Баба

 
          Маргарите было шестнадцать лет, когда умер её дядя. Тогда все решили, что её опекуном станет пожилой мужчина, не родственник, а бывший муж её тёти по отцу. Сергей, так его звали друзья, а Маргарита звала дядя Серёжа. Он был серьёзным, в меру усидчивым и имел вес в обществе. Сергей Тимофеевич не любил «баб», так он выражался о женщинах с неустойчивым характером.
— Говоришь одной, — признавался он другу, — не лезь в чужое дело, там тебя не просят, уймись, нет же, залезет, ещё как…
Это он рассказывал про бывшую жену. Она ему надоела не потому, что «позорила» его в обществе, а потому что не слушала никогда мужа — устраивала истерики и возносила проклятья в его сторону. «А надо было ей просто дать пощёчину и истерика бы прекратилась, — говорил себе Сергей Тимофеевич, но на жену руку никогда не поднимал. Однажды рука «зачесалась», но это уже целый рассказ выйдет, он его расскажет своей милой племяннице, которую по-прежнему считал своей родственницей и даже после громкого развода с женой.
— Знаешь, — говорил он Маргарите в воспитательных целях, — когда мужчина излагает мысль, лучше помолчать: все слушатели молчат, но только не твоя тётя. Если только замечу в тебе такую черту, подумаю, я плохой воспитатель — не привил правила хорошего тона.
Марго молчала не потому, что сказать было нечего, просто её никто не слушал с детства. Родителей не стало, когда девочке было два года и её отдали на воспитание в чужую семью. Потом сжалился дядя и забрал ребёнка на воспитание. Девочка уже замкнулась в себе и только кивала на замечания взрослых. В четыре года она уже не была ребёнком: надо было взрослеть быстро, чтобы успеть за замечаниями взрослых. Командовали все — от родителей (она не знала, что они не родные), до их повзрослевших дочерей. Одна из них назвала девочку «замарашкой», и пошло: «Грязнуля, иди, покажу тебе, как надо умываться, — и тёрла ей лицо мочалкой до боли, девочка плакала, — вот теперь чисто».
— Что, непривычно быть чистой? — спрашивала другая сестра, когда видела заплаканное лицо «сестрички» (так её называли только в шутку.
Новые родители не любили девочку и не видели, как она растёт, только приказывали. Отругали за платье, из которого она выросла, и с обувью была та же проблема. Деньги полагались опекунам, и они их получали, но: «Расходы были большие, поди упомни, на что ушли», — говорили они дяде Маргариты, который приехал её проведать и увидел бедственное положение племянницы.
— Забираю, — сказал он как отрезал после всех излияний опекунов.
«Как ребёнок мог навредить им, она же маленькая. С их слов она и непослушная, и лживая девочка, грязнуля и ломает игрушки. Что только я ни услышал об этом ребёнке — впору девочку сажать в тюрьму. А я ещё не слышал ни одного слова от неё: ни лживого, ни правдивого, кивает и всё. «Ты говорить умеешь?» — спрашиваю. Кивает — умею». Дядя чуть не плакал, рассказывая это опекунскому совету. Теперь опекунство переходило к нему. Один только вопрос задали: «Почему сразу не взяли ребёнка?» Он честно ответил: «Не хотел». Хотя были обстоятельства, которые этому не способствовали.

Двенадцать лет Маргарита жила в тиши и заботе. За ней не наблюдали, замечаний не делали, но гувернантка вела собственную воспитательную линию, и девочка начала улыбаться. Дядя восхищался племянницей: до чего красивой девушкой она стала. В доме немного было гостей, все родственники в основном, но преображение заметили — красавица выросла. Дядя сильно болел и умер внезапно: ходил, смеялся и вдруг умер, сердце остановилось. Маргарита переживала молча, не рыдала, только ждала, кто следующий будет её опекуном? Дядя Серёжа? Она так этого хотела: он такой добрый.
И вот, дядя Серёжа взялся за дело, воспитывать племянницу. Рассказал историю расставания с её тётей, после которой он обещал себе больше не жениться, никогда.
— Однажды мы с женой, — рассказывал он Маргарите, — пошли в гости. Там её уже знали. Мои друзья, не буду рассказывать, как мы познакомились, принимали нас с распростёртыми объятиями. Хлебосольные и приятные в общении — и что же не пойти? Пошли. Приходим и моя жена, твоя тётя, выдаёт при всех: «Как у вас чисто, вы к нам приходите: как заходит этот, — пальцем мне в бок, — на полу грязь, и нет бы вытереть ноги при входе, так нет же», — рассказала, какой я неряха, с таким жить, только мучиться. Ну ладно бы это — потом, перед тем как сесть за стол, говорит: «Вы ему лучше солите, ему всё мало: я же не солю». А за столом рассказала долгую историю, как я с её котом праздник ей сорвал. Я с котом! А было так: я потянул скатерть, чтобы лапа кота не касалась моей тарелки. Он такое любит: брать со стола, что приглянулось. Вот такая морда, — он показал племяннице морду с суповую тарелку, — и лапы, — он поискал, на что бы положиться в показе, махнул рукой, — на пол стола, если вытянется, доставал. Я сдерживал как мог его могучую лапу, но лучше бы послушался и отдал. У нас гости, у жены именины, а кот удержу не знает: ему в нашем доме всё можно. Жена говорит: «Ты погладь его, отстанет». Я возражаю: «Голодную тварь гладить?» Жена говорит: «Он ел». Я сдерживал натиск кота минут пять, и, не помню кто, шаркнул ногой под столом. Я оглянулся на соседа и не уследил за скатертью, ослабил хватку, так сказать. Кот поперхнулся от страха, схватился за скатерть вместо меня и попятился. Супницу унесли только что и на скатерти тарелки и кое-какие закуски остались: ждали горячего. Вот это всё и покатилось на меня с котом. Он от грохота совсем обезумел, но скатерть держит, не отпускает и старается убежать поскорей. А я складываю тарелки так быстро, как успеваю, чтобы на пол не свалились. Вот это и было обозначено моей женой как сговор с котом с целью «Опозорить меня лично перед гостями». А кот вроде не при чём — это я «натренировал» его. Её кота я натренировал», — дядя Серёжа мотал головой, а Маргарита улыбалась, представляя эту картину. На её вопрос: «Этим всё закончилось, дядя?» Он ответил: «Нет, дитя моё. Мы ещё сидели за столом, как она, всё ещё не успокоясь, говорит мне: «Ну-ка потяни», — имеет в виду скатерть. «Маша, успокойся, никуда тянуть не буду», — говорю я ей. Вижу у неё истерика начинается, видно, все обидные моменты вспомнила.  «Ты тарелки собери, пока скатерть тянешь», — и хрясь(!) меня своей тарелкой по лбу, разбила конечно: тарелку, ну и лоб. Вот я с разбитым лбом и истеричной женой еду домой и кляну себя за мою уступчивость. Могу остановить, но не решаюсь. Развёлся с трудом, но развёлся. Не любила никогда моя жена и стала ненавидеть за потраченные на меня годы. Ты знаешь свою тётю, с виду даже спокойная, но «баба».

Рассказ натолкнул Маргариту на мысль, что дядя Серёжа хороший человек, и она стала доверять ему свои мысли. А в девятнадцать лет вышла за него замуж, ничуть не смущаясь его возрастом (всё же разница в тридцать лет).