Потерянная жизнь

Тёплый майский воздух врывался в класс сквозь распахнутое настежь окно. Ребята сонно полулежали за партами, уставившись на тетрадные листочки, где виднелось у кого-то больше, у кого-то меньше второпях написанного текста. Писать изложение на последнем уроке не хотелось никому, но и портить себе триместровые оценки желания не было, поэтому все дружно пытались воскресить в памяти хоть что-нибудь из услышанного текста.
- Левый! Левый! Раз, два, три! Левый! Левый! Раз, два, три! - донёсся со двора звонкий детский голос.
Какой-то класс готовился к смотру строя и песни. В последние дни они маршировали почти без перерыва; практически на каждом уроке в раскрытые окна влетали бесконечные крики "напра-а-во!", "нале-е-во!", "кру-у-гом!", "строевым шагом вперё-ё-д марш!", а от всевозможных "Катюш", "Казаков в Берлине" и прочих маршевых и немаршевых песен, использовавшихся юными рядовыми, уже звенела голова.
Учительница русского, маленькая, торопливая женщина с жёсткими волосами цвета соломы, оторвалась от монитора и быстро взглянула на класс острыми карими глазами. Её звали Ирина Александровна, но все в классе (да и в других классах тоже), не сговариваясь, звали её между собой Иришкой. Почему-то именно эта вариация имени удивительно шла к её энергичным, порой суетливым движениям, резкому, немного невнятному голосу, который звучал то так громко, что у несчастных на первых партах начинала болеть голова, то так тихо, что на третьем ряду ребята вытягивали головы и переспрашивали друг у друга, что она велела делать.
- Включать второй раз? - спросила Иришка, оглядывая школьников.
Ответом ей послужило согласное мычание пяти-шести ребят.
Ирина Александровна вновь вернулась к компьютеру и принялась настраивать громадные колонки, которые она раздобыла невесть где специально для того, чтобы полностью воссоздать атмосферу экзамена.
- Ну, давай, работай, - негромко бормотала она, безуспешно возясь с чёрным шнуром.
Несмотря на то, что в первый раз колонки работали отменно, сейчас их как будто тоже размарило весенее солнышко, сонная атмосфера седьмого урока, и работать они никак не хотели.
- Если сейчас не включится, буду сама читать, - сказала Иришка, не отрываясь от хитросплетений компьютерных технологий.
Внезапно колонки ожили.
- Напишите сжатое изложение, - произнёс хорошо поставленный женский голос, заставив ребят навострить уши и приготовиться записывать. - Объём изложения - не менее семидесяти слов. Учтите, что вы должны передать смысл как каждой микротемы, так и всего текста в целом. Пишите изложение аккуратно, разборчивым почерком.
К концу этой давно выученной всеми фразы пик всеобщего напряжения достиг предела, но колонки внезапно умолкли. Через пару секунд в глубине класса начались смешки.
- Конец! - прошептал кто-то, кажется, Варя Даньшина, обращаясь к подругам на парте спереди.
- Хорошее изложение, - улыбнулась Оксана, обернувшись к своему ряду (она сидела на первой парте).
- И что? Всё, что ли? - лицо Иришки перекосилось в каком-то комедийном смешении непонимания и раздражения.
Она ещё понажимала на какие-то кнопки, отсоединила и вставила обратно шнур, но колонки упорно молчали, будто проникнувшись глубоким презрением ко всему этому старому классу с облезлыми, разрисованными столами и скучными, безразличными лицами ребят.
- Так, читаю сама, - решила наконец Иришка, отчаявшись дождаться чего-либо от компьютера.
Надев очки, она устремила взгляд на монитор.
- Война стала для детей суровой школой. Они сидели не за партами, а в холодных окопах, и вместо учебников и тетрадей...
Ирина Александровна читала довольно быстро. Быстрее, чем компьютерный диктор, как краем сознания отметили некоторые ребята, но делала гораздо большие паузы между абзацами, что было, пожалуй, ещё важнее. Все, склонив головы, беспрерывно строчили, стараясь не пропустить ни одной важной мысли.
Наконец, она кончила. В классе вновь воцарилось молчание, лишь на третьем ряду слышался чей-то шёпот.
- Рты! - бросила Иришка, не оборачиваясь. Шёпот прекратился.
Ребята снова принялись писать, теперь уже окончательную версию текста.
За окном громко запела какая-то птица. Её не слишком красивый, но сильный и свободный голос навевал мысли о лете, скором окончании учебного года, и хотя у девятиклассников, как они любили шутить, не было лета, у них были экзамены, ребята старались не думать об этом уже успевшем всем набить оскомину ОГЭ, к которому они готовились с самого сентября.
