обреченностью сторона, ложащаяся на худое лицо бледной тенью.
Рука, покоившаяся на футболке Винсента, бессильно сжалась.
— Я не сумасшедшая. — Дрожь голоса холодом хлынула вниз по его позвонкам, когда Эдит заговорила. — Не сумасшедшая, не… — Послышался усиленный вдох сквозь сковывающее горло рыдание. — Не сумасшедшая.
Странно, но Винсенту отчего-то полегчало, когда сдавленный шепот наконец свободно вышел из чужой груди, ложась в изломы его футболки.
Винсент мог спросить бы: «где ты была? что ты увидела там, в этом большом мире, которого я не хотел для тебя, оставшись с ним один на один?», но в этот момент все было перед ним. Почти все.
Он сам вздрогнул от своего вопроса:
— Ты когда-нибудь по-настоящему любила меня?
Дыхание Эдит замерло. Она слушала и слышала, но ее покрасневшие приоткрытые губы безучастно выдыхали остаток поверхностного вдоха.
К правильным вопросам приводят правильные мысли. Винсент не хотел больше думать.
Он положил ладонь на растрепанные грязные волосы и почти блаженно прикрыл глаза. Это единственное, что он мог сделать.
Проснуться с пустой головой было благословением. Ни мысли, ни рефлексии. Другая часть постели сохраняла немного тепла — они с Эдит так и заснули в тишине, близко друг к другу, а на самом деле несоизмеримо далеко. Ощущения притупились, но диссонанс нескольких прошедших дней пек грудь как болезненно угасающая лихорадка. Он не знал, что теперь делать, о чем им говорить, о чем молчать. Для начала хотя бы увидеть друг друга, да. Увидеть, посмотреть в глаза, спросить мысленно, все ли у них хорошо, потому что если нет — черт с ним, Винсент сделает все, все, чтобы как минимум дать понять, как сильно ему жаль. Впервые ему не нужно было напоминать о значении слова «гордость», чтобы без колебаний растоптать ее.
В соседней комнате Эдит не оказалось. В ванной — тоже. По утрам она обычно готовила лимонную воду и выходила погреться под августовским солнцем. Его доставалось нещадно мало теперь, когда осень уже дышала в спину.
— Эдит? — Его голос дрогнул.
Он спустился с лестницы. Коридор разделял его от входной двери, и Эдит сидела там — сидела на полу, прислонившись спиной к стенке. Винсент почувствовал, как холод змеей скользнул вдоль позвоночника и пунктирный тревожный ритм забился в голове, и едва заслышав шорох, Эдит резко притихла и дернулась в сторону — беззащитно и пугливо.
Винсент не мог сбоку разглядеть прикрытое взъерошенными волосами лицо, но Эдит издала невнятный рваный звук: не то стон, не то всхлип — и Винсент кинулся к ней с той стремительностью, с какой пикировала вниз его душа.
— Эдит.
Колени Винсента стукнулись о пол. Руки инстинктивно сжали напряженные плечи: под пальцами они были какими-то неправильными, съехавшими по наклонной, как покатая крыша, и каменными на ощупь. Косо вжавшаяся в плечи голова была склонена набок.
— Что случилось?..
Могло случиться так, что она чем-то расстроена, или что ее кто-то обидел, или что ей просто захотелось сидеть именно здесь, именно так, именно сейчас — могло случиться что угодно. Винсент продолжал бы верить и искать сотни причин, если бы он не увидел.
На него смотрел заплывший мутно-голубоватой пеленой глаз.
— Господи, — Он внимательнее вгляделся в то, что видит перед собой. Он тронул бледную щеку, и большой палец слепо ткнулся во влажное яркое пятно. — Господи…
Щека Эдит под правым глазом оставляла на его ладони аквамариновые следы. Они пахли смесью синтетического масла и настоящих слез, сама Эдит же пахла страхом, ужасом, он въелся в ее сгорбленную позу и дерганые оборонительные движения, и Винсент мог думать только о том, что, Господи-Боже, что это, как, как же это, почему, что, что же делать…
— Пожалуйста, скажи что-нибудь, слышишь? — Винсент начал судорожно гладить ее по щекам, пачкая пальцы. — Скажи что-нибудь. Господи. Все… все будет хорошо. Обещаю. Мы тебя подлатаем. Ты меня слышишь?
Эдит ничего не говорила, только надорванно тихо дышала, и один ее незамутненный чистый глаз смотрел в одну точку без движения. Ее губы слабо шевелились.
— Все хорошо. Все хорошо, давай просто поднимем тебя, помоги мне с этим, ладно? Пожалуйста, пожалуйста… — Винсент сжал губы, зажмурив глаза. Его голос сорвался в дрожь, руки от напряжения заболели мгновенно, а Эдит внезапно такая тяжелая, такая внезапно тяжелая, не помогающая ни на йоту, каменно-неподвижная со своими перекошенными плечами, непослушными ногами, покривившимся телом и застывший, как в приступе каталепсии.
— Давай же, давай. Вот так. Эдит, прошу… Черт!..
Винсента сковало отчаянием настолько, что воздух в горле застрял разрывным ядром, а сам Винсент — граната без чеки, и за пять секунд он срывается в бесконечное безумие, потому что слишком непонятно, слишком тяжело, и он почти воет, когда безвольное тело просто повисает на нем. Они едва не упали вместе. Эдит с глухим стуком приземлилась на пол, как сломанный болванчик. Новый густой ручеек стек по ее щеке.
Винсент переводил дыхание, задирал голову кверху, смаргивая слезы.
— Ничего, ничего страшного, — приговаривал он. — Мы что-нибудь придумаем. Всегда можно что-нибудь придумать. Только потерпи, потерпи.
Рот Эдит снова скривился в рыдании.
— Все хорошо, Эдит. Ты со мной. — Винсент крепко сжал ее холодную руку, а другой достал из кармана мобильный.
Итан ответил. Ответил спустя несколько адски длинных гудков.


*Энди Уильямс — американский певец и актер (03.12.1927—25.09.2012).
*Фраза из пьесы Уильяма Шекспира «Король Лир» (перевод Б. Пастернака)