День, длиною в Тысячу Лет

 День, длиною в Тысячу Лет

Он затянул крепление фонаря на стойке, отошёл на шаг, критически оглядел конструкцию и удовлетворённо хмыкнул. Затем, весело крутя ручку, начал подъём телескопической мачты.
Мощный прожектор пополз вверх, растворяясь в наступающей безлунной темноте.
Щелчок — фиксатор занял своё место.
Он хлопнул ладонью по металлу. Труба отозвалась гулким, надёжным эхом.
— Ну что ж, — сказал он вслух. — Зажжём бортовые.
Из зарослей донёсся шорох. Он улыбнулся: «боевая подруга» вернулась. Чёрная тень отделилась от тьмы, потёрлась о ноги, коротко мурлыкнула и скользнула к дому. К их крепости.
«А ведь когда-то помещалась в двух ладонях», — вспомнил он.
Какое доверие должен иметь хищник, чтобы позволять детям всё? Девчонки порой вытворяют с ней такое, что домашним кошкам не приснится в страшном сне. А она терпит. Облизывает их, оберегает.
А когда они всей семьёй в воде... Тошка, друг-дельфин, нарезает круги, взвинченный ответственностью. А на суше пантера места себе не находит — ходит вдоль кромки прибоя, пока «стая» не вернётся на песок.
Он мысленно поблагодарил Бога за этих друзей. Нет, не друзей — за семью.
Тихо, стараясь не шуметь, он вошёл в дом. Чёрная тень у порога лизнула ладонь — пост принят.
На цыпочках поднялся на второй этаж. Дверь в детскую была приоткрыта.
Вечная дилемма: к какой кроватке подойти первой? Жаль, нельзя раздвоиться.
Край одеяла у старшей свесился до пола. Он поправил его, едва касаясь губами щеки дочери, провёл ладонью по волосам.
Перешёл к младшей. Эта, конечно, лежала поперёк кровати, но укрытая. Он поднял её вместе с одеялом, устраивая удобнее. Ребёнок, не просыпаясь, обнял его за шею, потёр нос ладонью и продолжил свой бег во сне — ноги перебирали невидимую дорогу.
Скоро утро. Утро дня её рождения.
Он прижал это чудо к себе.
Нет большего счастья, чем твоё продолжение. Смысл жизни — сама жизнь. А содержание её — любовь.
— Вот ты где... — шёпот за спиной. Самый родной акустический след в мире. — А я думаю, где наш папа? Где моё солнце?
Она прижалась щекой к его плечу.
— С именинницей тебя, моя драгоценность. Моя родная.
Он уложил спящую дочь, поцеловал — как целуют святыню, — и, повернувшись, легко подхватил маму своих крошек на руки.
— Знаешь, — прошептал он ей, глядя в глаза. — Я боюсь больше всего на свете услышать от тебя, что тысяча лет счастья уже прошла...