Со двора, постепенно усиливаясь, вновь донёсся голос неизвестного маленького командира. Как видно, строй приближался к окнам кабинета.
— Песню-ю запе-е-вай! — по-военному растягивая слова, прокричал мальчик.
Шагающий отряд взорвался общим пением, мгновенно разорвавшим тишину класса. Пели они, кажется, "Идёт солдат по городу", но компенсировали отсутствие голоса такой нарочитой резкостью, что эта всем известная весёлая песенка о любви звучала подобно какому-нибудь немецкому маршу времён Второй Мировой. Медленно сливаясь с обычными уличными звуками, песня утихала вдали. Наконец, она совсем оборвалась и откуда-то издалека вновь послышалась знакомая команда "Левый! Левый! Раз, два, три!".
Класс опять погрузился в тишину. Среди ребят постепенно начало возникать деление: одни уже закончили писать и теперь лишь внимательно перечитывали текст, подправляя кое-где коряво написанные буквы, другие же, окончательно уверившись в своей неспособности получить хотя бы "3", тоскливо глядели на практически пустой листик и уже представляли, как, открыв сегодня дневник.ру, увидят там новую красную оценку. Счастливчики, шестым чувством угадавшие, что сегодня будет какая-то письменная работа и взявшие с собой два телефона, с затаённой радостью прятали в карман драгоценное устройство списывания, насторожённо косясь на Иришку, на столе которой были навалены смартфоны их менее удачливых одноклассников. Некоторые все ещё писали, задумчиво поглядывая в потолок, будто надеясь прочитать там нужный им текст, а кому-то и вообще было глубоко безразлично на всё это изложение, Иришку, её уроки, да и на школу в целом и они безмятежно спали, укрывшись за сидящими спереди одноклассниками.
— У вас осталось пятнадцать минут, — сказала Ирина Александровна, взглянув на висящие на стене часы.
— Можно уже сдавать? — спросил кто-то.
— А ты всё проверила? — отозвалась Иришка.
— Да, — ответила темноволосая девочка со второй парты третьего ряда.
— Ну, сдавай.
Девочка взяла свою работу и направилась к учительскому столу.
— Маша! Сдай и моё тоже, — шёпотом окликнули её сзади.
Маша обернулась и ей сунули ещё несколько листков, которые она отнесла Ирине Александровне и положила ей на край стола.
Иришка ответила на это каким-то согласным мычанием, продолжая заполнять что-то в дневнике.ру.
Вернувшись на своё место, девочка подпёрла голову руками, тупо уставившись на тёмно-зелёную доску с грязными меловыми разводами. Эти разводы всё время выводили из себя чистоплотную до нельзя Иришку, но почему-то неизменно образовывались, сколько бы дежурные не тёрли эту старую, многострадальную доску, оставшувшую здесь, как и почти всё школьное оборудование, ещё с советских времён. Возможно, дело было в воде, которая всегда по цвету напоминала цеметный раствор, а может быть, пора было менять тряпку.
На той же стене по углам висели две камеры. Их, вроде как, включали на время проведения экзаменов, но первое время ребята всё время боялись, что они работают постоянно и снимают всё то, что они говорят и делают. Даже сейчас, когда некоторые взяли моду говорить о политике, власти, Путине, войне на Украине, после подобных разговоров ребята часто смотрели на эти камеры и шутили что-то вроде:
— И вот сейчас окажется, что всё это время эти камеры работали...
— Да, и сейчас сюда вломятся ФСБшники...
— И все мы окажемся в сизо...
Естесственно, никто ничего не боялся: всем было ясно, что камеры не работают, да даже если бы они и работали, вряд ли бы за ними постоянно следили, а даже если бы и следили, никто бы не стал вызывать ФСБ из-за разговоров каких-то школьников, а если бы и вызвали, очень маловероятно, что они бы что-нибудь кому-нибудь сделали... Но все эти бесконечные цепочки "если бы", которые должны бы были обнадёживать ребят, лишь вселяли в них скуку от осознания своей полной защищённости, безопасности, свободы... Им так отчаянно хотелось верить, что вот в этот самый момент сюда правда могут ворваться ФСБшники и обвинить их в чём-нибудь, и отправить в тюрьму или куда-нибудь ещё, только подальше от этой нудной, всем надоевшей школы, скучных уроков, бесконечных списываний, договоров с учителями и вечных мыслей о том, какими хитроумными путями исправить триместровую оценку... Но ФСБшники не появлялись, да и не могли бы появиться, что не мог не понимать каждый из ребят.
