05. Чёрная метка

--- --- --- Предыдущая глава: http://proza.ru/2023/11/08/1178


* * * Не страшно остаться с пустотой наедине. Страшно понять, что ты с ней не один. * * *

Слухи о забастовке учителей не оправдались, и на этот раз учебный год начался строго по плану. Впрочем, первый месяц, как обычно, оказался перенасыщен праздниками, и к занятиям всё равно никто не относился всерьёз. Сначала прошёл еврейский Новый год Рош-а-Шана, затем Судный день Йом-Кипур, а впереди уже маячила неделя каникул на Суккот.

Раньше Вера любила сентябрь именно за это чередование школы и выходных, общения с друзьями и внезапной свободы. Но теперь сверстники казались ей инфантильными и неинтересными, а Лиза с Аней проводили всё больше времени вдвоём, оставляя её в стороне. Лиза и раньше умела не подпускать к себе тех, кто ей не нравился. Достаточно было вспомнить, как она оставила Орли на пороге. Постепенно Вере начало казаться, что такая же невидимая дверь закрывается и перед ней самой.

Саша, напротив, по-прежнему писала почти каждый день, присылала картинки и иногда приезжала проведать Галину. Взрослые считали это заботой о тёте, но Вере нравилось думать, что хотя бы часть каждого визита принадлежала ей. Разговоры о всякой ерунде легко затягивались, и тогда уже не оставалось сомнений, что кузина в самом деле успела соскучиться. Но даже эта связь не могла заменить близости с Лизой и Аней, которой в жизни Веры становилось всё меньше.

Зато всё лето она училась преодолевать страх. После разговора с Орли трусость казалась самым тяжким грехом. Начинающая целительница умела лечить, но пасовала перед настоящей болезнью. Значит, этого было мало. Нужно не просто чувствовать, где правильно и неправильно, но ещё и не бояться пропустить через себя то, что пугает остальных. Вера повторяла эту мысль так часто, что со временем она стала похожа на правило.

Метка на пальцах превратилась в ежедневное испытание новой храбрости. Чёрные линии давно перестали быть случайными полосками на подушечках. К сентябрю они покрыли указательный палец тонкими прожилками, похожими то ли на трещины в стекле, то ли на застывшие молнии, и перешли на тыльную сторону ладони. Другого человека такое, наверное, испугало бы. Вера же видела в этом доказательство. Узор не болел, не воспалялся и отзывался покалыванием только во время магических экспериментов. Значит, это была не болезнь, а развитие способностей. Для любопытствующих годилось объяснение про временную переводную татуировку. В интернете встречались рисунки и страннее. Там же попадались всё новые обряды, которые хотелось испытать.

Лучшим временем для таких опытов оставалась ночь. Дождавшись, когда Галина заснёт, Вера забирала из её комнаты одеяло, уносила к себе и раскладывала на нём нужные предметы. Сначала только на одну ночь, потом ещё на одну, а со временем без него уже не обходился ни один ритуал. От ткани всё ещё пахло её шампунем и чем-то тёплым, почти защитным. Рядом с этой украденной частицей мамы было легче убеждать себя, что страху тут не место.

Одеяло служило неизменной основой каждого опыта. Единой методики пока не сложилось, поэтому остальные предметы использовались в разных сочетаниях. В дело шли чашка с водой, восковой комок, бумажный журавлик, свеча и блюдце со щепоткой соли. Перед началом Вера шептала дедушкино «приди и сохрани», потом пыталась, как учила Орли, поймать волну и почувствовать, где тянет не туда. Иногда кланялась пустоте, потому что с тем, что сильнее тебя, лучше быть вежливой. Ответа никогда не было, зато Пирош словно принимал это за приглашение и охотно вмешивался.

У него вообще появилась новая привычка затаиваться в её комнате. И когда казалось, что вот-вот что-то получится, он выскакивал как чёртик из табакерки и сбивал весь настрой. Запрыгивал на кровать, ложился поперёк одеяла, хвостом смахивал журавлика, лапой разбрасывал соль и пытался утащить вспомогательные предметы. Несколько раз кот усаживался прямо на тетрадь и смотрел на Веру так, будто именно она мешала ему разобраться в происходящем.

- Ты мешаешь, - шипела Вера, оттаскивая рыжее тело в сторону.

Пирош, конечно, не отвечал.

В эту ночь он тоже начал с попытки испортить всё сразу. Сначала устроился на одеяле, потом потянулся лапой к воску, обнюхал блюдце с солью и чихнул так громко, что Вера едва не задула свечу от неожиданности. Она уже приготовилась снова стащить его с кровати, но кот вдруг замер.

