Автобиографический этюд

Я уже работала в своей мастерской,арендовав небольшую комнату в общежитии - рисовала в компе эскизы печатей и штампов, логотипов и календари, пыталась сосредоточиться, а в голове хоть и крутились мысли о том, как теперь всё тянуть одной, ведь я была смертельно больна уже несколько лет, но Богу я доверяла. Да и в одну ночь, как меня скрутило от головы до пят - внутри стала другой: ужасы и страхи оставили меня, я стала неожиданно другой. Муж ушёл,когда лежала в больнице и забрал всех детей, и дом будто сразу стал гулким, пустым, словно эхо ходило по комнатам. Но я не сдалась: с помощью соседского парня Юрки, шустрого семнадцатилетнего парня, мне удалось забрать из сада больного старшего сына — он тогда весь горел, прижимался ко мне, и я чувствовала, как сердце сжимается от боли и нежности.

В моем доме, часто находили пристанище женщины, приехавшие подработать в нашем «городе стиля и ритма» — так я в шутку окрестил этот суетливый, вечно спешащий город. С рекомендациями от знакомых они появлялись на пороге, усталые, с чемоданами и надеждами, и я не могла им отказать. Так и жила: мастерская днём, приют дома, в квартире ночью.

Однажды я вернулась в три часа дня, ездила за лекарствами — а дома суматоха. Сын с температурой метался по кровати, лоб пылал, а Люба, моя постоялица, стояла посреди комнаты, белая как полотно, и тряслась от страха. Мне даже не на что было лекарство купить, пришлось в мастерскую ехать за деньгами, а потом в аптеку — кошелёк был пуст, а надежда только на то, что успею съездить отдать печать и получить хоть какие-то деньги.

— Люба, что случилось? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Тут мужик какой-то стучал, требовал открыть, кричал, что он хозяин! — пролепетала она, сжимая пальцами край фартука так, что костяшки побелели.

— А ты что?

— Сказала, что его я не знаю, а хозяйка запретила пускать незнакомцев. Попросила не стучать — мальчик с температурой лежит… А потом вдруг резко выключился свет. Я думала, сердце выскочит.

Я выскочила в подъезд, метнулась к соседскому Юрке — он как раз стоял у окна, глаза по пятаку.

— Юра, что тут творится?

Он махнул рукой в сторону щитка:

— Да дядя Раф тут ломился, потом с щитком возился, а потом… ну, в общем, снял с петель вашу металлическую дверь. Вот прямо взял и снял, будто это картонная коробка.

На шум вышла и наша пожилая соседка, баба Нюра — женщина с характером и острым языком. Глянула на Рафа, покачала головой и «ласково приголубила» его вслед такой фразой, что даже стены, кажется, покраснели.

Я оглянулась: дверей действительно не было. Только пустой проём, словно зев распахнутого рта. Баба Нюра и Юрка стояли рядом, смотрели на меня и ждали, что я сейчас расплачусь или закричу.

А я вдруг прыснула со смеху — нервно, отчаянно, но искренне. Потом, уже жалобно, развела руками:

— Вы же видели его? Ну правда, видели?

Те закивали, переглянулись.

— И вам его не жалко? Он же ниже меня на голову и тоньше! Как он, бедолага, вообще смог эту тяжесть тащить? Представляете, как он пыхтел, как потел… Но, хоть и смешно, жаль все-таки его. И как он такой маленький и худенький такую тяжелую дверь с нашего этажа без лифта нес? Мне его даже жаль.

И тут, как говорится, прорвало. В подъезде долго хохотали, не зло, кроме меня — смех звенел, отражался от стен, смешивался с эхом и делал страшную ситуацию смешной. Даже баба Нюра, которая обычно не склонна к сантиментам, хмыкнула и сказала:

— Ну, герой…

Люба, впрочем, смеяться не стала — собрала вещи и уехала со страху ещё до заката. А я стояла у пустого дверного проёма, смотрела на этот нелепый хаос и думала: ну вот, ещё один день в «городе стиля и ритма». И, странное дело, даже с этой бедой, с этой пустотой и этой смешной трагедией, я чувствовала — я справлюсь. Обязательно справлюсь. С Божьей помощью. Сына было жаль. И дверь надо было срочно поставить до ночи. Огромные деньги. 



Звонок. Незнакомый мужчина.

- Это ты моей дочке про Крест рассказываешь? Где дочь? Где она? И пошел по комнатам. Где она?