Минутная стрелка медленно двигалась по своему вечному пути. Она уже слегка перевалила через отметку "без пяти минут три" — момент звонка с седьмого урока, но все давно знали, что часы в кабинете Иришки спешат минуты на две-три, поэтому никто не удивлялся. Те, кто уже закончил, начали по-тихоньку собираться, нетерпеливо поглядывая на часы. Те, кто писал, занервничали, слыша лёгкий шум вокруг — верный предвестник скорого звонка.
Наконец, протяжный, скрипучий звонок пронёсся по коридорам.
— Урок окончен, — по привычке сказала Иришка, а потом, оторвавшись от проверки чьих-то тетрадей, добавила уже сознательнее, — Листочки мне на стол!
Ребята закопошились у парт, складывая вещи, взваливали на спины рюкзаки. Некоторые торопливо что-то дописывали; их друзья, пользуясь всеобщим шумом, пытались им что-то диктовать почти в полный голос, однако те нервничали, спешили и не могли ничего понять.
Даша надела портфель и направилась вместе с толпой одноклассникам к своему классному кабинету, то есть, к кабинету их классного руководителя. Там, как всегда, ещё сидели какие-то дети; у доски уныло маячил зашуганый мальчик, беспомощно сжимая в руке кусок мела. Татьяна Владимировна всегда задерживала классы: если повезёт — на две-три минуты, а порой почти на всю перемену, которые и без того были невелики. Ещё одной её отвратительной чертой была плохая нервная система, следствием которой явилась привычка кричать на всех по самым ничтожным поводам, а если и не кричать, то говорить с таким нажимом, что у всякого собеседника, включая других учителей, в душе оставался неприятный осадок. Даже из кабинета Ирины Александровны, который находился рядом, можно было порой услышать её крики на какой-нибудь класс, и тогда ребята неизвестно от чего хихикали, а Иришка, слегка морщась, будто от зубной боли, закрывала дверь. Самое странное в этой ситуации было то, что такие разные по характерам Татьяна Владимировна и Ирина Александровна неплохо ладили между собой, всегда дежурили вместе, и их часто можно было застать за обсуждением каких-нибудь ребят, а точнее, за выявлением у них всевозможных недостатков. Может быть, причина была в близости их кабинетов, а также в каком-то чрезмерном желании контролировать всех и вся, присутствовавшем и у эмоцианальной, энергичной Иришки, и у сдержанной, ядовитой Татьяны Владимировны.
— Ну, вот, опять ждать, — сказала Лида, подходя к Маше и мельком заглядывая в кабинет. Оттуда на них с каким-то равнодушным унынием глядели некоторые ребята с крайнего ряда. — Зачем она постоянно всех задерживает?
— Вот именно, неужели ей самой не надоело? — с готовностью отозвалась Маша. Она училась довольно старательно, всегда слушала учителя на уроке и из-за этого особенно дорожила переменами, когда можно было отдохнуть и подумать о чём-нибудь своём.
Татьяна Владимировна с крайнем надрывом, могшем, казалось, в любой момент перейти в крик, пыталась донести что-то до мальчика у доски. Сам мальчик не был виден Маше с Лидой, но его душевное состояние можно было понять без труда: смесь ощущения своей тупизны, чувства вины перед одноклассниками за то, что вынужден их задерживать, желания самому поскорее уйти домой и непреодолимой антипатии по отношению к Татьяне Владимировне, которая и являлась причиной всех этих несчастий.
Наконец, в кабинете началось явное движение. Ребята начали складывать вещи, вставать из-за парт; в классе поднялся негромкий говор.
— Ну, всё, кажется, — сказала Лида.
Чужие дети начали по очереди выходить из кабинета. Они тянулись нескончаемой вереницей, а Маша с Лидой и все остальные стояли по обеим сторонам двери, ожидая, когда этот людской поток наконец иссякнет.
Татьяна Владимировна что-то громко выясняла с кем-то из ребят насчёт его домашней работы. Необъятная в длину и ширину, с длинными грязно-серыми волосами и будто застывшими глазами, она и вид имела действительно ужасающий.
Девятиклассники, продравшись, наконец сквозь толпу выходивших, столпились у шкафов с одеждой.
— Молоко не забудьте! — громко напомнила Татьяна Владимировна, когда первые ребята уже потянулись к выходу. — Миша, ты взял молоко?
— За меня Коля возьмёт, — на ходу ответил Миша.
— Ну, вот ты сначала его возьми, а потом отдай Коле, — немедленно отозвалась Татьяна Владимировна.
Миша нехотя развернулся и направился к коробке с молоком, которое сам же и получил сегодня на большой перемене.