Неподвижность оказалась страннее любого вмешательства. Пирош сидел на самом краю, вытянув шею, и смотрел в дальний угол комнаты так пристально, будто там кто-то стоял. Вера проследила за его взглядом. Там не было ничего. Ни пыли в лунной полосе, ни жука на стене, ни тени от занавески. Только голая стена возле шкафа.

- Да что ты там увидел? - прошептала она.

Чёрные прожилки на руке вдруг потеплели. Покалывание поднялось от указательного пальца к тыльной стороне ладони, тонкое и уверенное, словно невидимая нить натянулась в ответ на её попытки. Из горла Пироша донеслось низкое глухое рычание, совсем не похожее на обычное кошачье недовольство.

Вера замерла. Внутри шевельнулось предвкушение, острое и почти радостное. Что-то происходило. У неё действительно получалось. Пустой угол больше не казался пустым. Вера смотрела туда и впервые понимала: оттуда тоже смотрят.

Пирош опять всё испортил. Он кинулся на едва шевельнувшуюся руку и полоснул когтями прямо по чёрной отметине.

* * *

Для Самигины чёрная отметина проступала чёткой щелью, а всё остальное вокруг тонуло в мутной дымке. Тепло, страх, упрямство, отголосок угасающей женщины в украденной у неё ткани и слишком громкое желание быть нужной. Кому принадлежала оболочка с этим разрезом, оставалось неважным и неясным. Человеческие тела становились различимы только после долгого привыкания к миру Гайя, а демонесса ещё слишком часто соскальзывала обратно в глубину. Зато сам проход был ясен.

Он манил темнотой, которая была не цветом, а направлением куда-то внутрь. Оттуда тянуло избранием, застарелым угасанием и чем-то родственным: глухим конским напором, знакомым не по форме, а по самой природе движения. Такие проходы не запирали путь и не охраняли себя. Они существовали особым образом и не были приспособлены для тех, кто пытался войти грубо.

По краям щели шевелились тонкие отростки, похожие на ресницы хищного растения или щупальца медузы. Потянувшись к ним слишком жадно, Самигина сразу потеряла несколько нитей присутствия. Эти края не ранили. Они рассеивали. Оборванные волокна унесли с собой часть обретённой плотности, и мир Гайя отдалился. Исчезли дрожание свечи, вязкая привязанность, оставленная в ткани, и вкус живого упрямства.

Пришлось отступить глубже и собрать остатки себя. Это раздражало. Чтобы удержаться у поверхности, требовалась подпитка, но до неё ещё нужно было дотянуться. Слишком грубое внедрение могло обернуться потерей всего собранного, а без этого демонесса уже не сумела бы приблизиться снова.

Больная хозяйка дома питала Самигину лучше остальных. Её тело медленно отпускало жизнь, и сладкий распад просачивался наружу сам, без приглашения. Через неё жилище должно было открываться легко, но в самом доме не находилось ни одной настоящей бреши. Разрез в чужой руке обещал больше. Не тепло через стену, не крошки угасания, а вход. Узкий, коварный, ведущий к силе изнутри.

Вот только мешал кот. В человеческом слое он был мягким. В этом и заключалась его слабость. В мире Гайя его можно было взять за шкирку, вышвырнуть из дома, запереть, ранить, а ещё лучше сразу убить. Но у Самигины пока не было там ни рук, ни власти.

В её собственном слое кот не имел ни пушистой шерсти, ни крепкой брони. Он просто был. Там, где он находился, плавные связи между Астралом и Гайя становились ломаными, жёсткими и угловатыми. Присутствие демонессы неловко цеплялось за невидимые изломы и рвалось само, едва приблизившись к ауре животного. Одним своим существованием кот делал мир колючим и враждебным.

Тратить себя впустую Самигина не любила. Сейчас особенно. Проход сам тянул внутрь, а его носительница притворялась бесстрашной так старательно, что это становилось почти приглашением. В ней трепетал страх. Его придавили волей, но не вывели наружу, и от этого он стал только гуще. Сверху терпкой коркой лежала свежая, плохо затвердевшая гордость. Девочка запрещала себе дрожать и называла это силой.

Усмирив жадность, демонесса собрала ещё немного жизненной энергии. Отделила от себя тонкую струю подвижной плотности и направила между шевелящимися краями. Осторожно, почти без напора, чтобы проходу было не за что зацепиться. Струя гладко проскользнула внутрь и устремилась к сознанию человека. На одно мгновение мир Гайя обрёл цвет, и Самигина увидела комнату глазами носительницы.

В тот же миг когти кота полоснули по отметине. Мир Гайя захлопнулся, оставив по ту сторону значительную часть бесценной силы.


-- --- --- Следующая глава: http://proza.ru/2025/10/20/982