Я молчала, совсем не понимая, кто он и его дочь.

- Я тебя сейчас с окна выкину.

Я продолжала смотреть и подмечать за ним: ведет, как пьяный, шатается, но запаха нет. Зрачки не расширены. Кто этого артиста подослал запугать? Нет, не выкинет, это не его цель.Кто он? Больше грубостью и запугиванием на милиционера похож.

- Если через час я вернусь, и не найду дочь, я тебя выкину.

Он почему-то боялся подойти ближе, а я смотрела немигающим взглядом. Этому я когда-то тренировалась. А я молчала, ничего не отвечая.

И он словно споткнулся:

- Знаю, ты смерти не боишься и меня тоже.

Я его больше не встречала. А вот с дочкой, которая пришла поговорить, как-то узнав, где я, не  захотела с ней общаться, чтобы не было у нее проблем с папой. Чем ее, а она - инвалид слуха, обидела. Сожалею, но я по себе знаю, что-такое проблемы с родителями.


Влетает моя родственница — словно вихрь, только без праздничного блеска, скорее с грозовой тучей над головой. На руках у меня мой семи-восьмимесячный сын Артур, и на его худенькой ножке — гипс, будто крошечный доспех, который никак не вяжется с его беззащитной хрупкостью.

— Ты больше мне не родная. Отрекаюсь! — выпаливает она, будто швыряет слова, как камни.

«В который раз…» — мысленно вздыхаю я и начинаю тихо молиться: «Господи, дай сил не сорваться, не ответить тем же…»

— Ты — сектантка! И вчера пришла к моей сотруднице и представилась ей Светой!

— Это же… — пытаюсь вставить хоть слово, но поток её обиды сметает любые доводы.

— Ты мне не родная! — повторяет она, словно это заклинание, способное переписать прошлое. И уходит, хлопнув дверью так, что даже стены вздрагивают.

Я беру Артура, укладываю его поудобнее — стараюсь не думать о том, как мелко, почти незаметно, треснула его ножка, как непривычно тяжел этот маленький гипс. Потом зову Валю, соседку, и выкладываю всё подряд: и про полгода непонятной болезни, из-за которой я теперь хромаю и подолгу стоять не могу, и про то, что родственница этого будто не видит — или не хочет видеть. Рассказываю про бесконечные споры со «свидетелями Иеговы», про то, как я никогда к ним не ходила, а теперь ещё и сама заболела, дети малы, муж ушёл «приключения искать»… И про второго сына, который при няне залез на ступеньку спортивного инвентаря для старшего — а няня не доглядела.

— И кто на меня так зол, что оболгал? — шепчу я, и голос дрожит, как огонёк на сквозняке.

Валя слушает, не перебивая, только время от времени качает головой да подливает мне горячего чая — будто этим можно хоть немного отогреть продрогшую душу.

— Свет, а у тебя нет сестры-двойняшки? — вдруг спрашивает она, и в её голосе столько искреннего любопытства, что я даже улыбаюсь сквозь слёзы.

— Нет, Валь.

— Может, папаня родной нагулял? — шутит она совсем не зло, а так, по;соседски, чтобы развеять тяжесть. — Слушай, тут интересная история получается. Со мной работает одна — в один конец похожая на тебя Света. Глаза, фигура, рост — и обе верующие. Только она из секты. И надо же, даже имена совпадают! Вот что я думаю: если я, зная тебя, думала, что вы близняшки, то тем более мамина сотрудница решила, что это ты. Так что никто тебе не поверит, подруга.

И тут я вдруг чувствую, как тяжёлый ком в горле становится чуть легче. Не потому, что всё сразу стало хорошо, а потому, что рядом есть человек, который смотрит на эту нелепую путаницу и вместо осуждения предлагает простое, почти смешное объяснение.

Потом я увидела ту Свету. Нас и правда можно было бы спутать — если не знать нас по-настоящему. Только у неё в глазах застыл страх и какая-то глухая, тягучая депрессивность, она вся будто сжалась в комок, стала меланхоличной тенью. А меня болезнь изменила по другому: странным образом разбудила во мне что-то новое. Как потом батюшка сказал: «Стал просыпаться дизайнер». И правда: я вдруг начала подбирать одежду так, будто примеряю не платья, а новые жизни, стала одеваться словно модель, а мысли мои теперь кружились вокруг необычных сочетаний и деталей.