Там шла делёжка полным ходом. Большинство ребят молоко не пили, а потому в лучшем случае отдавали его кому-нибудь, а чаще всего просто не вспоминали о его существовании. Несколько же человек очень любили этот продукт и брали его за всех своих приятелей, а также и всё то, что оставалось в коробке. Часто они наглели до того, что не оставляли молока даже тем, кто, как и положено, брал строго один пакетик, впрочем, тех это не особо расстраивало и добиваться справедливости они не начинали.
Взяв свои куртку, сменку и пакет молока, Маша направилась к выходу, по дороге попрощавшись с Лидой. День выдался тяжёлым, и настроение у девочки было подавленное. А дома ещё делать гору уроков, решать варианты ОГЭ... Даша была довольно усидчивым и трудолюбивым человеком. Ей нравилось работать на даче, вскапывать грядки, сажать и поливать растения. Она неплохо шила, умела вязать и вышивать. Ей доставляла какое-то неизъяснимое удовольствие коллективная работа, когда каждый чувствует себя частью общего дела, пусть и такого небольшого, как, скажем, рагрузка книжного шкафа, но имеющего определённый смысл. Но школа, по её мнению, была чем-то совершенно иным. В уроках и домашних заданиях не было смысла. Ну, какой может быть смысл в том, чтобы списать из ГДЗ задачу по физике? Или вбить в переводчик какое-нибудь очередное бестолковое письмо английскому другу и переписать в тетрадь перевод? А ведь на всё это нужно время и, порой, немалое, за всё это ставят оценки, а они очень важны. Маша уверенно шла на красный аттестат, но порой была противна сама себе своим абсолютным незнанием и непониманием большинства предметов: географии, химии, физики, истории, биологии, с недавнего времени — геометрии... В то же время, она, как отличница, умела мастерски находить ответы ко всем самостоятельным и контрольным, пряча телефон от учителя, умело изменяла решения из ГДЗ, чтобы можно было подумать, что она решала это сама. Впрочем, Маша даже не была уверена, есть ли учителям разница, списала она домашнюю работу или нет. Но по-любому, во всём этом не было ни толики смысла — лишь пустая трата времени.
Пребывая в подобных мыслях, девочка вышла на улицу. Как обычно, знакомый уличный шум приятно освежил её сознание. Ей нравилось неторопливо идти куда-то, дышать свежим воздухом, наблюдая за спешащими вокруг неё людьми. На улице уже было совсем тепло, и она даже не стала надевать куртку. По широкой пыльной дороге со всех сторон от неё группами или в одиночку тянулись толпы школьников. Одни оживлённо разговаривали, радуясь окончанию учебного дня, другие не отрывали глаз от телефона, каким-то чудом не натыкаясь на прохожих, третьи брели с понурым, усталым выражением, видимо, сильно измучившись за день. Постепенно ребята расходились в разные стороны: кто-то ушёл к подъездам, кто-то направился к арке, ведущей во дворы, а многие просто сворачивали на узенькие дорожки, отходившие влево и вправо от главной.
Маша была одна из немногих, кто жил довольно далеко от школы — через несколько остановок, поэтому она ещё долго шла прямо, пока эта импровизированная школьная дорога не упёрлась в настоящую, асфальтовую, и затем пошла по ней. Теперь, когда первый эффект от улицы начал проходить, девочка опять стала погружаться в апатию. "Зачем только нужна вся эта школа, уроки? — думала она. — Мы ведь перестали учиться уже классе в пятом! Сейчас даже вряд ли кто-нибудь скажет, какую мы тему проходим... по географии, допустим, или по химии... Нет, ну по химии Оксана скажет, она же её сдаёт... да и то только потому, что она в "Орион" ездит и там ею занимается! А зачем мы тогда в неделю два урока химии по сорок пять минут отсиживаем? Да если бы это только с химией, а то какой предмет ни возьми, везде одно и то же! Ну, Иришка с ТВ ещё, может, куда ни шло, а остальные..."
Маша может быть, ещё бы подумала что-нибудь про остальных, но тут её из мыслей вырвал какой-то страшный скрип и чьи-то крики, кажется, ругательства. Девочка встряхнула головой и мгновенно огляделась. Ещё секунда — и она бы уже не успела этого сделать, потому что к своему изумлению и ужасу Маша обнаружила, что стоит на проезжей части, и слева, шумно, запоздало тормозя, на неё несётся какой-то белый автобус. "Нужно бежать назад," — мелькнуло в голове девочки, но эта мысль так и застряла где-то в верхних слоях сознания, не успев привестись в исполнение. Ещё мгновение, и Маша сквозь горячую завесу паники, в которой голова утонула как в кипящей лаве, различила сантиметрах в двадцати от себя выпуклые, равнодушные фары и белый, грязноватый перед автобуса... А дальше тело пронзила дикая боль, и разум накрыла темнота.