— Столько лет прошло, и никто не верит, — тихо говорю я Вале.

— А кто-то думает, что Бог покарал за ересь, — подхватывает она с той самой интонацией, когда ирония — это способ не дать обиде пустить корни. — Да ладно тебе! Ты этих горе-свидетелей столько раз на чистую воду выводила — помнишь, как ты им вопросы задавала?

И я улыбаюсь, вспоминая эти споры, где каждое слово было как маленький щит:

— Почему Иисус Христос сказал крестить во имя, а не имена, Отца и Сына и Святого Духа? Они сами назвали себя саранчой  в их журнале — в вашем понимании, войском Господа… Как вам такими называться? А в каком теперь году будет апокалипсис, последний год?

Эти вопросы звучали не как нападки, а как честный поиск истины, и теперь, оглядываясь назад, я вижу в них не злость, а ту самую упрямую надежду, что где-то есть место, где всё можно объяснить и понять.

А Валя смотрит на меня, прищурившись, будто оценивает не только мой новый образ, но и всю эту историю целиком, и говорит с доброй усмешкой:

— Знаешь, подруга, если кто-то и может распутать этот клубок недоразумений, так это ты. У тебя теперь не только дизайнер проснулся — у тебя терпение и логика, как у детектива. Давай разбираться. По порядку. И, может, даже с чаем и печеньем.

И в этот момент я понимаю: не всё потеряно. Есть Валя, есть Артур, есть эти нелепые совпадения и обидные ошибки — и есть я, которая, несмотря на хромоту, усталость и все эти бури, всё ещё может сделать шаг вперёд. Пусть и не спеша, пусть и опираясь на что-то надёжное. Но вперёд.
   
Из-за прогрессирующей болезни я всё ещё упрямо цеплялась за работу — будто если не выпущу из рук ручку, то и сама не рухну. Спина давно перестала быть надёжной опорой: предательски подгибалась, и я потихоньку сползала вниз, судорожно хватаясь руками за край стола, словно он был моим единственным якорем. А потом всё;таки падала на пол — тихо, без пафоса, будто так и надо.

При клиентах я изобрела свой фирменный трюк: упиралась локтями в стол, голову ложила на руку, приподнималась и улыбалась так лучезарно, будто именно в этой позе и раскрывается вся моя профессиональная харизма. И знаете, работало! Клиенты кивали, обсуждали дела, даже шутили про «удобную рабочую позу», и никто не догадывался, что за этой улыбкой прячется борьба с собственным телом.

Однажды я всё-таки не удержалась и рухнула. Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то в коридоре тикают часы. А потом в дверь вошёл очередной посетитель — и тут же вылетел обратно, будто его ветром сдуло. Наверное, подумал, что я… ну, в общем, что всё. Даже не остановился. Не помог. Просто исчез, как мираж. И в этом было что-то до смешного нелепое: будто я не человек, а сломанный механизм, который лучше обойти стороной.

Зато скорая приезжала с завидным постоянством — словно у них на меня был отдельный график. Каждый день, как по расписанию, ставили уколы, вздыхали, качали головами, но делали всё спокойно, по-деловому, и от этого становилось чуть легче. «Ну вот, сейчас полегчает», — говорил фельдшер, и в его голосе было столько будничного сострадания, что хотелось плакать и смеяться одновременно.

А я всё повторяла про себя слова из псалма 11: «Спаси меня, Господи, яко оскудело число преподобных». И вдруг, сквозь эту боль и усталость, до меня доносилось эхо из далёкого прошлого — голос тех мальчишек, что когда-то бежали за мной вокруг школы и кричали: «Ты сможешь, Света! Ты сможешь!»

И в эти минуты казалось, что их вера в меня — крепче любой опоры, сильнее любой боли. И я снова выпрямлялась — пусть ненадолго, пусть только на пару минут, — но выпрямлялась. Потому что если они когда-то верили, что я смогу, значит, надо и всё ещё могу с Богом.
-------------------------------------
Это было реально. И свою двойницу - в метре от себя увидела, а она - меланхолично смотрела внутрь и не видела никого вокруг у себя на работе, как такому поверить?
Меня реально считают свидетелем, перешедшем в православие. НО Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, ГДЕ ТЕ СОБИРАЛИСЬ! А ЛЮДИ: все равно узнают когда-то. И нет - я не в осуждение, а с юмором все это вспомнила. Такая вот юмористическая проза.